Свои и чужие

I Кит буквально вываливается из комнаты — челка на глаза, ноздри раздуты, лицо пятнами пошло. Тормозит в последний момент, поднимает голову на Олега, хватает ртом воздух, оборачивается к захлопнувшейся двери, затем снова к Олегу. — Падла рыжая!.. Косматая! — больше раздраженно, чем злобно бросает тот. Олег ведет бровью. «Косматая», неужели? Кто бы говорил. И будто в подтверждение Кит шумно сдувает челку со лба. — Не, ну он в конец оборзел. Еще и палитрой своей идиотской запульнул. Псих! — повышая голос, кричит тот и косится на дверь. — Делай с ним что хочешь, но чтоб, когда я вернусь, никто меня из моей же комнаты не выставлял, ясно? А то я, блядь, за себя не ручаюсь. Олег провожает Кита взглядом, хмыкает и толкает дверь. В комнатке полумрак, лишь противный желтый свет настольной лампы из дальнего угла — нет, ну Серый рано или поздно точно зрение посадит. На полу действительно палитра, да и прочего хлама многовато. Олег обходит импровизированные снаряды и надеется, что хотя бы часть из них предназначалась не Киту. — Ты какого ужин пропустил? Нависшее над столом скопление нервов в красной толстовке никак не реагирует, только раздраженно тычет столешницу тупым концом карандаша. Олег шумно выдыхает, огибает стол и облокачивается о подоконник. Лицо Серого даже в свете лампы бледное, напряженное, перекошенное. Левая рука запущена в беспорядочно торчащую из-под капюшона копну рыжих волос, правая — до бела в костяшках сжимает карандаш. Серый сверлит тяжелым взглядом на треть исписанный мелким почерком лист и покусывает нижнюю губу. Олег невольно усмехается — перед ним само отчаяние во плоти. Можно подумать, тот бомбу обезвреживает, ни больше ни меньше. Он ничего не говорит, но, видимо, Серому достаточно и смешка. Карандаш еще пару раз истерично стучит о столешницу, затем Серый вскидывается, впивается в Олега голубыми, к вечеру почти остекленевшими глазами. — Не мешай… Не мешай! Не мешай! — сбивчиво бормочет, кривит лицо в диком, даже болезненном оскале, потом в последний раз ударяет карандашом и замирает, устремляя взгляд перед собой. Бледные, замученные постоянным покусыванием губы Серого разомкнуты, брови сдвинуты к переносице и подрагивают. Кажется, тот не моргает вовсе. — Завязывал бы ты со своими муками творчества. Смойлов уже почти до ручки дошел. Еще пара закидонов — и даже он тебе всечет. Серый упирается ладонями в столешницу и ошарашенно смотрит на него. В глазах и возмущение, и обида, и злость. Сейчас и ему прилетит — к гадалке не ходи, между глаз разве что не дымится от взгляда Серого. — Не. Мешай. — Цедя по слогам, шипит тот. Парочка рыжих прядей соскальзывают на лицо, на их фоне залегшая под глазами чернота виднеется отчетливее. — Иди. И. Пожри. — В тон отвечает Олег и перехватывает полетевший в него карандаш. — Серый, ты достал. Либо от голода сдохнешь, либо тебя Никита с Тарасом прибьют. Тот беспомощно смотрит сперва на руку, затем на карандаш, который Олег не думает возвращать, и с тихой руганью лезет в ящик стола за новым. — А вы не шатайтесь тут, тогда, глядишь, быстрей закончу, — огрызается Серый. Рыжие волосы смотрятся красиво на белой бумаге, машинально отмечает Олег. — Это и их комната тоже, не борзей. Впрочем, кому он это говорит? Серый без тормозов, не знает границ ни в чем. В рыжую башку будто ввинчена лампочка, и, когда та загорается, Серый, кроме этого света, ничего не видит. Упрямство и усердие — круто, конечно, Олег и сам может похвастаться этими качествами, но в случае Серого все по-другому. Серый дотошный, шебутной, остроумный и добрый. Вот только мало кто об этом знает, потому что большую часть времени тот живет с горячей на все сто вольт лампочкой в голове. А когда Сергей Разумовский чего-то хочет, чем-то увлечен, всем остальным и даже целому миру следует — ну, это в идеале — переставать существовать. Или же как минимум передвигаться по стеночке, переговариваться шепотом. Детдом — чуть ли не последнее место для такого человека, в который раз думает Олег. Да всем вокруг плевать, чего там хочет это рыжее чудо, — разочек в морду, второй в живот, вот тебе и «Оставьте меня в покое», Серый. Ничего. Раньше было хуже. Олега до сих пор потряхивает от одного упоминания о Фобине. Тот избивал Серого и по делу, и без, да так часто, что бывали времена, когда синяки и кровоподтеки сменяли друг друга неделями напролет. И ничего не помогало: ни угрозы засунуть паскуде Фобину носки в глотку или в более занятные места, ни директриса Мария Игоревна с воспитательными беседами, ни попытки научить Серого элементарным приемам самообороны. У Фобина силы и дури было раз в десять больше, чем мозгов, а кулаки, по-видимому, зудели. Да и Серый далеко не самый примерный сосед, что скрывать. Та еще зараза, особенно если занят чем-то. От Тараса, комплекцией близкой к Серому, но ростом пониже, толку не было; а Олег не всегда успевал появиться в нужный момент. Серый то и дело ходил и светил фонарями на пол-лица, и все, что мог Олег, — это зажать суку Фобина, когда тот был без своих прихвостней, где-нибудь на лестничном пролете или за гаражами и от души отмутузить, из раза в раз повторяя, что следующая подобная выходка может стоить петуху яиц. За это Олегу, конечно, перепадало: Мария Игоревна проводила воспитательные беседы уже с ним, Ирина Алексеевна каждый раз выгораживала, а затем хорошенько отчитывала наедине. Мол, головой думать нужно, другой выход искать, не то проблем они все не оберутся. А потом приятели Фобина ловили Олега по пути от школы до детдома и избивали, чтобы через пару дней, в свою очередь, огрести от Олега и его ребят. И так по кругу. Может, конечно, другой выход и был, но Олег такого не знал. А однажды к нему вломился Тарас, бледный и перепуганный, будто видел, как человека убили. Не убили, но, твою ж мать, зрелище было такое, что у Олега в глазах от злости потемнело. Серый на полу то ли сидел, то ли лежал, на сломанную куклу похож был, и кровь повсюду. Эта дрянь Серого прямо о зеркало головой приложила, причем несколько раз, когда то уже трещинами пошло. Лицо Серый как мог защитил, зато на руках живого места не осталось. Тогда Олег понял, что нет абсолютно ничего сверхчеловеческого в том, чтобы убить себе подобного. Наоборот, много ума не надо. И он убил бы, сомнений нет. Ребята и Ирина Алексеевна подоспели. Спасибо Тарасу, подсуетился, на уши всех поднял, когда Олег пропал. Ничего он той гниде по сути-то не успел сделать — так, вручил Фобину лишь одну сотую честно заслуженного. После в бессильной злобе разнес нахрен комнату, дверную ручку выдрал, соседей перепугал. А на следующий день, сидя рядом с перебинтованным Серым и с невозмутимым лицом отпуская идиотские шуточки про костюм мумии на Хэллоуин, вдруг четко понял, что эмоциям никогда нельзя давать ход. И что людей если и убивать, то лишь на трезвую голову. Кит не Фобин, далеко не Фобин, но — Олег уверен, — по морде пару раз заедет, если напроситься. А Серый может, запросто может. — Федоровна тебя искала. Ты ж хотел на… Серый не дает закончить, с гортанным рыком подскакивает на стуле, впивается бледными пальцами в край стола и зажмуривается. — Да отвалите уже наконец, и без вас ни черта не выходит! — не то кричит, не то воет Серый. С секунду глаза мечутся между Олегом и столом, после взгляд замирает, губы зло кривятся, и Серый рваным неуклюжим движением комкает злополучный лист. Олег хмурится и подходит к столу, когда Серый, резко подорвавшись с места, заваливается на кровать у стены. Кит прав, Серый перегибает палку. Олег понимает, почему ребят тянет хорошенько треснуть Серому. Но тот сейчас явно сам себя готов избить еще больше, чем окружающие. И рычит Серый не от злости на других, а от безысходности. — Ты не пиши, а позвони, — пожимает плечами Олег, силясь разглядеть в скудном освещении лицо Серого. Тот, кажется, кривится. Затем отворачивается к стене. — Да я какой день написать ничего путного не могу, — наконец негромко произносит Серый. — Представляю, что за херню наговорю по телефону. — А ты скажи, как есть, — он подходит к кровати, садится на край. — Думаешь, ей просто? Не каждый день такие вот приветы всплывают, ей уж будет не до твоего красноречия. Серый косится на него, поджимает губы. Олегу и чертова полумрака хватает, чтобы угадать во взгляде друга извечное «Да ничего ты не понимаешь». Ну да, не понимает. Но в этот раз у него есть оправдание — кто вообще такое понять может? Тут нужно только самому испытать, иначе никак. Олег забирается на кровать с ногами, прислоняется спиной к холодной стене. Если бы выяснилось, что у него кто-то из близких родственников остался… Да что там близких — если бы хоть кто-то остался! У него слов не хватает продолжить даже думать об этом. Слов нет, а мысли все равно крутятся. Он тоже нервничал бы, наворачивал круги по комнате, придумывал, что да как сказать. Трудно представить, на самом деле. И больно. Но вместе с тем… Немного приятно. Или безумно приятно. Олег качает головой и прикрывает глаза. Кажется, первое и почти единственное, что он мог бы написать, — «Я скучаю». И плевать, что в глаза друг друга не видели, что о существовании твоем знать не знали. Просто… Это правда, а сказать ее некому. Ему некому, а у Серого теперь по-другому. Олег не завидует; просто не понимает, какого тот выжидает. Он сразу написал бы. Если счастье словил и есть кому написать, то почему этого не сделать? — Серый… — слова опять растворяются в самый неподходящий момент. Сказать нужно, а как — кто знает. Олег раздосадованно морщится, трет переносицу. Почему же слова такие неудобные, неправильные и блеклые по сравнению с тем, что хочется сказать? Серый даже на локте приподнимается, смотрит выжидающе. Уже не затыкает и не гримасничает, паршивец. — Ты это, — он сдается и мысленно посылает никчемный русский язык куда подальше, — только напиши ей, ладно? Брови Серого лезут вверх, а затем резко сдвигаются к переносице. — Да иди ты, — тот пихает его локтем в колени, поднимается с кровати и шагает к выходу. — Я не соскакиваю, ясно? Просто некоторые думают, прежде чем что-то сделать. Дверь мерзко хлопает, Олег морщится и шумно заваливается на подушку Серого. На кой черт эти пресловутые уроки русского и литературы, если сказать путное зачастую все равно не выходит? Везет же им, тем, у кого язык подвешен, думает он, рассматривая потолок. Зато Серый наконец из комнаты вышел. И всего-то карандашом запульнул. Кит и Тарас за последние часы огребли куда больше, чем он за эти три дня, с долей удовлетворения отмечает Олег. Затем ловит себя на этой мысли, хмурится и отворачивается к стене. II Осень в этом году гадкая, дождливая, холодная. Асфальт постоянно мокрый, исполосован лужами, облеплен жухлой листвой. Хочется уже снега, нормальной зимы. Олег отправляет окурок в урну и откидывается на спинку скамьи. Серый сидит рядом, на краю и терзает свой несчастный блокнотик с мультяшной уткой на обложке. Впрочем, не только блокнот, но и Олега, потому что прежде, чем записать, все проговаривает вслух, да еще через раз оборачивается к нему, ждет одобрения. — Твоя Марина Витальевна — крепость, что ли? Ты ее штурмом брать собрался? — лениво протягивает он, носком ботинка раскатывая по асфальту кленовый лист. — Это тебе штурм подавай, — Серый бросает на него недовольный взгляд, затем почти с нежностью проводит кончиками пальцев по исписанному блокнотному листу, — а мне по душе что-то более продуманное, изящное. — Зря ты. Штурмовать — тоже искусство, чтоб ты знал, — он сцепляет руки за головой в замок и задумчиво скользит взглядом по корявым веткам. — Надо сперва все продумать, изучить, составить план, выработать тактику, людей толковых отобрать, проинструктировать… Чем тебе не продумано? — Штурмовать, от немецкого «sturm» — буря, — голубые глаза насмешливо суживаются, — вопрос из области метеорологии: что может быть продуманного в буре, м? Спорить с Серым бесполезно. Отчасти из-за того, что тот до чертиков упрямый, на каждый аргумент находит по пять, а то по семь контраргументов, отчасти от того, что Олег понятия не имеет, на чьей же все-таки стороне правда. Поэтому он просто выхватывает блокнот и перемахивает через спинку скамьи. — Олег! — Серый вскакивает следом, но остается стоять по ту сторону. Он усмехается и закрывает блокнот. Еще, не дай бог, шмякнется на землю, а так хоть обложка спасет. — Ну давай, покажи, как нужно продумывать, — дразнит он, шагает назад, не разрывает зрительного контакта. Параллельно прикидывает, какие маршруты может избрать Серый, куда ему при этом отступать. Недовольство сменяется сосредоточенностью с легким блеском азарта, мелькающим в по-прежнему прищуренных глазах. Мгновение — Серый подается вправо, огибает скамью; какая-то часть Олега так и норовит торжествующе хлопнуть в ладоши и уличить друга в предсказуемости. Он срывается с места, сворачивает к дереву, опережает Серого буквально на доли секунды и оказывается опять у скамьи, там, где только что стоял Серый. — Отстань, — фыркает тот в ответ на красноречивый взгляд, выхватывает блокнот и плюхается на скамью. — Ты ориентируешься быстро, тут много ума не надо, дело в практике. — Конечно, — Олег скрещивает руки на груди, снисходительно кивает. Вцепившись в свой драгоценный блокнот, Серый несколько секунд, закусив губу, смотрит под ноги, затем поднимает голову и неловко улыбается. От этого Олегу становится весело — ему всегда почему-то весело, когда Серый вот такой вот, застигнутый врасплох. — Я поработаю над этим, — уже с непроницаемым лицом нехотя сообщает Серый и возвращается к своим записям. — Итак, набережная или парк? III Лицо Серого, как всегда, бледное, а глаза горят, будто температура под сорок. Болезненный такой блеск, немного затравленный. Серый торопливо затягивается, недовольно глядит на него и надевает капюшон. На секунду Олегу действительно кажется, что он не имеет права смотреть вот так на Серого, неодобрительно хмуриться — его это не касается. А Серый ой как не любит, когда лезут не в свое дело. Олег мысленно чертыхается. Не касается, как же. А кого тогда касаться должно? Хочется схватить Серого за этот самый капюшон, затащить в коридор и, может быть, даже наорать. Пальцы аж сводит от желания, но, блин, Серый не малой, а у Олега и вправду особых прав на указания и нравоучения нет. Поэтому он становится на другой конец балкона и достает сигарету. Марина Витальевна эта — судя по фото, которое Серый чудом где-то надыбал, — женщина красивая, изящная, с вьющимися темными волосами и маленьким, по-птичьи острым носиком, но в глазах Олега она похожа на что-то гигантское, черное, невозможное. У нее будто нет формы, она просто чем-то ядовитым заполняет все пространство Серого, отравляет, сводит с ума. Это похоже на одержимость, и Олег готов поклясться, что так быть не должно. Олег ее почти ненавидит. Так тоже быть не должно, потому что он в глаза эту женщину не видел, да и со слов Серого она славная. Хотя говорил тот с ней всего пару раз — казалось, побелевшие пальцы раздавят пластмассовый корпус телефона к чертям собачьим. Она из Москвы, у нее муж, сын, который на четыре года младше Серого. Много лет жила с семьей где-то в Норвегии; Ирина Алексеевна говорит, это чудо, что история с документами всплыла, иначе знать бы не знал Серый о существовании единокровной сестры своей матери. Последнее время Олег думает: лучше б уж не знал. И нет, он не ревнует, что теперь приходится с кем-то делить внимание Серого. Не ревнует же? Может, чуть-чуть, но в основном беспокоится. — Брошу, — хрипло выдает Серый и с отвращением смотрит на зажатый в трясущихся от холода — от холода же, ну? — пальцах окурок. — С чего это? — Не хочу, — Серый морщится, снова делает затяжку. — Не даром говорят, вредная привычка, дурной тон, все такое. Олег давится дымом и, прокашлявшись, скептически приподнимает бровь. — Тон-то, может, и дурной, но и ты как бы не среди профессоров вращаешься. На языке вертится комментарий по поводу извечного прикида Серого — ну серьезно, будто нарочно как пугало одевается; даже сейчас на водолазку натянута футболка, а поверх еще и жилетка с капюшоном, — но тот моментально хмурится и нахохливается после первой реплики. Подливать масла в огонь Олег не собирается, не совсем дурак. Серый отбирает воображаемую канистру и сам щедро выливает содержимое. — А если б, допустим, вращался, что мне изменить в себе надо было бы? — как-то странно протягивает тот спустя несколько секунд, всматривается в улицу. Олег подозрительно косится на Серого и мысленно отвешивает себе подзатыльник. Ну надо было ляпнуть про профессоров этих несчастных! — Откуда мне знать, Серег, отвали, — раздраженно бросает он и проводит пятерней по волосам. — Да все ты знаешь, не первый год замужем, — не отстает Серый, тут же оказывается рядом и, облокачиваясь о раму открытого окна, заглядывает Олегу в лицо. — Ну, говори. Серый усмехается, весело щурится, но за всем этим напускным пренебрежением скользит черная громоздкая тень, имя которой «Марина Витальевна», и Олег стискивает от злости зубы. И что он должен сказать? Вернее, что тот хочет услышать? Да Серый даже здесь, среди своих, с трудом — не без помощи Олега — уживается. Он очень сомневается, что на свете много жаждущих молча терпеть постоянные перепады настроения, пренебрежительные взгляды на всех вокруг, язвительные комментарии и прочие выебоны. Вон, даже нормальных пацанов вроде Кита периодически из себя выводит. Если Серый собирается устроить бессмысленную гонку за всеобщим обожанием, то нет, увольте, Олег в этом участвовать не будет. Видимо, даже такой артист, как Серый, не способен долго держать лицо: усмешка становится неестественной, словно на морозе застывает, на дне голубых глаз плещется чудовищных размеров страх. Олегу хочется схватить Серого за плечи, трясти, трясти в надежде выбить всю дурь и без конца спрашивать — десять, пятьдесят, сто раз, пока не ответит, — чего тот так боится, откуда этот всепоглощающий страх. — Шмотки бы сменил, — Олег не выдерживает, отворачивается и щелчком отправляет окурок за окно, — и постричься не помешало бы. В голове крутится непомерное количество вещей, которые можно озвучить в ответ на предыдущий вопрос, но странный страх в глазах Серого выжигает абсолютно все. Начисто. К чертям пресловутую честность и прямоту — от мысли, что и без того огромный страх Сережи может стать больше, Олега мутит, и легкие будто прилипают к ребрам. Давно он Серого таким беспокойным не видел. Чужой страх, кажется, понемногу липнет и к нему. Олег действительно готов ненавидеть эту далекую женщину. IV — Буду поступать в Москве. Олег так и застывает у шкафа с толстовкой в руке. Услышанное первые несколько секунд упорно не желает укладываться в голове и больше походит на набор случайных слов. Какой же русский язык все-таки странный и несовершенный, мелькает на задворках сознания перед тем, как Олег наконец осознает смысл фразы. — В Москве? — оборачиваясь, спокойно уточняет он. Серый кивает. Глаза горят, будто где-то там вставлена подсветка, но уже совсем по-другому, радостно, восторженно, что ли. Волосы собраны в аккуратный низкий хвост, в кои-то веке на Сером одна-единственная кофта некислотного цвета. — Значит, понравилось там? — Очень, — снова кивает Серый, пододвигается ближе, на край кровати. — Это просто нечто, одна Никольская чего стоит! Тебе тоже надо посмотреть, мы с тобой обязательно съездим. Где я только ни был, самому не верится, что за день столько пройти можно. В дом Булгакова твоего не пошел, но вокруг побродил. Потом вместе сходим. Зато в Пушкинский попал — какая красота! Там еще выставка на втором этаже была, Древняя Греция… Серый тараторит и тараторит, не сводя с него непривычно ярких голубых глаз, вытягивает шею, упирается в спинку кровати — того гляди, перевесится и вцепится Олегу в футболку. А Олег и не знает, что сказать, поэтому просто растерянно слушает. Затем в какой-то момент чувствует ярое желание любым способом заткнуть Серого. Потому что, черт возьми, какая нафиг Москва, какие еще музеи и улицы?! Бред, бред, ну чистой воды бред. — Красота, — в который раз мечтательно протягивает Серый и со вздохом растекается по кровати. Олег по-прежнему стоит у шкафа и недоверчиво смотрит на друга. Все как-то не так, неправильно. Серый обожает Питер, эти треклятые улицы, мерзкую погодку, старинные здания на каждом шагу. Это он, Олег Волков, мечтает свалить отсюда как можно подальше, а Серега Разумовский… Нет, неправильно, неправильно — тупо и монотонно стучит у него в висках. — Ты ведь уже выбрал институт, — не желая усваивать новую информацию, медленно произносит Олег. — Полгода до поступления осталось, Серый, полгода. — Полгода, а не пару недель, Олег, — тот смеется, глядя на него снизу вверх. — А как же… Как же Питер? Смех Серого хлещет по лицу точно вчерашний ледяной ветер с колючими крупицами ноябрьского снега. Слова подводят, ускользают, Олег чувствует растерянность и злость. — В Питер я вернусь, обязательно вернусь, — посерьезнев, Серый приподнимается на локте, — но сперва на ноги встану и вот тогда уже вернусь. В Москве быстрее получится, я чувствую. Чувствует, чувствует, сволочь рыжая. Олег сжимает пальцы в кулак и отворачивается к шкафу. Один раз в сраную Москву смотался — Марина Витальевна позвала, — и теперь чувствует, что там быстрее получится, понимаете ли. — Оле-ег, — Серый снова оказывается на краю кровати, тянется к нему, — лицо попроще, ну. Москва не Китай, это ж рядом. И вообще, ты сам мне все уши прожужжал, мол, хочу уехать, хочу мир посмотреть, делом заняться. Так и начинай с Москвы, чем тебе не вариант? — Олег не успевает сделать каменную мину и несколько секунд ошалело таращится на Серого. Затем поджимает губы, неопределенно качает головой. — Рванем в Москву вместе, а дальше посмотрим, что к чему. Москва на пару с Серым ослепительно-дразнящей вспышкой проносится перед глазами, дыхание на секунду перехватывает, и Олег испуганно пятится назад. Упирается спиной в открытую дверцу шкафа и вздрагивает. Нет, так тоже нельзя, так тоже неправильно. Отчего-то Олег в этом непоколебимо уверен, потому резко и грубо душит мимолетный порыв поддаться, упрямо хмурится, потирает переносицу. — Так нельзя, — только и выдавливает он в ответ на недоуменное лицо Серого. Тот весело улыбается, явно забавляясь его реакцией. — Можно, Волч, можно. Можно вообще как угодно, знаешь ли. Ты подумай, время есть. Но особо не затягивай, мне еще к вступительным тебя, дубинушку, готовить, если надумаешь. О! — Серый подрывается с кровати и рыжим вихрем несется к двери. — Ща, у меня же есть кое-что! — доносится из коридора. В руках Серого «10 гениев войны», совсем новенькая, в твердом переплете, Олегу и представить страшно, во сколько обошлась эта книга. — Тут и твой Гельмут фон Мольтке есть. Он, наверное, на идиота сейчас похож — таращится на книгу, водит пальцами по гладкой обложке, — но поделать ничего не может, не каждый день такое на голову сваливается. А Серый, кажется, и рад. Смотрит на него выжидающе, довольный-предовольный. — Сережа, ты это… Откуда деньги-то взял? Зачем? — Раз где-то взял, почему бы и не потратить? — с напускным возмущением дуется тот, но озорно блестящие голубые глаза выдают с потрохами. — Это тебе первый привет из Москвы. Олегу по-хорошему снова разозлиться бы, но выходит откровенно паршиво: все мысли лишь о том, что Серый угрохал не пойми сколько денег на книгу для него. Пускай даже из Москвы, черт с ней. V Колян недовольно бурчит на соседней койке, когда следом за характерным шумом резко распахнувшейся двери включается свет. Олег зажмуривается, отчаянно желая присоединиться к возмущению соседа, но какая-то часть него настороженно замирает. Он оборачивается, и омерзительно леденящее живот дежавю накрывает с головой. Тарас снова белый, как простыня, глазища в пол-лица. Олег краем глаза видит, как Колян, сматерившись, накрывается подушкой и отворачивается к стене. В те несколько секунд, которые требуются Олегу, чтобы выбраться из кокона одеяла и оказаться в коридоре, он успевает спросонья подумать о Фобине, затем вспомнить о Ките. И прокрутить в голове пару-тройку вариантов. Один другого краше, но абсурднее. Да не мог Кит, не мог. Не мог же?.. Блядь. На кровати Серого две фигуры в светлых пижамах слились воедино — двухголовое чудище с множеством конечностей в истеричных конвульсиях бьется у изголовья. Олег не успевает ни о чем подумать, только чувствует, как жжет грудь — будто гнев горючий, точно спирт, — и с порога бросается к стене. Кита спасает врубившийся свет: рука Олега замирает, сердце колотится бешено. Серый извивается в захвате Кита, брыкается, мычит, почти воет в зажавшую рот руку, а Кит поджимает под себя скрученного в одеяло, как в смирительную рубашку, Серого и что-то нечленораздельно шипит. Олег как-то сразу верно оценивает ситуацию, будто интуитивно чувствует, что на этот раз обидчика Серого кулаками не одолеть, и перехватывает высвободившуюся из одеяла руку, прежде чем та успевает зарядить Киту по морде. — Вот же ж блядь! — то ли в адрес Серого, то ли в общем про ситуацию цедит Кит, затем быстро переводит взгляд на Олега; кажется, с облегчением. — Это пиздец. Олег и без посторонних подсказок догадывается. Лицо у Сережи даже не бледное, а серое. Пугающий, омерзительный такой оттенок. Особенно хорошо это заметно на контрасте с чужой рукой, по-прежнему затыкающей не то вопли, не то стоны. И перекошено лицо остервенелым ужасом. Олег, черт возьми, представить не может, что в таком случае творится в голове Сережи, раз даже вид со стороны до дрожи пробирает. — Закрой дверь, — запоздало спохватившись, бросает он Тарасу и опускается перед кроватью на колени. Взгляд Сережи — сверкающий, безумный, испуганный — мечется по комнате. Олег сперва пытается заставить Сережу посмотреть на него, потом просто пододвигается впритык, не заметить уж точно невозможно. Он ловит взгляд, однако чуда не происходит. Сережа узнает его, но это ничего не меняет. — Он уже минуты три, как бешеный, по кровати кувыркается, — сбивчиво произносит Кит. — После чего? — мрачно уточняет Олег, крепче перехватывает запястье, когда Сережа пытается высвободить руку. — Да после ничего, блядь! Спали спокойно, пока этот не начал бормотать и вертеться. Ну, я его разбудить хотел, спать под нытье невозможно было, а он как давай отбиваться от меня. Потом вообще набросился, кричать стал. Сердце все еще с ума сходит, бухает в груди так, что Олег с трудом слова Кита различает, а где-то ниже, в животе, омерзительный страх змеями выползает на свет божий, кольцами овивает все изнутри. Это не в первый раз, да и не во второй, но почему-то привыкнуть к ночным припадкам Сережи — так их окрестил для себя Олег, — не получается, страшно каждый раз, как в первый. Особенно сейчас, когда прошло почти полтора года с последней такой ночки, и Олег грешным делом уже подумал, что эта дрянь отступила. — Отпусти, — справившись с волной паники, коротко командует он. Кит недоверчиво щурится, приоткрывает рот. Олег упрямо и нетерпеливо мотает головой. — Отпусти и съеби с кровати. Сережа с громким хрипом рвано хватает ртом воздух и, вырывая запястье из руки Олега, отшатывается к стене. Заламывает руки, тяжело дышит, осторожно, но настойчиво оглядывает комнату, будто высматривает кого-то. Взгляд Сережи останавливается на нем — Олег мысленно выдыхает: какими бы чудовищными эти пресловутые кошмары ни были, сейчас все позади. Сережа смотрит ему за спину, вздрагивает и тут же сжимает бледные пальцы в кулаки — брови к переносице, по скулам желваки. Олег непроизвольно оборачивается, готовый встретиться взглядом с кошмаром друга во плоти, но там никого, только Кит мрачнее тучи и сонно потирающий глаза Тарас. Олег расслабляет плечи и прижимает пальцы к виску. Сережа всегда болезненно остро реагировал, если кто-то наблюдал ночные баталии с кошмарами. В детстве, когда они жили в одной комнате и Олег частенько просыпался от криков с соседней койки, Сережа либо переходил в наступление, непонятно за что крича на него, либо давал деру и не возвращался в комнату, пока Олег снова не засыпал или делал вид, что засыпал. С годами кошмары мучили реже, но, видимо, изощреннее, и Сережа до чертиков боялся, что соседи снова сдадут Марии Игоревне. Впрочем, чего именно тот боялся, Олег сколько ни спрашивал, так и не понял — ну не в дурку же засунут из-за парочки плохих снов, ей богу, — но не спорил. — Я Федоровну позову, — доносится голос Кита, и глаза Сережи испуганно расширяются. — Не надо, — чуть жестче, чем следовало, отрезает Олег и выпрямляется. Кит сверлит его пытливым взглядом. — Ничего не случилось, зачем народ зря беспокоить. Забей, Кит, что мы, малолетки, чтоб бежать к воспиталке из-за каждого дерьмового сна? — Кит недовольно кривит губы, и впервые за полтора года дружбы Олег жалеет, что Никитка Смойлов — парень толковый, непробиваемый, с характером. Он бросает взгляд на замершего на кровати Сережу — тот смотрит на него не мигая, затравленно и воинственно одновременно, — и медленно выдыхает: нужно быстро вывести Сережу отсюда, пока еще чего ни стряслось. — Ребят, вы ложитесь спать давайте, а ты, Серег, иди умойся или на балкон выйди, свежим воздухом подыши. Он кивает Сереже, тот послушно сползает с кровати и, едва не срываясь на бег, выходит в коридор. Кит провожает того пристальным взглядом. — Разговор есть, — тормозит Кит Олега у двери и поворачивается к Тарасу, — мелкий, выйди-ка на пять сек. — Дожидается, пока они в комнате останутся одни, опирается плечом о дверь и смотрит пытливо из-под светлой челки. — Вот эта вот хуйня не в первый раз? Волк, кретина не строй. Не в первый, да? И как давно? Олег раздраженно морщится и сует непроизвольно сжавшиеся кулаки в карманы пижамных штанов. — А тебе-то какая разница? Ну приснилась дрянь, может, переел вчера или жути начитался — с кем не бывает? — Мне какая разница? Да он, блядь, мне чуть лицо не расквасил! Он же вообще неадекватом тут катался, орал, будто я его прирезать собрался, кусаться начал, сука. И это он нифига уже не спал! — Кит шумно выдыхает, явно пытаясь успокоиться, и продолжает менее эмоционально: — Слушай, без понятия, что за хуйня, но это ненормально. — Блядь, Кит, раз без понятия, то и не лезь, — цедит он, чувствуя, что начинает закипать. — А ты сам-то с понятием? Чего ты защитника тут строишь, от кого защищать собрался? От меня, что ли? Да это ему в первую очередь нужно — выяснить, с какой дряни его так штырит. Перед глазами мелькает картинка, как он впечатывает кулак в дверь рядом с головой Кита, и Олег душит этот порыв, призывая остатки самообладания. Какая-то его часть — вероятно, ответственная за здравый смысл, — готова согласиться с Китом, Олег и сам не раз предлагал Серому сходить к Марии Игоревне или штатному психологу, но такие разговоры, как правило, кончались либо пренебрежительными отмашками, мол, «Ничего такого, оно само пройдет, в детстве хуже было», либо душераздирающими просьбами никому ничего не говорить. Последнее, конечно, было самым что ни на есть сигналом тому, что следовало как можно скорее все кому нужно рассказать, однако он не мог. — Завали, — с глухим стуком уперевшись ладонью в дверь, зло выдыхает Олег. — Не лезь в это, ясно? Не разбудил бы его — не огреб бы. Кит предостерегающе прищуривает глаза, взглядом разве что не прожигает, и Олегу откровенно хочется зазвездить упрямцу. Сложно не совать нос в чужое дело? Прошлым летом он вытащил новоиспеченного соседа Серого из такой передряги, что вспоминать стремно, а взамен попросил лишь быть терпеливее к странностям. Ничтожно малая цена за его, волковскую, услугу, которая ему чуть здоровья не стоила. — Волк, — Кит медленно ведет головой и хмурится, но Олег не дает тому закончить. — В следующий раз просто включи свет. — В следующий раз, говоришь? — Кит скалится. — Ну ты, Волк, падла. Олег кривится, но отрицать или переубеждать не собирается. В глазах Кита он действительно та еще падла. А может, и в самом деле. Ну, а толку объяснять, что он точно знает: ничего Серый никому не сделает, да и в своем уме, просто с закидонами. Ну, скажите на милость, кто здесь без них? — Ты извини, но, если сунешься в это или настучишь кому, башню снесу, — серьезно произносит он, отпихивает Кита от двери и выходит из комнаты. В спину летит глухое, вроде как даже разочарованное и поэтому особенно обидное «Сука». Олег ускоряет шаг, будто правда может выдохнуться и остаться где-то там, позади, в грязном коридоре. Никогда не кидать своих — жизнь за относительно короткие семнадцать отпечатала нехитрое правило на подкорке. Ничем не выведешь. Только вот «свои»-то — понятие растяжимое. Для детдомовских все свои, кто по эту сторону мира оказался. А как дальше различать — кто ж знает. Серый находится быстро. Сидит на выложенном омерзительно-синеватой плиткой полу в туалете и смотрит перед собой. Олег молча устраивается на подоконнике и ногой закрывает дверцу ближайшей кабинки. — Опять, — едва слышно шипит Серый, затем вскидывается и ударяет ладонями о стену. — Опять, блядь, опять! — вскакивает, в бессильной злобе толкает дверь, мечется от одной стены к другой, и Олег непроизвольно отводит взгляд, потому что увиденное кажется слишком личным. — Почему оно возвращается, почему? — вопрос вряд ли адресован ему, но Олег все равно оборачивается и поджимает губы. Серый стоит, уперев в раковину руки, и исподлобья смотрит в грязное зеркало. — Я свалю, свалю, свалю, — шепчет Серый, резко выпрямляется и с такой силой пинает раковину, что Олег удивляется, почему та еще на месте осталась. — Серег, остынь, не то зрителей соберешь. Серый смотрит на него растерянно, как будто только обнаружил, что был тут не один, прикусывает губу и возвращается к стене. На языке вертится столько всего, что Олегу многого стоит держать рот закрытым. От извечного «Что тебе снилось?» до никому не нужных подозрений касательно внезапно всплывшего кошмара. Он не может дать всему этому имя, зато перед глазами неизменно встает образ Марины Витальевны. Тут и интуиция особая ни к чему — достаточно сложить два и два и посмотреть, во что превратился и без того не самый спокойный и уверенный Серега Разумовский с момента появления этой Марины Витальевны. Серый не идиот, должен все понимать. Ну должен же? Сам как-то давно признался Олегу, что нужно быть храбрым, что эти треклятые тени, преследующие по ночам, бросаются на страх и слабость, как акулы на кровь. Тогда Олег мелкий был — еще и двух лет не прошло с тех пор, как мама зажигала у кровати свечу и уверяла, что та отгоняет кошмары, — и предложил покараулить Сережин сон, как когда-то его сны стерегла мама. Сережа встретил странную идею с должным скептицизмом и недоверием, но долго отпираться не стал. Олег до сих пор не понимает, по какой такой таинственной причине Серый спал тогда спокойно, но с той ночи довольно долгое время он свято верил, что кошмары боятся его, как боялись маму, жутко гордился этим и даже не жалел лишних часов бодрствования, которые проводил в ожидании, пока друг заснет. Потом он, конечно, подрос, этими сказками не обманывался, но их с Серым кровати вплоть до пятнадцати лет рядом стояли. Кошмары вернулись, когда Серый стал жить с Тарасом и сукой Фобиным. И отступили, когда последнего перевели в другой детдом. Олег сейчас даже жалеет, что все это небылицы и нет у него суперсилы, как казалось в детстве, чтобы разгонять страхи направо и налево. А если и была такая, то, вероятно, кончилась. Он выдрал бы всю ту дрянь, что сорняком разрастается в голове — или черт разбери, где именно — Серого. Знать бы как, а главное, что. В детстве все было проще, в детстве Сережа, сидя на его кровати, сам рассказывал об ужасах предыдущего детдома: про отсыревшую подсобку, где частенько запирали провинившихся, про гигантских крыс на лестничных площадках и в коридорах. А еще про поглощающую со всех сторон ледяную воду, крики людей, карканье птиц и слишком бледных родителей, выловленных спасателями вместе с другими пассажирами. Олег раньше всегда знал, чего боится Сережа, и от этого было как-то проще, что ли. — Смойлов скажет? — после затянувшегося молчания безразлично интересуется Серый, снова устроившись на полу. — Кит не стукач. Серый отстраненно кивает, упирается затылком в стену и усмехается. — Постучишь, когда клюв зажимают, ага. Или вы с ним все еще, как в той песне, на честном слове и на одном крыле? — Олег хмурится, и Серый усмехается шире. — Ну-ну. Ты там сам смотри, но на одном далеко не улетишь, Волче. Это даже я знаю. — С таким-то безграничным доверием к людям, — откинувшись на холодное стекло, насмешливо протягивает Олег, — и кто из нас двоих еще волк? Серый поворачивает голову, задумчиво скользит взглядом сперва по нему, затем по окну и неоднозначно кривит уголок губ. — Ты. Самый настоящий, не сомневайся.