Свои и чужие

VI Что ни говори, ему с комнатой повезло. Влад молчаливый, уступчивый и разве что не лопается от неимоверного количества дружелюбия, которым щедро одаривает окружающих без разбора — как в детдоме вырос и не загнулся такой добряк, Олег понятия не имеет. Колян вечно недовольный, резкий, матерится через слово — крепко, даже Олега порой передергивает, — зато вечерами пропадает на тренировках. Ну не загляденье ли? Олег подозревает, здесь не рядовая удача, без Ирины Алексеевны не обошлось — все-таки почти в каждой комнате хотя бы по одной мрази собралось, а вот ему сфортило. После игры пустая, без единой мысли голова — недаром Серый шутит, что ему на баскетболе когда-нибудь последние мозги вышибут, — налившиеся тяжелым ноги, влом элементарно из одного корпуса в другой доплестись и на третий подняться, и ноющее после падения плечо. В прошлом месяце Влад какую-то дрянь подхватил, до сих пор в лазарете торчит; по вторникам у Коляна две тренировки подряд — Олег сейчас примет душ, завалится на кровать и затолкает мяч далеко и глубоко любому, даже Федоровне, кто дернет его до ужина. — Раньше отпустили? Ну ладно, не любому. Олег закрывает дверь, швыряет сумку с формой в угол и идет к шкафу. Серый последние три недели сводит общение с Китом на минимум и постоянно торчит в его комнате, поэтому Серый не в счет. Да тот и не мешает Олегу, если делом занят или просто сидит, о своем думает. Хотя, если уж совсем откровенно, чутка мешает. В первом случае Серый щедро комментирует свои действия, чередует ворчание и проклятия с восторженными возгласами. Во втором — либо умудряется вовлечь Олега в долгую и не всегда понятно для чего начавшуюся и куда ведущую беседу, либо просто рассуждает вслух. — Ага. Бунин башку расквасил о скамью, пришлось свернуться. — Не удивлен, — фыркает Серый. — У вас там не баскетбол, а бардак какой-то. Олег стягивает спортивку, косится через плечо и усмехается. Серый сидит на его кровати по-турецки, за спиной подушка, в ногах пакет с мандаринами. Все восемь целы, Олегу и пересчитывать не надо. Серый, конечно, как ребенок: увидит что-то и сразу руки к этому тянет, но дальше не заходит. — У кого отжал? — Серый с довольным видом рассматривает мандарин. — Чо сразу «отжал»? — Олег вытаскивает чистую футболку и захлопывает шкаф. — Ирина Алексеевна принесла. Серый ведет бровью — так манерно, что Олег едва сдерживает смешок, — и поджимает губы. С секунду кажется, что мандарин полетит обратно в пакет, но… Это же, черт возьми, мандарин! Маленький, круглый, с нежной кожурой — Олег готов биться об заклад, сочный и без косточек. Но тем не менее от Ирины Алексеевны. Последнее красноречиво написано на физиономии Серого, и Олег раздраженно выдыхает. Серый на дух не переносит Ирину Алексеевну. Это взаимно. Ирина Алексеевна чуть ли не с первых месяцев непонятно по какой причине взяла Олега под негласное покровительство. Сейчас, оглядываясь на те года, он подозревает, что хрена с два это, а не рабочий профессионализм, но тогда Олег просто принимал ее небезразличие как чудо и, откровенно говоря, боялся, что однажды Ирине Алексеевне наскучит его опекать. Ей не наскучило. Она никогда не строила из себя мамочку, но забота или что-то смутно на это похожее явственно ощущалась в каждом ее действии. Как правило, это проявлялось в редких, но дельных советах, выговорах и скупых ласковых словах утешения или одобрения. Реже — в новом добротном одеяле, одежде его размера и периодически возникающих на кровати вкусностях. Серегу Разумовского самого по себе Ирина Алексеевна — в отличие от многих других взрослых, вечно бесновавшихся из-за нескончаемых выкрутасов «рыжей заразы», — игнорировала. А вот их с Олегом дружбу не одобряла, он еще в детстве догадывался, а чуть позже неоднократно в этом убедился. Особенно после того, как Ирина Алексеевна в лоб ему сказала, что именно ей они обязаны разными комнатами. Олег тогда до чертиков злой был, но, когда Серый щедро отвесил в ее адрес несколько омерзительных комментариев, чуть тому в нос не зарядил. Эта холодная война между Ириной Алексеевной и Серым вечно была тихой и неторопливой, потому как первая отлично знала, что Олег не перестанет общаться с Серым, даже если их по разным детдомам раскидать, а второй, в свою очередь, знал, что Олег не позволит и слова дурного в адрес воспитательницы сказать или фокус какой выкинуть. Ненавидеть ее по-настоящему Серый стал после подслушанного прошлогоднего разговора. Сейчас Олег — хоть убей — не помнит, как они с Ириной Алексеевной к этому пришли, но он зачем-то сказал, что Серый без него пропадет. Не то чтобы он мнил себя кем-то особенным, просто имел в виду хоть чью-то поддержку — в тот момент, как, впрочем, и сейчас, Серый мог похвастаться только его дружбой. — Не пропадет, — покачала головой Ирина Алексеевна. Олег до сих пор отчетливо помнит ее сдвинутые к переносице брови и приподнятую верхнюю губу. — Такие, как Разумовский, не пропадают. Он еще поднимется и по тебе от души потопчется, если ума не наберешься и не сбежишь от него куда подальше. Олег тогда так растерялся от неожиданности, что и разозлиться по-нормальному не смог. Только и выдал, мол, он Серегу как облупленного знает, а Ирина Алексеевна не права. Серый, конечно, чудила, и от выкрутасов частенько руки чешутся по рыжему подзатыльнику съездить, но… «От души потоптаться», кинуть его — точно не про Серого. Они с детства друг другу как родные, против целого мира. Серый может по всему этому гребаному миру пройтись, потоптаться, это да. Но чтобы по нему? Ирина Алексеевна — мудрая женщина, вот только здесь здорово промахнулась. Он прогоняет воспоминания, садится на кровать и берет один из мандаринов. — Ты поедешь со мной в Москву? — ни с того ни с сего заводит ставшую привычной в последний месяц шарманку Серый. Олег чистит мандарин и не отводит взгляда от своих пальцев, намеренно не поворачивает голову к другу. Краем глаза видит, как тот резко меняет позу, пододвигается ближе. — Сдалась тебе эта Москва. «… и Марина Витальевна, чтоб ей под землю провалиться», — всей душой хочется продолжить Олегу, но он молчит. — Еще как сдалась, — Серый активно кивает, и Олег отворачивается к двери, закидывает в рот дольку. Сладко-кислую, без косточек. — Москва полна возможностей, там такие деньги люди на пустом месте сколачивают! — Серый ненадолго затихает, потом добавляет тише, совсем по-другому. — Я в МГУ учиться хочу. Как взглянул на здание, сразу понял, что именно здесь и должен оказаться. Я на полном серьезе, Олег. Это мое место. Вены вскрою, а поступлю. Олег прикрывает глаза. Он знает этот тон: Серый не просто загорелся, не дурачится и не капризничает. Тот выбрал чертов МГУ и реально лучше сдохнет, чем передумает. И он не сможет Серого переубедить. — Ладно, — устало протягивает он. — Москва так Москва. Ну а я-то тебе там зачем? Олег наконец поворачивает голову и замирает, застигнутый врасплох тем, насколько близко сидит Серый. Между лицами сантиметров двадцать, не больше. Того, кажется, это вообще не смущает. — Совсем сдурел, да? — Серый хмурится, в голубых глазах неподдельное недовольство. — Такую херню ляпнул. Мячом по башке случаем сегодня не получал? Серый подается ближе и, судя по выражению лица, этого не замечает. Олег невольно усмехается. Даже не думает отодвигаться. Колян с тренировки вернется не раньше семи, так что плевать — никто не увидит, можно в кои-то веки не париться. А Серый, наверное, ни о чем таком не подумает, даже если Олег вплотную к тому придвинется. А если поцелует?.. Олег тысячу раз представлял реакцию Серого. Иногда, в хорошие дни, позволял себе думать, что тот не отстранится. Однако чаще, конечно, осаживал фантазию и подкидывал варианты, более приближенные к реальности. — Питер, Москва, Венеция или вообще другая планета — для нас с тобой это нихрена не меняет. — Тонкий палец Серого упирается ему в грудь. — Даже если не поедешь со мной, я обязательно вернусь в Питер. Ясно? Олег кивает. Какая-то часть хочет из вредности заявить, что он не собирается сидеть и ждать, пока Серый решит вернуться, и, может, сам свалит куда подальше из этого промозглого города. Но Олег молчит, потому что разум советует не начинать никчемный спор. Сережа сидит так близко, что дух захватывает, и Олег многое бы отдал, лишь бы такое случалось чаще. Не хочется рушить момент, к тому же, раз Серый уже в начале лета уедет, времени у них мало. — Ну вот и славно, — явно довольный Серый разворачивается и тоже приваливается спиной к стене, плечом касается плеча Олега. Они сидят так минут десять в полной тишине, едят мандарины, и упрямая, надоедливая часть Олега пытается найти хоть один аргумент, чтобы отказаться от предложения Серого. Впрочем, аргументов-то навалом — взять, к примеру, полное отсутствие денег; у Олега в этой дурной Москве ни души, и никто не поможет, если его попрут из университета и общаги. Вот только ни один аргумент не перевешивает непонятно откуда взявшейся уверенности, что Серого ни в коем случае нельзя одного отпускать. Олег выдыхает, мысленно посылает все к чертям собачьим и решает, что следующий раз на вопрос о совместном переезде в Москву ответит Серому «Согласен». VII Этой ночью Олегу не спится. Он лежит, закинув руки за голову, и смотрит в потолок, который то и дело освещается вспышками молний. Гроза в начале мая. Как у Пушкина, блин. Или не Пушкина?.. Олег несколько секунд старательно пытается вспомнить автора стихотворения, лишь бы отвлечься от паскудных мыслей. Он никогда не боялся грозы, просто именно сегодня у него с вечера отвратительнейшее предчувствие. Когда ему было семь и родители еще не погибли в автокатастрофе, с ними жил пес. Большой такой, добрый, вроде ретривер, но Олег уже точно не помнит. Зато хорошо помнит, как накануне аварии пес всю ночь жалобно выл, сидя у окна, а на улице бушевала гроза. Пес будто чувствовал беду. Вот и Олег готов поклясться, что чувствует нечто подобное. «Сердце не на месте», так бы сказала Ирина Алексеевна. Олег думает, что это описание охренеть как подходит для его состояния, отбрасывает одеяло и выходит из комнаты. Вообще-то, он собирался в туалет, умыться, но ноги сами выбирают длинный путь, через спальню Серого. Сегодня дежурит Борисовна, так что перемещаться по этажу можно спокойно — она наверняка уже бухнула и дрыхнет. Олег застывает посреди коридора, когда видит появившегося из-за поворота Кита. — А я, блядь, за тобой, — вместо приветствия выдает тот, останавливается и направляется обратно. — Иди сюда. Кит шагает быстро, тяжело, дергает дверную ручку с такой силой, что у Олега не остается сомнений: Серый выкинул очередной номер. От этой мысли скручивает живот, и Олег спешит зайти в комнату вслед за Китом. Кровать Серого пуста. Тарас сидит на своей с совершенно несчастным видом, а у окна напротив двери разбито стекло. Косой дождь льет как из ведра и попадает на письменный стол. — Где Серега? — как можно спокойнее спрашивает он, хотя пальцы так и зудят схватить Кита за грудки и припечатать к стене. Кит смотрит на него со злым презрением и почти выплевывает по слогам: — Не ебу. Лучше спроси, откуда дыра в окне. — Олег заставляет себя успокоиться, осматривает кровать и тумбочку Серого. Ему незачем спрашивать, он и так видит, что пропал фонарик, с которым тот читал или рисовал по ночам под одеялом. — Твой Серый, — не дождавшись вопроса, цедит Кит, — опять орал во сне. Потом вскочил с кровати, начал прогонять кого-то в окне, вопил как полоумный и запульнул в стекло чем-то с тумбочки. Урод ебаный! — Кит резко повышает голос. — На меня осколки полетели! Ты слышишь, Волк?! Из-за этого кретина я мог в лицо стеклом получить! — Я слышу. — Слышит он, — Кит недобро скалится, несколько мгновений глядит на него, словно сейчас бросится с кулаками, но не двигается с места, лишь энергично потирает ладонями лицо. — Блядь, Волк, как же меня достал твой Серый. Вот тут уже его выходки, — Кит стучит пальцами по горлу, пинает подвернувшиеся тапочки под кровать и смотрит на Олега. — Он двинутый, Волк, — тише и спокойнее произносит тот. — Псих. И жить рядом с ним опасно. Мне-то срать, мы с Тарасом месяц потерпим, пока не свалим отсюда. Но он реально в край ебнутый, его лечить надо. Понимаешь? Иначе все, пиздец. Убьет кого-нибудь во сне — и приехали. А если тебя как раз и убьет? Олегу страшно до тошноты в горле. Не за себя, а за Серого, потому что тому явно стало хуже. Сердце стучит, как ненормальное, и Олег не уверен, что ему надолго хватит выдержки одновременно справляться со страхом и удерживать невозмутимое выражение лица. — Не пори ерунды. Но ты прав: потерпеть его осталось всего месяц. Будь добр, сдержи слово. Кит предостерегающе щурится. — По морде бы тебе дать, Волк. Вам обоим. Хороша парочка — Разумовский шизик, а ты дебил, — Кит неожиданно подходит почти вплотную. Олег хватает Кита за предплечье, но тот не пытается ударить. — Раз ты трясешься над ним, — тот понижает голос до такой степени, что их вряд ли слышит Тарас, — то пораскинь мозгами, как будет лучше для твоего драгоценного Разумовского: слепо вестись на его заебы или схватить за шкирку и потащить к врачу, пока не поздно. Серьезно, Волк, его шиза будет на твоей совести. Как и то дерьмо, которое он натворит другим. — Не увлекайся советами. За такое частенько попадает. — Да пошел ты! — Кит резко сбрасывает его руку с предплечья и отходит в сторону. — Мудак. Слова тебе больше не скажу. Делай, как знаешь, но ко мне не подходи. — Ладно, — Олег пожимает плечами и поворачивается к двери. — Стуканете кому-нибудь, как разбилось окно, прибью. Обоих. Олег выходит в коридор, не дожидаясь, пока в спину полетят ругательства. Он и так прекрасно знает, кто он и как себя ведет по отношению к ребятам. «Мудак» — даже мягко сказано. Кит кругом прав, Олег это понимает, но на полном серьезе готов убить обоих, если Тарас или Кит сдадут Серого Марии Игоревне. В мужском туалете никого. Олег обыскивает каждый доступный угол и находит Серого на балконе у пожарной лестницы. Тот стоит к нему спиной босиком в пижаме, вымокший под дождем, держится широко расставленными руками за перила. — Серый? — осторожно зовет Олег. Тот вздрагивает, не оборачивается. Чуть опускает голову. Олег становится рядом и морщится, ощущая хлещущий в лицо дождь. — Что тебе снилось, Сереж? — совсем как в детстве спрашивает он, не особо надеясь на ответ. — Чего ты испугался? Тот всматривается в черные кусты под балконом, кусает губы. — Не знаю, — растерянно отзывается Серый. — Я не знаю. Я… — тот хватает ртом воздух, зажмуривается. — Ты решишь, что у меня крыша поехала. — Расскажи, — просит он, надеясь, что со стороны это звучит не так жалко, как ему кажется. Хотя похер. Они одни, Серому сейчас не до этого. Тот заламывает пальцы о перила, быстро и коротко дышит, оглядывается, будто боится, что кто-то подслушивает. — Помнишь Птицу? — наконец сипло спрашивает Серый. Воображаемый друг, которого Серый придумал, как только оказался в детдоме, еще до того, как сюда попал Олег. Серый мало рассказывал о Птице, зато несколько лет подряд изображал почти на каждом рисунке. Олег кивает. Серый разворачивается к нему и смотрит дикими глазами. — Это он. Он… Иногда появляется ночью и говорит всякое. Приплыли, блядь. Страх тошнотворной волной подкатывает к горлу, душит, и Олег спешно отгоняет назойливые мысли. — Плохое? Серый снова кусает нижнюю губу. — В основном он рассказывает разные идеи, сулит успех, если я буду делать, как он скажет. Но мне каждый раз так страшно, что не могу, — тот прижимает руку к виску, встряхивает головой. — Необъяснимо страшно, будто я вот-вот захлебнусь. Утону, совсем как… Серый умолкает, стискивает зубы, жутко скалится и вдруг подается вперед, больно цепляется пальцами за плечи Олега и утыкается лбом в грудь. Сережу трясет, и Олег не придумывает ничего лучше, как положить ладонь тому на затылок и прижать к себе. Он не знает, что сказать. Правильных слов тупо не существует ни в русском языке, ни в каком другом. Олег знает одно: нельзя Сереже в Москву. Погоня за славой и признанием выйдет боком. Понервничал этот год из-за поступления и Марины Витальевны, тетки из интеллигентной семьи, и вот что за чертовщина из подсознания вылезла. Какая, мать вашу, Москва? Какой МГУ, где придется реально вскрывать себе вены, чтобы справиться с учебой и подработкой? Жутко несправедливо. Сережа — самый талантливый и яркий на весь детдом, Сереже бы в самом деле достичь небывалых высот и заслуженно блистать. Вот только сил моральных у того на подобную борьбу мало. Сережа балансирует на грани, и, видит небо, с такой изломанной психикой далеко не уедешь. Олег до боли под ребрами хочет, чтобы это было не так, вот только его желание ни черта не меняет. Он кладет подбородок на мокрую макушку Сережи, закрывает глаза, сильнее прижимает того за затылок к себе. Хочется помочь. Пиздец как хочется, Олегу кажется, что он задыхается от собственной беспомощности. Он бы все сделал, вот прям все что угодно. Знать бы только, что именно нужно делать. — Тебе надо с этим к врачу, Сереж. Оно же… Серый отшатывается, не давая ему договорить. Смотрит так, что у Олега в груди леденеет. Он не успевает даже сформулировать мысль, не то что продолжить: изумление и ужас, застывшие в глазах Серого, сменяются яростью. — И ты туда же? В психи меня записать хочешь?! Он на мгновение теряется. Взгляд Серого злой, пронизывающий, абсолютно безумный, и Олег с трудом подавляет желание отшагнуть назад. Откуда-то всплывает сильный, инстинктивный страх; Олег понятия не имеет, что его так пугает, но быстро берет себя в руки. — Я помочь хочу. Серый недобро кривит губы, от этой улыбки откровенно жутко. А еще больно, потому как в глазах Серого плещется такая ядерная смесь эмоций, что у Олега представить не получается, что тот сейчас испытывает. — А мне помощь не нужна, — продолжая улыбаться, почти шипит Серый. — Я в порядке. Ясно тебе? — Олег сжимает зубы, сдерживает ответ, но, должно быть, у него на лице все написано. Серый вспыхивает. — Не смей на меня так смотреть! Будто ты что-то понимаешь. Нихрена! У тебя всегда все просто, а мир вокруг — представь себе! — пообъемнее будет, — Серый вздергивает подбородок и продолжает зло и тихо: — Так что засунь свое желание помочь куда подальше и отвали. Олег еще долго стоит один на балконе, глубоко дышит, пытается успокоиться. За такое нужно хорошенько по морде треснуть — может, что в рыжей башке на место встанет, а? — или впечатать Серого в стенку и доступно объяснить, какие вещи можно говорить, а какие нет. Обида жжет изнутри, распаляет, и холодный дождь ни черта не помогает остыть. Они старательно игнорируют друг друга весь следующий день. Очень по-взрослому, но иначе у Олега не выходит: если сунется сейчас, точно наговорит всякого. К вечеру в голове немного проясняется — или тренировка помогает выпустить пар, — Олег прокручивает в памяти вчерашнюю сцену и думает, что Серый, конечно, перегнул, однако он тоже хорош, мог подобрать слова получше. Знает же, как того коротит, когда речь заходит о ночных кошмарах. Серый вряд ли придет извиняться первым, поэтому Олег решает с утра, перед занятиями закрыть вопрос. Он заворачивает за угол и видит Серого в конце коридора. Серый отлипает от стенки у двери в комнату Олега и шагает навстречу. — Давай поговорим? — предлагает тот и, не дожидаясь ответа, направляется в противоположную от комнаты сторону. Олег молча идет следом. Так быстро отойти да еще сделать первый шаг — не в стиле Серого, но таким переменам Олег только рад. Осадок от вчерашнего испаряется моментально. Они останавливаются в начале коридора в той части детдома, которая всегда по вечерам пустует. Серый прислоняется к подоконнику, скрещивает руки на груди. — Все-таки ты был прав: тебе не нужно ехать в Москву. Олег растерянно моргает, непонимающе смотрит на Серого, но тот не торопится с объяснениями. — Ты же сам меня туда звал, — неуверенно произносит он, сбитый с толку ледяным спокойствием — почти безразличием — во взгляде друга. Серый не выглядит обиженным или разозленным. Да и на розыгрыш это не тянет. — Если ты из-за вчерашнего, то я не… Серый вскидывает руку, прерывает его, гримасничает, словно Олег говорит непросветную чушь. — Я просто хорошенько подумал и понял, что тебе действительно незачем ехать в Москву. Здесь у тебя поступить больше шансов, и подработка какая-никакая есть. Олег мысленно считает до десяти, ждет, пока эмоции чуть заглохнут. — И ты решил сказать мне об этом именно сегодня? — Внезапное озарение. Представляешь? — голос сочится злым сарказмом. На задворках сознания мелькает мысль, что Серый издевается. Сохранять спокойствие становится тяжелее, особенно когда Олег запоздало узнает эту гребаную манеру держаться с собеседником, будто… Он видел, как Серый ведет себя так с другими. Напоминает своеобразный защитный механизм, который врубается, когда Серый видит в собеседнике угрозу или натыкается на чужую агрессию. Неожиданная мысль окончательно путает Олега, и он сжимает кулаки, чуть встряхивает головой, будто это поможет отогнать непрошеные подозрения. Серый бросает взгляд на его руки и приподнимает уголок губ в полуусмешке. Это сильнее раздражает Олега, ему многого стоит не реагировать на откровенную провокацию. — Ты несешь какой-то бред. Сам вообще себя слышишь? — А ты меня? — Серый плавно отталкивается от подоконника, шагает вперед, и надменно-насмешливое выражение лица ожесточается. — По-моему, я все предельно ясно сказал: тебе в Москву не надо. Я не хочу. А раз ты туда собираешься только потому, что я тебе предложил составить мне компанию… — пожимает плечами. — У тебя больше нет причин ехать. Серый обходит его, видимо, считая разговор оконченным. Олег чувствует, как срывает невидимый предохранитель, разворачивается и, прежде чем успевает подумать, грубо хватает Серого за предплечье, рывком заставляет шагнуть назад. Серый секунду недоуменно смотрит на его руку, затем поднимает яростный взгляд. Олега отпускает моментально, он ослабевает хватку, но пальцев не разжимает. Серый глядит с неподдельной ненавистью и высвобождает запястье. Олег теряется, собственная злость отступает. Он уже ни черта не понимает. Словно он сделал Серому что-то ужасное и забыл об этом. Иначе зачем тому говорить эту бессмыслицу, прожигать таким взглядом? Неужели из-за того, что он заикнулся вчера про врача? Да, Олег обещал никогда не поднимать эту тему. Но и кошмары, чтоб их, раньше не мучили Сережу так часто и не доводили до подобного состояния. — Что ты творишь? — на выдохе спрашивает Олег. Серый улыбается, голубые глаза остаются по-прежнему злыми. — Я строю свое будущее. Оно будет великим, и путь к нему — там, в Москве. А если правда хочешь помочь, то будь добр: не путайся под ногами. Оставайся в Питере и займись собственной жизнью. Разумовский произносит это свысока, с такой блядской ухмылкой, что с секунду Олег уверен: сейчас он заедет тому по морде. Но рука почему-то не поднимается. Олег лишь сжимает пальцы в кулаки, стискивает зубы. Выражение лица Разумовского становится снисходительным. — В детдоме все смеются, что ты за мной, как пес, таскаешься. В Москве мне такое ни к чему, да и тебе, поверь, тоже, — Разумовский поправляет кофту на руке, за которую хватался Олег, и поднимает на него пристальный взгляд, вкрадчиво спрашивает: — Мы друг друга поняли? К горлу подкатывает тошнота, изнутри рвется дичайшая смесь эмоций — гнев и обида превалируют, затмевают откровенное охреневание. Олег сглатывает, раздумывает, что ответить. Слова, как всегда, подводят. Ударить уже тоже не хочется, разве что чисто символически, в стену. Зато хочется молча уйти. Он разворачивается и уходит. «Как пес, которого прогнали», услужливо подбрасывает мысль внутренний голос, и Олег спешно отмахивается от отвратительного сравнения. VIII Колокольчик над входной дверью в который раз за последние двадцать минут действует на нервы. Олег сидит в центре Москвы, цедит самый дешевый в меню — но все равно охренеть какой дорогой по питерским меркам, — черный чай и ждет. Почему-то становится капец страшно, когда Серый наконец аляпистым вихрем врывается внутрь кафе. Желтая вязаная шапка с помпоном и синяя куртка, из-под которой виднеется горлышко ярко-красного свитера, — на Сером, как обычно, черт знает что надето, и это немного успокаивает. — Привет, — тот, не раздеваясь, падает на стул напротив, стягивает шапку и чуть откидывает голову назад. — Ну и холодина сегодня. Отросшие до лопаток волосы спутаны — Олег не поймет: то ли освещение дрянь, то насыщенно-рыжий оттенок потускнел, — а под глазами огромные синяки. Серый выглядит так, словно не спал нормально несколько месяцев подряд. Олег осторожно кивает. — Неважно выглядишь. — Как мило, я тоже рад тебя видеть, — язвит Серый и небрежным движением расстегивает куртку. — Сессия только закончилась. Чего ты от меня хочешь? — морщится, устало потирает висок, будто одно воспоминание об учебе вызывает головную боль, затем переводит на Олега изучающий взгляд и усмехается. — Зато ты прям-таки пышешь красотой и здоровьем. Что, неужели сессия никак не пошатнула твой режим? Олег хмыкает и допивает остатки холодного чая. — А я не сдавал сессию. По лицу Серого пробегает нечто, от чего у Олега внутри все замирает на долю секунды. — Как это? — тот смотрит растерянно и с тревогой. — Отчислили? — Я сам ушел. Решил не дожидаться сессии. — У Серого такое выражение лица, что Олег криво улыбается и качает головой. — Не делай вид, что удивлен. Ну какой из меня нахер финансист? — Олег, ты… — по Серому видно, что тот жутко хочет хлопнуть себя ладонью по лбу, из последних сил сдерживается. — Не финансист ты, это да. И что ты собираешься делать? — В армию пойду контрактником, — серьезно отвечает Олег. — Если все будет как надо, там и останусь. — В армию, — повторяет Серый, делает глубокий вдох, открывает рот, но так ничего и не добавляет. В глазах неподдельный ужас, непонимание, а еще возмущение. Зато исчезли холод и насмешка. — Какая армия?! Ты серьезно? Охренеть. Вот скажи: зачем? Ты же не тупой. — А в армию, по-твоему, только тупые собираются? — Те, кому с мозгами не повезло и кто может рассчитывать сугубо на грубую силу, — окончательно распаляясь, выдает Серый. Олег вяло передергивает плечами. Ему не хочется ввязываться в этот спор. Не за тем он приехал в Москву. — Мне эти ваши университеты… Один семестр едва выдержал. Нет уж, спасибо. Он откидывается на спинку стула и смотрит за спину Серого, на полный зал посетителей. Ему и правда до невозможного осточертела учеба, но это полбеды. Гораздо сложнее оставаться в Питере, который, как капкан, больно сдавливает со всех сторон. Ненавистный тесный город, без Сережи превратившийся в сущий ад. Еще такие же полгода — и Олег точно крышей поедет. — Ты просто не нашел еще то, чем тебе нравится заниматься, — продолжает гнуть свое Серый. — Вообще-то, нашел, — после нескольких секунд раздумья признается Олег. — Я готовить люблю. Серый картинно вскидывает бровь. — Это… Неожиданная информация. Реакция Серого жутко забавляет, и Олег прыскает со смеху. — Сам в шоке. Оно как-то само всплыло, когда в общаге жить стал. Серый внимательно смотрит на него пару мгновений и тоже смеется. Олег ловит себя на мысли, что скучал по Сережиному смеху. Вернее, не так: скучал он по Сереже, а этого смеха ему пиздец не хватало. Сейчас все точь-в-точь, как раньше, и Олегу хочется, чтобы так продолжалось подольше, но дальнейший разговор не клеится. Они скупо обмениваются событиями минувших семи месяцев, Серый немного рассказывает о своем факультете вычислительной математики и кибернетики, упоминает о Марине Витальевне, которая, как оказалась, готова была помогать новоиспеченному племяннику только на словах. В какой-то момент повисает молчание. Это кажется неправильным, диким, раздирающим изнутри — Олег почти жалеет, что приехал в эту сраную Москву. Почти. Он знает, что не мог не приехать, пускай его никто и не звал. Пускай до сих пор жутко обидно. Хотелось увидеться, тянуло жутко, до умопомрачения. Что ж, вот и увиделись. Олег решает, что хватит с них людного кафе и не клеящихся разговоров, встает из-за стола, сдергивает с соседнего стула куртку. — Ладно, пора мне. Давай хоть до метро пройдемся. Он одевается и стоит близко к стулу Серого. Не специально, просто кафе тесное, проход узкий. Серый смотрит на него непонятным взглядом снизу вверх, а потом, словно смутившись, быстро опускает голову. Они идут по одной из улиц, выходящих на Красную Площадь; снег крупными хлопьями сыплет в лицо, умудряется пробраться за высокий ворот куртки. Олег вспоминает, как два года назад, в особенно холодный январь, они с Серым возвращались по набережной. Олег отдал тому свой шарф, но Серый все равно умудрился через день слечь с воспалением и поклялся, что заработает много денег, купит машину и они больше никогда не будут ходить пешком в мороз. Если бы той зимой Олегу кто-нибудь сказал, что вскоре никаких «мы» больше не будет, он отмахнулся бы, мол, это невозможно. Олег тоскливо разглядывает уличные новогодние украшения, которые еще не успели разобрать, и думает, что по праву заслуживает медаль за идиотскую наивность. — А ты чего приехал-то? — неловко спрашивает Серый. — Ну, в смысле, по делам в Москву или… Просто? — Или просто, — решает не юлить Олег, поворачивает голову и успевает поймать взгляд Серого. Они снова молчат, и Олег думает, что это лучше бессмысленных разговоров. В конце концов, они и раньше часто молчали. Правда, ощущалось это совсем по-другому. Олег засовывает руки поглубже в карманы и пытается прикинуть, куда пристроиться на подработку, чтобы дотянуть до весеннего призыва, но в голове назойливо крутится единственный вопрос: «Как могут люди, у которых столько лет, кроме друг друга, никого на свете не было, так быстро стать чужими?». От этой мысли тошно. Хочется грудь разодрать, лишь бы выцепить оттуда паскудное ощущение. Олег и сам не знает, на что надеялся, занимая у соседа по общаге деньги на билет. Что Серый кинется ему на шею с порога кафе? Скажет, что скучал, что сожалеет? Предложит задержаться в Москве подольше, хотя бы на один гребаный день? Нет. Олегу хочется верить, что он не настолько безнадежен, чтобы рассчитывать на подобное. Он просто хотел приехать — и приехал. Зато своими глазами увидел, что Серый вполне себе жив, относительно здоров и явно не пропал без него, как Олег почему-то боялся. Выходит, не шибко-то он Серому и был нужен. Олег повторяет это про себя всю оставшуюся дорогу до метро. И пока они спускаются по эскалатору на станции «Площадь революции», и когда останавливаются в центре зала. А все потому что Олег не может отделаться от мысли, что Серый ведет себя странно. — Мне на красную… — тот кивает в сторону перехода, непонятно тушуется под его взглядом. — Тогда пока. Олег смотрит внимательно, следит за выражением лица Серого. Раз в двадцатый напоминает себе, что выдает желаемое за действительное, и все равно ждет. Один крошечный шаг ему навстречу — и Олег ринется вперед, позаботится об остатке пути. Серый до ужаса гордый, упрямый — никогда не признает, что сожалеет о сделанном, но Олегу слова и не нужны. От них не будет толку. Но Серый не дает ему повода. — Пока, — тот скупо улыбается и выдает дежурную, абсолютно ничего не значащую фразу, от которой Олегу хочется впечатать кулак в ближайшую статую солдата с собакой: — Рад был повидаться. Злость наполняет до краев, и Олег, не желая отвечать на это, разворачивается и широкими шагами идет в сторону поезда. Заходит в вагон и только там понимает, что не посмотрел направление. Ну и хрен с этим. Он протискивается в дальний угол, где людей поменьше, и прикрывает глаза. Обидно, тошно. И больно. Ничего. Все будет хорошо, успокаивает он себя. Ему нужна была эта встреча, чтобы подвести черту и начать новую жизнь. Олег отслужит в армии, а потом навсегда свалит подальше из этой страны. Туда, где прошлое его не нагонит.