Дочь Сатаны и ее история...

Сад Лилит. Поздний вечер Воздух был тёплым и густым, как свежий мёд. Он струился между старых розовых кустов, запутывался в ветвях гнилого дерева, целовал лепестки цветов, которые вопреки всему продолжали цвести здесь, в самом сердце Ада. Я лежала на груди у Люцифера и слушала, как бьётся его сердце. Ритмично. Спокойно. Надёжно. Этот звук был лучше любой музыки. Он проникал внутрь, поселялся где-то под рёбрами и укутывал теплом всё тело. Я чувствовала, как с каждым ударом уходит напряжение последних дней, как тают страхи, как растворяются тревоги. Его пальцы перебирали мои волосы — медленно, лениво, бесконечно нежно. Иногда они опускались ниже, касались шеи, гладили плечо, и тогда по коже бежали мурашки. Хорошие. Правильные. Те, от которых хочется закрыть глаза и мурлыкать, как довольная кошка. — Читай дальше, — прошептала я, не открывая глаз. — Про утёнка? — в его голосе звучала улыбка. — Про нас. Он усмехнулся — я чувствовала это по лёгкой вибрации его груди. Перевернул страницу. И продолжил: — «На другой день погода стала такая скверная, что даже утки говорили: «Ну и погода!» — но это их не останавливало. Они всё равно плескались в воде, ловили рыбу и радовались жизни. А маленький утёнок сидел на берегу и смотрел на них. Ему тоже хотелось плескаться, но он боялся. Боялся, что его прогонят. Боялся, что он недостаточно хорош. Боялся, что...» Голос Люцифера был низким, бархатным, убаюкивающим. Он лился в темноту вечера, смешивался с шелестом листвы и далёкими криками фениксов. Каждое слово падало в тишину, как камешек в воду, расходясь кругами. Где-то рядом шуршал газетой папа. Я слышала, как он иногда хмыкал — то ли над статьёй, то ли над нами. Иногда доносилось его бормотание: «Ну надо же...», «Ах вы ж...», «Шепфа всемогущий...». Но он не вмешивался. Держал слово. Огромное кресло, которое он материализовал специально для себя, стояло в трёх метрах от нашего пледа. В одной руке папа держал газету, в другой — бокал с чем-то тёмным и явно крепким. Очки для чтения съехали на кончик носа, делая его похожим не на Повелителя Ада, а на обычного уставшего отца, который просто рад, что его дети рядом. Я перевела взгляд на небо. Оно было тёмно-фиолетовым, почти чёрным, но звёзды горели так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Иногда одна из них срывалась и падала вниз, оставляя за собой светящийся след. Где-то там, за этим небом, был Рай. Где-то там была Ребекка. Где-то там была моя прошлая жизнь, о которой я почти ничего не помнила. Но здесь, внизу, был мой дом. — «...И тогда утёнок решился. Он подошёл к воде, зажмурился и шагнул. Вода оказалась тёплой. Она приняла его, обняла, и вдруг он понял: он не утёнок. Он лебедь. Самый прекрасный лебедь, какого когда-либо видел этот пруд...» Я улыбнулась и прижалась щекой к его груди плотнее. — Знаешь, — прошептала я. — А ведь это я была утёнком. — Ты? — в его голосе прозвучало удивление. — Ну да. Маленькая, неуклюжая, чужая. Подкинутая в коробке на порог замка. Ангел в Аду. Белая ворона. Утёнок среди демонов. — А теперь? Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В темноте они светились мягким красным светом — завораживающе, тепло, родно. — А теперь я лебедь, — улыбнулась я. — Потому что вы с папой сделали меня такой. Он молчал секунду, а потом вдруг притянул меня к себе и поцеловал в макушку. — Ты всегда была лебедем, пуговка. Просто мы первыми это увидели. Где-то сзади раздалось сдавленное «кхм-кхм». Папа демонстративно шуршал газетой, делая вид, что ничего не слышит. Но я заметила, как дрогнули уголки его губ. — Пап, иди к нам, — позвала я. — Я? — он поднял голову, изображая удивление. — Ну не знаю... Вы там воркуете, а я старый демон, мне такое... — Папа! Он вздохнул, сложил газету, поставил бокал на подлокотник и с кряхтением поднялся. Подошёл к нашему пледу, поколебался секунду, а потом плюхнулся рядом, едва не придавив мне ноги. — Тесно тут у вас, — проворчал он, но руку на мою голову положил. И замер. Мы лежали втроём — я между ними, Люцифер обнимает, папа гладит по волосам — и смотрели на звёзды. — Хорошо, — сказал папа тихо. — Очень хорошо. — Что именно? — спросил Люцифер. — Всё. Что вы здесь. Что рядом. Что… — он запнулся, подбирая слова. — Что у меня снова есть семья. Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Повернула голову и поцеловала его в щёку. — Ты у нас самый лучший папа, — прошептала я. — Знаю, — он улыбнулся, но в уголках глаз блеснула влага. — А теперь спите уже. Завтра будет долгий день. — Пап, ты как маленьких, — фыркнул Люцифер. — А вы и есть маленькие. Всегда будете маленькими для меня. Спите давайте. Я закрыла глаза. Где-то рядом стрекотали ночные насекомые. Пахло розами и папиным одеколоном. Сердце Люцифера билось под ухом ровно и спокойно. Я была счастлива. Абсолютно, бесконечно, несмотря ни на что. А потом всё изменилось. Сначала я подумала, что просто задремала. Что сознание уплывает в ту приятную полудрёму, когда ещё слышишь звуки вокруг, но уже видишь сны. Но это было не так. Сон пришёл не как гость — он набросился, как хищник. В одно мгновение я ещё чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, ощущала папину руку на своей голове. А в следующее — провалилась в темноту. Это была не та темнота, что успокаивает. Это была темнота, которая дышит. Я почувствовала это сразу — кожей, лёгкими, каждой клеточкой тела. Воздуха не было. Вернее, он был, но такой густой, вязкий, что не входил в лёгкие. Он оседал на языке привкусом старой меди и чего-то сладковато-гнилостного. Он забивал нос, уши, горло. Я попыталась открыть глаза и поняла, что они уже открыты. Вокруг был коридор. Бесконечный, уходящий в никуда, с тёмными стенами, которые не просто стояли — они шевелились. Медленно, ритмично, будто дышали. Я смотрела на них и видела, как камень пульсирует, как по нему пробегают волны, как он то расширяется, то сжимается. И звук. Сначала я подумала, что это ветер. Но ветер не воет так. Не завывает на одной ноте, не давит на барабанные перепонки, не проникает в самый мозг. Это были голоса. Множество голосов сразу — тихих, настойчивых, зовущих. Они роились в голове, как мухи над падалью. Я не могла разобрать слов, но чувствовала их смысл каждой клеткой: «Сюда...» «Иди...» «Ты наша...» «Вернись...» — Нет, — прошептала я. — Я не хочу. Голоса стали громче. Злее. Настойчивее. «ТЫ НАША!» Я попыталась сделать шаг назад и поняла, что не могу пошевелиться. Тело не слушалось. Оно замерло, как парализованное, а темнота вокруг начала сгущаться, превращаться во что-то осязаемое. Она коснулась моей щеки. Я почувствовала это прикосновение — холодное, склизкое, отвратительное. Оно сползло по шее вниз, к ключице, к груди, туда, где под кожей пульсировало клеймо. И там остановилось. — НЕТ! — закричала я, но звук не вышел. Он застрял где-то в горле, превратившись в жалкий хрип. А потом стены ожили. Я увидела это не сразу. Сначала мне показалось, что на камне просто проступают трещины. Но трещины не двигаются. Не складываются в очертания. Не становятся лицами. Лица выползали из стен медленно, мучительно. Сначала появлялись глаза — пустые, выцветшие, смотрящие прямо в душу. Потом носы, скулы, губы. И наконец — рты, открывающиеся в беззвучном крике. Их было сотни. Тысячи. Они покрывали стены сплошным ковром, тянулись ко мне, шевелились, шептали. — Помоги... — выдохнуло женское лицо справа. Из его глаз сочилась чернота, стекала по щекам, капала на пол. — Освободи... — прошелестело детское слева — лицо девочки лет семи, с разинутым в плаче ртом. — Больно... — простонало лицо старика надо мной. — Холодно... — отозвалось лицо юноши. — Забери нас... — завыли они хором. — Забери с собой... Открой... ОТКРОЙ ДВЕРЬ! Последние слова ударили по вискам, как молотом. Я зажала уши руками, но это не помогало — голоса звучали внутри головы, разрывая сознание на куски. — Хватит! — закричала я. — Пожалуйста, хватит! И вдруг стало тихо. Абсолютно, гулко, мёртво тихо. Я опустила руки и подняла голову. В конце коридора зажёгся свет. Он не был похож на солнце — слишком больной, желтовато-гнилостный, какой бывает над болотами, когда там разлагается что-то огромное и древнее. Он пульсировал, и с каждым толчком стены вздрагивали, а лица на них начинали двигаться активнее, тянуться ко мне каменными руками. И дверь. Она была там, в самом конце. Огромная, чёрная, с прожилками, пульсирующими тем же гнилым светом. Я смотрела на неё и понимала — прожилки не просто так похожи на вены. Потому что дверь была живой. Она дышала. Она ждала. Она знала, что я приду. — Нет, — прошептала я. — Я не пойду. Но ноги уже сделали шаг. Я не хотела. Я кричала внутри себя, приказывала телу остановиться, вцепиться в пол, замереть — но оно не слушалось. Оно двигалось к двери, подчиняясь чужой воле. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Под ногами захлюпало. Я опустила взгляд и поняла, что стою не на камне. Я стояла на них. На тех самых лицах, что были на стенах. Они лежали под ногами сплошным ковром — живые, шевелящиеся, дышащие. Они раскрывали рты, и каждый мой шаг отдавался новым стоном. — Не наступай... — выдохнуло лицо под правой ступнёй. — Больно... — прошелестело под левой. — Ты топчешь нас... — завыли они хором. — Ты убиваешь нас... Снова... Снова... — Я не хочу! — закричала я. — Я не могу остановиться! — Ты можешь, — вдруг отчётливо произнёс детский голос прямо подо мной. Я замерла. Посмотрела вниз. Лицо девочки, той самой, с разинутым ртом, смотрело на меня снизу вверх. Но теперь в её глазах не было пустоты. В них была мольба. — Ты можешь, — повторила она. — Ты сильнее их. Ты ключ, но ты не раба. Ты можешь выбрать. — Выбрать что? — Не открывать. Дверь в конце коридора дрогнула. Створки разошлись на миллиметр, и из щели хлынул такой холод, что у меня перехватило дыхание. Он был не физическим — он выстужал душу. Он проникал в самое сердце и останавливал его. Из щели потянулись руки. Мёртвые, синюшные, с обломанными ногтями, с клочьями кожи, свисающими с костяшек. Они тянулись ко мне, хватали воздух в сантиметре от моего лица, от груди, от того места, где под кожей пульсировало клеймо. — Ты наша... — выдохнули они хором. — Ты наша... Вернись домой... Открой... Клеймо на груди вспыхнуло. Не жжением — это была ледяная боль, раздирающая плоть изнутри. Я закричала — на этот раз получилось. Крик вырвался наружу, смешиваясь с воем стен, с плачем лиц, с шёпотом рук. — НЕЕЕЕЕЕТ! — Вики! Голос пробился сквозь тьму, как луч света. Чужой, далёкий, но такой родной. — Вики, очнись! Я рванулась, пытаясь вынырнуть, но руки держали. Мёртвые, холодные, они впивались в плечи, тянули назад, в темноту. — Пуговка! Второй голос. Глубокий, властный, не терпящий возражений. Он ударил по темноте, как молот по стеклу. И тьма дрогнула. — ОТПУСТИТЕ ЕЁ! — этот рык разнёсся эхом по коридору, и стены затряслись. Руки разжались. Я открыла глаза. Наяву я уже не лежала. Я стояла. Босая, в одной лёгкой тунике, посреди сада Лилит. Рядом со статуей матери. Мои руки тянулись к ней, пальцы почти касались холодного камня. Ноги были в крови. Я не сразу поняла это — только почувствовала боль, когда попыталась пошевелиться. Острые камни, которыми был выложен сад, порезали ступни в кровь. Кровь смешивалась с росой и землёй, оставляя за мной тёмный след. Я прошла не меньше двадцати метров. Не просыпаясь. — Вики! — Люцифер был в двух шагах, бледный, с безумными глазами. Он рванулся ко мне, но рука Сатаны легла ему на плечо, останавливая. — Не трогай, — тихо, но твёрдо сказал папа. — Ты с ума сошёл?! — Люцифер попытался вырваться. — Она поранилась! Она в крови! Ей холодно! Пусти! — Нельзя. — Папа! — Люцифер, посмотри на неё, — голос Сатаны был ледяным. — Она не здесь. Она всё ещё там. Люцифер замер, вглядываясь в моё лицо. А я действительно была не здесь. Я видела их — папу, Люцифера, сад — но будто сквозь толщу воды. Моё тело находилось здесь, у статуи, а сознание всё ещё болталось где-то между явью и тем кошмаром. Губы сами зашевелились. — «Aperio ostium...» — прошептала я на древнем языке, которого не знала. — «Clavis sum... Voco vos...» — Что она говорит? — выдохнул Люцифер. — Древний язык, — Сатана побледнел. — Язык мира заблудших. Она их зовёт. — Но она не хочет! — Она не хочет сознательно. Но клеймо... оно сильнее. Я медленно опустилась на колени прямо перед статуей. Пальцы коснулись каменного постамента. Кровь с порезов оставляла на светлом камне тёмные следы. — «Venio...» — прошептала я. — «Iam venio...» — Вики, — позвал папа. Негромко, но в его голосе звучала сила, заставляющая подчиняться. Сила Повелителя Ада. Сила, которой подчиняются миры. Я замерла. — Возвращайся, дочка, — сказал он уже мягче. — Ты нужна нам здесь. Ты нужна мне. Ты нужна ему. Вернись. Клеймо на груди вспыхнуло в последний раз — ярко, больно, ослепительно — и погасло. Я моргнула. — Папа? — мой голос был хриплым, чужим, будто не я говорила. — Люци? А потом мир накренился, и я начала падать. Люцифер подхватил меня раньше, чем я коснулась земли. Рванулся, вырываясь из папиной хватки, и прижал к себе так крепко, что затрещали кости. — Вики! Вики, слышишь меня? Очнись! Пожалуйста! Я слышала. Но не могла ответить. Тело стало ватным, тяжёлым, неподъёмным. Глаза закрывались сами собой. — Неси её на плед, — скомандовал Сатана. — Быстро. — На плед? Ей в замок надо! В тепло! К лекарю! — Люцифер, — голос папы стал стальным. — Делай, что я сказал. Люцифер подхватил меня на руки и понёс к пледy. Уложил, закутал, прижал к себе. Я чувствовала, как дрожат его руки, как бешено колотится сердце. — Папа, что с ней? Что это было? Сатана опустился рядом на колени. Взял мою руку, пощупал пульс, заглянул в глаза, которые я уже не могла открыть. — Зов, — ответил он глухо. — Мир заблудших зовёт её. Сильнее, чем раньше. Намного сильнее. — Почему сейчас? Почему здесь? — Потому что она расслабилась, — папа провёл ладонью по моим волосам. — Потому что была счастлива. Тьма всегда нападает, когда мы счастливы. Это её любимое время. — Что нам делать? — Ждать. — Ждать?! — в голосе Люцифера зазвенела истерика. — Ты видел, что с ней было? Она в крови! Она говорила на каком-то языке! Она... — Я знаю, сын, — перебил Сатана. — Я всё знаю. И я не собираюсь просто ждать. Но сейчас — дай ей отдохнуть. Организм сам знает, когда просыпаться. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Спи, пуговка. Я рядом. Мы оба рядом. И мы никому тебя не отдадим. Слышишь? Никому. Я хотела кивнуть, но сил не было. Только слабое движение ресниц в ответ. — Она слышит, — выдохнул Люцифер. — Папа, она слышит. — Конечно слышит. Она сильная. Сильнее, чем думает. Сильнее, чем знает. Я проваливалась в темноту, но теперь она была другой — мягкой, тёплой, безопасной. В ней пахло папиным одеколоном и Люцифером. В ней были их голоса, их руки, их тепло. — Я люблю тебя, — прошептал Люцифер мне в ухо. — Только не уходи. Пожалуйста. Я не уйду. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь к вам. Последнее, что я увидела перед тем, как окончательно провалиться в сон — две фигуры, склонившиеся надо мной. Одна тёмная, огромная, надёжная — папа. Другая — красноглазая, любимая, родная — Люцифер. И звёзды над садом. Они горели ярко, как маяки в ночи. Два часа спустя — Папа, она холодная. — Я вижу. — Папа, она не просыпается. — Знаю. — Папа... — Люцифер, замолчи и просто держи её. Твоё тепло сейчас лучше любого зелья. — А если... — Никаких «если». Она очнётся. Потому что она наша. Потому что она боец. Потому что она любит тебя, а любовь — это самая сильная магия во всех мирах. — Откуда ты знаешь? Сатана посмотрел на статую Лилит. На жену, которую потерял тысячелетия назад, но любил до сих пор. — Знаю, сын. Поверь мне. Я знаю. Свет был тёплым. Таким тёплым, что хотелось закрыть глаза и просто раствориться в нём. — Тише, маленькая, — услышала я голос. Незнакомый. Но такой родной, что по щекам сами собой потекли слёзы. — Тише. Я здесь. Я держу тебя. Я открыла глаза. Надо мной склонилась женщина. Тёмные волосы падали на плечи мягкими волнами. Янтарные глаза смотрели с бесконечной нежностью. Она улыбалась, и от этой улыбки внутри разливалось тепло, которого я не чувствовала никогда. Я лежала у неё на руках. Она держала меня, как держат самое дорогое сокровище. Одной рукой обнимала за плечи, другой гладила по голове. Её пальцы путались в моих волосах, распутывая страхи, вычёсывая боль. — Лилит, — прошептала я. Это имя пришло само. Я не знала, откуда, но сомнений не было. — Умница, — она коснулась губами моего лба. — Ты всё знаешь. Ты всегда знала. — Но я не ваша дочь. Она тихо рассмеялась — и этот смех был похож на колокольчики. — Глупенькая. Дочь — не та, кого родила. Дочь — та, кого приняла в сердце. А я приняла тебя в тот самый миг, когда он поднял тебя с порога. — Папа? — Мой Самаэль, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, что у меня защипало в глазах. — Он даже не знал, что я смотрела. Что я видела. Как он стоял, такой растерянный, с крошечным ангельским комочком в руках. Как его сердце дрогнуло. Как он впервые за шесть лет улыбнулся по-настоящему. — Вы видели? — Я всегда вижу тех, кого люблю, — она провела ладонью по моей щеке, вытирая слёзы, которых я даже не замечала. — Я видела, как ты росла. Как делала первые шаги. Как у тебя резались крылья. Как ты мучилась, когда Люцифер уехал. Как ты ждала его. — Вы были рядом? Всё это время? — Всегда, — она прижала меня крепче. — Я не могла говорить с тобой. Не могла прикоснуться. Но я была рядом. Каждую секунду. Я разрыдалась. Уткнулась лицом в её плечо и плакала — громко, навзрыд, как маленькая девочка, которая наконец нашла маму. — Тише-тише, — она покачивала меня, как младенца. — Я здесь. Я с тобой. — Мне страшно, — всхлипывала я. — Клеймо, дверь, эти голоса... Я боюсь, что не справлюсь. — Справишься. — Откуда вы знаете? — Потому что я видела тебя, — она взяла моё лицо в ладони, заставляя посмотреть в глаза. — Видела, какой ты стала. Сильной. Смелой. Доброй. Ты прошла через столько испытаний и не сломалась. Ты выдержала предательство матери. Ты выдержала разлуку с Люцифером. Ты выдержала правду о клейме. И ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. — Но я устала. — Знаю, — она погладила меня по голове. — Знаю, родная. Ты имеешь право уставать. Ты имеешь право бояться. Ты имеешь право плакать. Но ты не имеешь права сдаваться. — А если у меня не получится? — Получится, — улыбнулась она. — Потому что ты не одна. У тебя есть он, — она подняла глаза куда-то вверх, словно видела сквозь сон. — Люцифер сейчас держит тебя. Он плачет. Он никогда не плачет, а сейчас плачет, потому что боится тебя потерять. — Люци, — прошептала я. — И у тебя есть Самаэль, — продолжила Лилит. — Мой Самаэль, который готов уничтожить любой мир ради тебя. Который уже уничтожит, если понадобится. Который любит тебя так, как умеют любить только демоны — целиком, без остатка, до самого дна. — Папа, — слёзы снова потекли по щекам. — И у тебя есть я, — она коснулась губами моего лба. — Я всегда буду с тобой. Всегда буду оберегать. Всегда буду направлять. Даже если ты меня не видишь и не слышишь. — Не уходите, — я вцепилась в её платье, как маленькая. — Пожалуйста, не уходите. — Я уже ушла, доченька, — в её голосе прозвучала грусть. — Тысячи лет назад. Но я всегда буду рядом, когда я тебе нужна. Она взяла мою руку и прижала к своей груди. — Чувствуешь? Под её сердцем бился ритм. Медленный, спокойный, убаюкивающий. — Это моя любовь, — прошептала она. — Она всегда будет биться в твоём сердце. Даже когда ты не будешь чувствовать меня рядом. — Я буду чувствовать, — пообещала я. — Всегда. Она улыбнулась — светло, грустно, бесконечно красиво. — Пора возвращаться, — сказала она. — Они ждут тебя. Им страшно без тебя. — Я не хочу уходить. — Ты вернёшься сюда. Я обещаю. Но не сейчас. Сейчас ты нужна им. Она поцеловала меня в губы — легко, невесомо, как дуновение ветра. — Помни, доченька. Ты сильнее, чем думаешь. Ты смелее, чем кажешься. И ты любима больше, чем можешь представить. — Лилит... — Я буду ждать тебя. Всегда буду ждать. Свет вокруг начал меркнуть. — Мамочка, — прошептала я. Она улыбнулась в последний раз. И я провалилась в тепло. Сад Лилит. Ночь — Вики? Голос Люцифера пробивался сквозь сон. — Вики, очнись. Пожалуйста. Я открыла глаза. Надо мной склонились двое. Люцифер — бледный, с мокрыми от слёз щеками, с безумными от страха глазами. И папа — серьёзный, сосредоточенный, но в его взгляде плескалось такое облегчение, будто он заново родился. — Пуговка, — выдохнул он. — Я видела её, — прошептала я. — Лилит. Она была со мной. Папа замер. В его глазах что-то дрогнуло. — Что? — переспросил он хрипло. — Она сказала, что всегда была рядом. Что любит вас. Что гордится мной. Папа отвернулся. Но я успела заметить, как дрогнули его плечи. — Пап, — позвала я. — Я сейчас, — голос его сорвался. — Я просто... я сейчас. Он отошёл к статуе. Опустился на колени. И замер. Люцифер прижал меня к себе. — Ты напугала нас, — прошептал он. — Так напугала... — Прости. — Не смей больше. Никогда. Я обняла его в ответ, глядя на папу. Он сидел у статуи Лилит и что-то шептал. Я не слышала слов. Но видела, как он касается камня, как гладит его, как прижимается лбом. — Люци, — прошептала я. — Всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — Она сказала. Он посмотрел на меня. В его красных глазах плескалась надежда. — Правда? — Правда. Я закрыла глаза и улыбнулась. Где-то там, за гранью снов, меня ждала та, кого я теперь могла называть мамой. А здесь, в реальности, меня держал тот, кого я любила больше жизни. И папа был рядом. Мы справимся. Обязательно справимся. Раннее утро. Комната Вики Сквозь тяжёлые бархатные шторы едва пробивались первые лучи рассвета. Они просачивались сквозь щели, ложились на пол тонкими золотистыми полосами, медленно ползли по стенам, касаясь книжных корешков, серебряных подсвечников и спинки кресла, в котором застыла тёмная фигура. Люцифер сидел в этом кресле уже пятый час. Тело затекло, шея ныла от неудобного положения, глаза слипались от усталости. Но он не мог заставить себя пошевелиться. Не мог отвести взгляд от кровати, от девушки, которая спала на белоснежных простынях, утонув в пуховых подушках. Вики дышала ровно, глубоко — впервые за эту бесконечную ночь. Её лицо, ещё несколько часов назад искажённое ужасом, мокрое от слёз, перекошенное криком, сейчас было спокойным и умиротворённым. Тёмные ресницы лежали на бледных щеках длинными тенями. Губы, искусанные до крови в момент кошмара, разгладились и тронула лёгкая улыбка. Она видела что-то хорошее. Люцифер знал это точно. Чувствовал каждой клеткой своего измученного тела. Пальцы её правой руки, той, что лежала поверх одеяла, были расслаблены и неподвижны. Его ладонь накрывала их — бережно, почти невесомо, но он не отпускал ни на секунду. Боялся, что стоит разжать пальцы — и она снова провалится в ту тьму, из которой они её едва вытащили. В комнате пахло утренней свежестью, воском от догорающих свечей и тем особенным, неуловимым ароматом, который всегда сопровождал Вики — персиками, ванилью и чем-то ещё, тёплым и родным. Где-то в коридорах замка уже началась жизнь. Люцифер слышал приглушённые расстоянием голоса слуг, шарканье ног, далёкий звон посуды. Замок просыпался, готовился к новому дню. Но здесь, в этой комнате, время остановилось. — Не спишь? Голос отца прозвучал так тихо, что Люцифер едва расслышал его сквозь пелену усталости. Но он не вздрогнул. Он чувствовал присутствие Сатаны задолго до того, как дверь бесшумно приоткрылась. — Нет. Сатана вошёл в комнату, и даже его огромная фигура, обычно заполняющая собой любое пространство, сейчас двигалась бесшумно, почти крадучись. На нём был тёмно-бордовый халат, накинутый поверх домашней рубашки, волосы слегка растрёпаны, а под глазами залегли тени, которых Люцифер никогда раньше не замечал. Отец тоже не спал этой ночью. Сатана подошёл к кровати, встал за спиной Люцифера. Тяжёлая ладонь легла на плечо сына — тёплая, чуть шершавая, ободряющая. И замерла. Они оба смотрели на спящую девушку. На её улыбку. На её спокойствие. На жизнь, которая текла в ней, несмотря ни на что. — Как она? — голос Сатаны звучал хрипло, с непривычной для Повелителя Ада уязвимостью. — Нормально, — Люцифер кивнул на улыбку Вики. — Кажется, даже видит что-то хорошее. После того, что говорила про маму... Наверное, она снова там. Слово «мама» повисло в воздухе. Оно было тяжёлым, значимым, наполненным смыслами, которые оба понимали без объяснений. — Лилит, — выдохнул Сатана. Это имя прозвучало по-особенному. С болью, которая не утихала тысячелетиями. С нежностью, которая не истлела в адском пламени. С тоской, такой глубокой и всепоглощающей, что у Люцифера на мгновение перехватило дыхание. Он редко видел отца таким. Наверное, только однажды — когда был маленьким и случайно забрёл в сад, где Сатана сидел у статуи и плакал. — Ты чувствовал её? — Люцифер поднял голову, встретился взглядом с отцом. — В саду, когда Вики говорила... Ты чувствовал? Сатана молчал. Молчал так долго, что Люцифер уже решил, что ответа не последует. Но потом отец кивнул — едва заметно, почти неуловимо. — Да. — И что? — И ничего, — в голосе Сатаны прозвучала горечь, густая, как старая кровь. — Она была там. Я знаю. Я чувствовал её присутствие так же явно, как чувствую тебя сейчас. Запах. Тепло. Ту особую вибрацию в воздухе, которая бывает только когда она рядом. Но она не пришла ко мне. Она пришла к Вики. Люцифер сжал пальцы на руке спящей девушки. — Пап... — Я не обижаюсь, — перебил Сатана, и в его голосе действительно не было обиды. Только усталость и смирение. — Если честно... я даже рад. Что она выбрала Вики. Что пришла к ней. Что назвала доченькой. Люцифер замер. Мышцы на его спине напряглись. — Ты слышал? — Я всё слышал, — тихо ответил отец. Он отошёл от кресла, приблизился к окну, отдёрнул край шторы. За стеклом занимался рассвет — нежно-розовый, спокойный, не похожий на адские зори. — Когда Вики говорила... Я стоял у статуи. И слышал каждое слово. Каждую интонацию. Каждый всхлип. Он замолчал. В комнате стало так тихо, что Люцифер слышал, как потрескивают догорающие свечи. — И знаешь что? — продолжил Сатана, не оборачиваясь. — Я впервые за тысячу лет почувствовал, что она рядом. Не в воспоминаниях. Не в статуе. А живая. Настоящая. Тёплая. Голос его дрогнул. Дрогнул так явно, что Люцифер вскочил с кресла, забыв про усталость и затекшее тело. Сатана стоял у окна, сжимая край шторы так, что побелели костяшки. Его плечи — эти огромные, мощные плечи, которые держали на себе целый мир — мелко вздрагивали. — Пап, — Люцифер подошёл, встал за спиной отца. — Я старый демон, — голос Сатаны звучал глухо, сдавленно. — Со мной всё в порядке. — Пап. — Люцифер, отстань. — Папа. Сатана обернулся. Люцифер никогда не видел отца плачущим. Ни разу за всю свою жизнь. Даже когда умерла мать, Сатана не позволял себе этой слабости на глазах у сына. Он уходил в сад, закрывался там, а возвращался с красными глазами, но сухим лицом. Сейчас по его щекам текли слёзы. Они катились по глубоким морщинам, терялись в седой щетине, падали на дорогой халат, оставляя тёмные пятна. Сатана не вытирал их. Не прятал взгляд. Просто стоял и смотрел на сына глазами, полными такой боли, что у Люцифера сердце разрывалось на части. — Она сказала «мамочка», — выдохнул Сатана. Голос его звучал хрипло, надломленно, совершенно не по-королевски. — Вики назвала её мамой. И я... я не знаю, почему это так важно. Почему от этого всё переворачивается внутри. Почему я, великий Повелитель Ада, стою здесь и реву, как мальчишка. Люцифер шагнул к отцу. Он не думал, не анализировал, не взвешивал «правильно» или «неправильно». Просто сделал то, что подсказывало сердце — шагнул и обнял. Обнял так, как в детстве, когда ему было страшно, когда снились кошмары, когда он прибегал в родительскую спальню и зарывался лицом в отцовскую грудь, ища защиты. Только теперь роли поменялись. Сатана был твёрдым, как скала. Горячим, как адское пламя. И таким живым, таким настоящим, таким родным, что у Люцифера самого защипало в глазах. — Она любит тебя, — сказал Люцифер глухо, уткнувшись лицом в отцовское плечо. — Вики любит тебя. И мама... она тоже любит. Иначе не пришла бы. Сатана замер. Секунда. Две. Три. А потом его руки сомкнулись вокруг сына. Крепко, до хруста костей, до невозможности дышать. — Спасибо, — прошептал он в макушку Люцифера. — За что? — За то, что ты есть. За то, что она есть. За то, что вы у меня есть. Они стояли так посреди комнаты, обнявшись, великий Повелитель Ада и его сын, и в этом объятии было больше тепла, чем во всех адских огнях вместе взятых. Где-то за окном пели фениксы, встречая рассвет. Где-то в замке суетились слуги, готовя замок к новому дню. А здесь, в этой комнате, двое демонов держали друг друга так, будто от этого зависела их жизнь. — Ладно, — Сатана отстранился первым. Он провёл рукавом по лицу, размазывая слёзы, и попытался принять величественный вид. Получилось плохо — глаза всё ещё блестели, а нос предательски покраснел. — Хватит сантиментов. А то привыкнем ещё. Люцифер усмехнулся, хотя в горле стоял комок. — Идём, — кивнул он на дверь. — Пусть спит. Нам нужно поговорить. Они вышли в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Люцифер в последний раз посмотрел на спящую Вики — она всё так же улыбалась во сне — и позволил отцу увести себя. Кабинет Сатаны Это была святая святых замка. Место, куда даже Люцифер входил с особым чувством. Кабинет отца был огромным, под стать своему хозяину. Высокие сводчатые потолки терялись в темноте. Стены от пола до потолка были уставлены книгами — древними фолиантами в кожаных переплётах, свитками, которым не было числа, манускриптами на забытых языках. В центре комнаты стоял массивный стол из чёрного дерева, инкрустированный серебром и драгоценными камнями. На нём царил идеальный порядок — стопка бумаг, письменный прибор, несколько книг, заложенных закладками, и небольшая статуэтка, которую Люцифер знал с детства. Мама. Она была вырезана из цельного куска обсидиана — тонкая, изящная, с распущенными волосами и лёгкой улыбкой. Сатана никогда не расставался с этой статуэткой. Даже в самые тёмные времена она стояла на его столе. Сейчас отец прошёл мимо стола, к бару, стоящему в углу. Оттуда он извлёк два тяжёлых хрустальных стакана и бутылку тёмного стекла без этикетки. Жидкость внутри была густой, тёмно-красной, почти чёрной. — Рано для виски, — заметил Люцифер, опускаясь в кожаное кресло напротив стола. — После такой ночи никогда не рано, — папа плеснул в оба стакана. Жидкость плескалась о стенки, оставляла тягучие следы. Один стакан он протянул сыну. — Пей. Люцифер сделал глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя после себя тепло и лёгкое онемение. Адский виски — только папа знал рецепт. Никто в трёх мирах не варил такого крепкого и такого выдержанного. Сатана сел в своё кресло — огромное, резное, с высокой спинкой, увенчанной головами демонов. Откинулся на спинку, посмотрел на сына поверх стакана. В свете камина его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие морщины, твёрдая линия губ. Только глаза были мягче обычного. — Что будем делать? — спросил Люцифер прямо. Он не любил ходить вокруг да около. Особенно когда дело касалось Вики. — А ты что предлагаешь? — Я? — Люцифер усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я предлагаю найти эту чёртову Ребекку и заставить её снять клеймо. Любым способом. — Любым? — Любым. — Даже если придётся её убить? — Особенно если придётся её убить. Сатана покачал головой, но в глазах мелькнуло одобрение. Тень улыбки тронула уголки губ. — Хороший план. Прямой. Честный. По-нашему. — Он сделал глоток, помолчал. — Но есть одна проблема. — Какая? — Клеймо не снять убийством. Если Ребекка умрёт — печать останется. И тяга к двери только усилится. — Почему? — Потому что источник проклятия не в ней, — Сатана отставил стакан, подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Ребекка — всего лишь инструмент. Она использовала Вики, чтобы открыть проход, да. Но само клеймо — это часть мира заблудших. Оно живёт своей жизнью. И чем сильнее давить на него, тем активнее оно сопротивляется. Люцифер сжал стакан так, что побелели костяшки. — Тогда что? Что мы можем сделать? Сатана молчал. Молчал так долго, что Люцифер начал терять терпение. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, но отец поднял руку, останавливая его. — Я не знаю, — признался Сатана. Впервые Люцифер слышал от него эти слова. Впервые видел, как отец опускает плечи, признавая своё бессилие. — Я правитель Ада. Я видел тысячи проклятий, тысячи тёмных ритуалов, тысячи способов убивать и мучить. Но с таким я сталкиваюсь впервые. — Папа... — Она не просто ключ, Люцифер. Она — дитя двух миров. Ангел по рождению, демон по воспитанию. Её суть — это мост между светом и тьмой. И этот мост хотят использовать, чтобы выпустить наружу то, что должно оставаться запертым. Сатана встал, подошёл к окну. За ним расстилался Ад — багровое небо, чёрные скалы, огненные реки. Его мир. Его владения. Бессильные сейчас помочь его дочери. — Но должен же быть способ! — Люцифер тоже вскочил. — Не может быть, чтобы не было выхода! — Должен, — кивнул Сатана, не оборачиваясь. — И я его найду. Но мне нужно время. — А если времени нет? Отец обернулся. В его глазах горел огонь — не адский, не разрушительный. А другой. Тот, который Люцифер видел только однажды — когда Сатана поклялся отомстить за смерть Лилит. — Тогда мы его выиграем, — твёрдо сказал он. — Любой ценой. Любыми средствами. Я не позволю этому миру забрать мою дочь. В кабинете повисла тишина. Только потрескивал огонь в камине да где-то далеко завывал ветер. Люцифер смотрел на отца и вдруг понял, как же сильно он его любит. Этого огромного, грозного демона, который сейчас стоял у окна, сжимая в руке стакан с виски, и пытался придумать, как спасти их маленькую девочку. — Пап, — позвал он тихо. — М? — Я боюсь. Сатана поднял голову. Взгляд его стал мягче. — Чего? — Всего, — Люцифер провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Боюсь, что не успею. Что не смогу защитить. Что окажусь слишком слабым. Что она будет страдать, а я буду стоять и смотреть. Что... — Сын, — перебил Сатана. — Иди сюда. Люцифер подошёл. Отец положил руки ему на плечи — тяжёлые, горячие, живые. — Слушай меня внимательно, — голос Сатаны звучал низко, проникновенно, проникая в самую душу. — Ты — мой сын. Твоя мать отдала жизнь, чтобы ты появился на свет. Ты сильнее, чем думаешь. Ты смелее, чем кажешься. И ты любишь её так, как умеют любить только Морнингстары — до самого дна, до последней капли крови. — Пап... — Ты справишься, — твёрдо сказал Сатана. — Потому что у тебя нет выбора. Потому что если не ты, то кто? Потому что она выбрала тебя. И если ты сдашься — ты предашь её выбор. Люцифер смотрел в глаза отца и видел в них ту же самую любовь, которую чувствовал к Вики. Только направленную на него. На сына. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что. — Нет, правда. За всё. За то, что всегда был рядом. За то, что не сломался, когда мама ушла. За то, что принял Вики. За то, что научил меня быть сильным. За то, что... — Люцифер, — перебил Сатана, и в голосе его зазвучали тёплые нотки. — Заткнись и обними меня уже. Они рассмеялись — устало, облегчённо, по-родному — и обнялись снова. И в этом объятии было всё: и боль потерь, и радость обретений, и страх за будущее, и надежда, которая теплилась даже в самых тёмных уголках адских душ. — Кстати, — вдруг сказал Сатана, когда они снова сели в кресла и выпили ещё по глотку. Глаза его блестели уже не от слёз, а от азарта. — Есть одна идея. — Какая? — Этот непризнанный. Эш. Он говорил с Вики в библиотеке. Люцифер напрягся. — Откуда ты знаешь? — Я Сатана, — папа пожал плечами с таким видом, будто это всё объясняло. — Я всё знаю. Особенно когда речь идёт о моей дочери и о том, кто с ней общается. — И что с ним? — Он чувствует мир заблудших. Он родился слишком близко к границе. Его суть — это постоянный контакт с той стороной. Возможно, он знает то, чего не знаем мы. — Ты предлагаешь обратиться к нему? — Я предлагаю поговорить с ним. Осторожно. Аккуратно. Выяснить, что ему известно. Может быть, он знает то, чего нет ни в одной моей книге. — А если он опасен? — Всё может быть опасно, сын, — Сатана кивнул на стакан в руке Люцифера. — Даже этот виски, если пить его литрами. Но если есть хоть малейший шанс, что он поможет Вики — мы должны его использовать. Ты же знаешь наше правило? — Какое? — Любое оружие годится для защиты семьи. Люцифер задумался. Провёл пальцем по краю стакана, наблюдая, как дрожит тёмная жидкость. — Я сам с ним поговорю, — сказал он наконец. — Нет. Пойдёшь с ней. — С Вики? — Она ему доверяет. Он к ней тянется — я это видел даже издалека. Вместе вы сможете узнать больше, чем поодиночке. Она — ключ, он — проводник. А ты — защита. — А ты? — А я буду здесь, — Сатана обвёл рукой кабинет, заставленный книгами. — Искать информацию в своих архивах. Копаться в древних манускриптах. И готовиться к худшему. Эти слова — «к худшему» — повисли в воздухе тяжёлым грузом. — Думаешь, дело дойдёт до худшего? — тихо спросил Люцифер. Сатана посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его плескалась такая глубина, что казалось, можно утонуть. — Я надеюсь, что нет, — ответил он наконец. — Я молюсь всем богам, которых когда-либо знал, что нет. Но готовиться нужно ко всему. Ради неё. Ради вас обоих. Люцифер кивнул. Допил виски одним глотком, поставил стакан на стол. — Тогда я пойду к ней. Скоро проснётся. Ей будет страшно, если меня не будет рядом. — Иди. Он встал, направился к двери. Рука уже легла на холодную бронзовую ручку, когда голос отца остановил его: — Люцифер? — М? Сатана улыбнулся — той улыбкой, которую Люцифер помнил с детства. Тёплой, усталой, бесконечно родной. — Я люблю тебя, сын. Люцифер сглотнул комок в горле. — Я знаю, пап. Я тоже тебя люблю. Комната Вики Люцифер тихо вошёл и замер на пороге. Свет из окна теперь лился полноводной рекой. Шторы были отдёрнуты, и утро ворвалось в комнату — золотистое, тёплое, обещающее новый день. Вики спала. Но теперь она улыбалась во сне не просто слегка, а широко, открыто, счастливо. Губы шевелились, произнося беззвучные слова. Руки, прежде сжатые в кулаки, теперь лежали расслабленно вдоль тела. Она видела что-то прекрасное. Люцифер подошёл ближе, опустился на край кровати. Осторожно, чтобы не разбудить, взял её руку в свою. Поднёс к губам, поцеловал каждый палец по очереди — невесомо, бережно, с той нежностью, на которую только был способен. — Мамочка... — донёсся до него едва слышный шёпот. — Я вернусь... Обещаю... У Люцифера перехватило дыхание. — Возвращайся, — прошептал он в ответ, прижимаясь губами к её ладони. — Мы ждём. Я жду. За окном вставало солнце. Лучи скользили по комнате, касались мебели, книг, разбросанной одежды. Ложились на лицо Вики, делая её кожу почти прозрачной, светящейся изнутри. Она была прекрасна. Самая прекрасная во всех мирах. Люцифер сидел рядом, держал её за руку и смотрел, как она спит. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Считал удары её пульса под своими пальцами. И впервые за эту бесконечную ночь чувствовал, что они справятся. Обязательно справятся. Потому что они вместе. Потому что они семья. Потому что за её спиной стоит он, а за его спиной — отец, а над ними всеми — та, кого они потеряли, но кто всё ещё любит их оттуда, где нет боли и страха. Начинался новый день. День, который мог изменить всё. Но они были готовы.