Свои и чужие

XIV Олег берет неделю в конце июня и снова едет в Москву. Поезд прибывает в пять утра, людей на желтой ветке метро по направлению из центра почти нет. Когда из вагона выходит последний человек, Сережа забирается на колени и целует жадно, рьяно; Олег моментально забывает о голоде и усталости. Дорога до квартиры ощущается бесконечной, Олег дважды почти согласен предложить раскошелиться на такси, но так ничего и не говорит, потому что — ну правда — это уже ни в какие ворота: хваленые выдержка и самообладание летят к чертям собачьим. Дай он себе волю, разложил бы Сережу прямо сейчас, хоть на той скамье в пустом парке. От этой мысли одновременно и жарко, и стыдно. Олег понимает, что подобными размышлениями затягивает внутреннюю пружину лишь сильнее, но остановиться не может. Он скидывает вещи, спешно принимает душ и едва успевает зайти в комнату — Сережа перехватывает у двери. Сережины пылкость и обезоруживающая прямота легко прорывают баррикады, которые Олег успел возвести за полтора месяца. Он скучал, и это абсолютно нормально, потому что по нему явно тоже скучали. Он откровенно хочет Сережу, но и это нормально — ведь его хотят в ответ. Принимать собственные чувства и называть вещи своими именами непривычно, но как-то проще, что ли. Олег лениво размышляет над этим, растянувшись вдоль дивана, щурится от назойливого солнца, заглядывающего в окно. Устроившийся рядом Сережа прижимается прохладным бедром, шарит рукой где-то над головой и затихает, когда их пальцы едва ощутимо соприкасаются. — Правильно ли я понимаю? — вкрадчивый голос выдергивает из полудремы. — Раз ты без колебаний ответил на тот поцелуй, значит, ты, как минимум, раньше об этом задумывался? — Ага, — говорит он, не разлепляя глаз. — А как максимум? Олег давит зевок, трет ладонью лицо. На майских они толком не поговорили. Не так уж много дней оставалось, чтобы тратить время на болтовню, раз на повестке дня есть более насущные дела. Ни до каких музеев они тоже не дошли, даже когда Сережа окончательно выздоровел. Но обсудить это, наверное, и правда стоит. Олег поворачивается на бок, лицом к Сереже. — Что именно ты хочешь знать? Спрашивай конкретнее. Сережа задумчиво кусает нижнюю губу, постукивает пальцем по одеялу. — Могу спрашивать что угодно? — Сережа испытующе щурится. Олег кивает. — И нет ограничений на количество вопросов? — Олег тяжело вздыхает, отворачивается, и Сережа тянет его за плечо обратно. — Ну подожди, я просто уточняю правила. Ладно, ладно. Так, давай начнем с чего попроще. Ты думал об этом еще в школе? — Да. — Ты бы так ничего и не сделал, если бы я не поцеловал тебя первым? С Олега разом слетают остатки сонливости. — Нихрена у тебя «попроще». — Это не ответ. — Я не знаю, Сереж, — Олег приподнимается на локтях, поправляет подушку, чтобы не прислоняться к стене голой спиной. Вопрос сложный и паршивый, потому что часть Олега прекрасно знает ответ, но другая отказывается это признавать. — И когда, по твоему мнению, мне нужно было что-то сделать? — он невесело усмехается. — Ты весь выпускной год как одержимый сначала с Мариной Витальевной своей носился, потом с поступлением в Москву. Не вранье, но полуправда. Олег неприязненно морщится, отмахиваясь от той части, которая услужливо напоминает истинную причину: зассал. Сколько бы он ни юлил и ни пытался даже самому себе выстроить подходящее объяснение, результат оставался неизменным. У него была их с Сережей дружба, и уже это казалось чем-то редким, значимым, драгоценным. Олег не был готов рискнуть, чтобы в итоге остаться ни с чем. — Может, где-то в перерывах между всем этим и нужно было сделать, — негромко отзывается Сережа. — Я бы тогда задумался раньше. И кто знает, как бы все сложилось? Голос звучит непринужденно, но Олег видит выражение лица Сережи. В груди больно щемит. Хочется спросить, что случилось тогда, в мае выпускного года, но он молчит. Сережа тоже. В голове всплывает вопрос, который начал формироваться еще в вечер первого поцелуя, когда Сережа повел его в спальню. — Я у тебя не был первым, да? Сережа картинно выгибает бровь. — Напоминаю, что ты, Олеж, тоже не девственником мне достался. Ковалева тогда всему детдому растрепала. И на выпускном ты... — Да я не о том, — он переводит на Сергея укоризненный взгляд. — Если ты конкретно о парнях, то ответ тот же: нет, не первый. Олег кивает. Он в принципе так и думал, учитывая, с какими уверенностью и знанием дела Сережа подошел к сексу. У самого Олега в тот вечер на нервах руки не слушались, он гондон-то со второй попытки только натянул. Никогда еще собственное тело не казалось таким громоздким и опасным. Было до жути страшно не рассчитать с силой, слишком навалиться или порвать Сереже что-нибудь внутри, в конце концов. Ни с Ковалевой, ни с другими девчонками такого страха Олег не припомнит. Хотя, откровенно говоря, после Сережи у него язык не поворачивается назвать те разы сексом. Олег не может толком объяснить, но тогда все было пустым, не оставляющим после ровно никаких ощущений и оттого в корне неправильным. С Сережей все по-другому. Сережу хочется всего, без остатка, снова и снова с запалом, будто после долгого воздержания — и каждый раз все так пронзительно, сладко, ярко, что у Олега голова идет кругом. Как у влюбленного придурошного мальчишки, ей-богу. Стыдно даже себе признаться. — А вот ты с парнями до этого явно не баловался. — Это звучит не как вопрос, поэтому отвечать Олег не собирается. По его роже в их первый раз, наверное, и так все понятно было. — Ну и хорошо, — довольно протягивает Сережа, устраиваясь на его плече. — А то, учитывая твое сугубо мужское окружение, я был бы очень обеспокоен. Олег прыскает со смеху и качает головой. Парней вокруг действительно куча, да и девиц хватало, когда он еще в университете учился, но разве ему есть дело до кого-либо, кроме Сережи? И близко — нет. XV Лето две тысячи седьмого несется яркой, крышесносной вспышкой. Оно наполнено изнурительными подготовками к испытанию на право ношения крапового берета и Сережей. Сперва Олегу кажется, что армейская жизнь полетит в тартарары — его тянет в Москву с неимоверной силой, все свободное время он либо разговаривает по телефону, либо переписывается с Сережей, — но потом он понимает: ежедневная рутина и тренировки становятся единственным, что держит на плаву. Потому как, если позволить, Сережа заполнит собой все пространство вокруг и внутри Олега, вытеснит остальное, пустит корни еще глубже, и тогда — он нутром чует, — настанет полный пиздец. Олег учится отгонять мысли и не думать о Сереже хотя бы днем, пока занят делом. В середине лета удается решить вопрос со служебной квартирой, и Олег съезжает из общаги при части. В августе у Сережи заканчивается испытательный срок на новом месте — какой-то мудреный IT-стартап. Сережа получает добро на удаленную работу, приезжает и, пока нет учебы, живет на квартире Олега. В эти дни сосредотачиваться на армейских делах становится сложнее, и, тем не менее, каждый раз возвращаясь к уткнувшемуся в ноутбук Сереже, Олег чувствует себя до одури счастливым. Сережа работает много, но с такими азартом и упоением, что прерывать не хочется. Олег валяется рядом, отдыхает, читает «Колыбельную» Паланика или зависает в телефоне. Иногда наблюдает за Сережей, любуется, потому что глаза у того блестят невозможным, завораживающим восторгом. Сережа, когда чем-то увлечен, красивый по-особенному, Олег с детства любит это выражение лица — каждая черточка и морщинка словно говорят, мол, Сережа с головой погружен в дело, творит, наслаждается по полной. Отвлекать того опасно — попытаешься вклиниться в процесс и нарвешься на вспышку праведного гнева, — даже кощунственно, если уж совсем откровенно. Олег предпочитает молча смотреть со стороны. В один из таких вечеров Сережа откладывает ноутбук, перекатывается на Олегову сторону кровати и выжидающе смотрит. Олег вынимает наушники, в которых Кипелов мастерски тянет финальное «Но ни шагу наза-а-ад», ставит на паузу. — Олеж, ты хотел бы много денег? — Наверное, — он пожимает плечами, задумывается на секунду и уточняет: — А «много» — это сколько? — А сколько бы хотел? — Без понятия. Чтобы на все нужды хватало. Ну, и чтоб про запас было. А что? Сережа скользит задумчивым взглядом с Олега на стену, устраивается на животе поудобнее, подпирает кулаком подбородок. — Да на собеседовании спросили, сколько я хочу получать. Сами зарплату не озвучивают, ждут цифру от кандидата. Удобно, если попадется кто-то непритязательный и скромный через край, — Сережа фыркает. — Вот я теперь все думаю: сколько я хочу получать? — Так ты же выбил из них неплохую зарплату. Сейчас у Сережи даже больше того, что Олегу светит, когда он дослужится до лейтенанта. Олег не собирается считать чужие деньги, просто мысленно отмечает факт. Сережа не торопится соглашаться, и Олег недоуменно приподнимает брови. Шестьдесят тысяч и для Москвы кажутся неплохим раскладом, а для Питера — тем более. Квартиру снимать можно, продукты покупать нормальные и всякую фигню для души типа театров или спортзала оплачивать. Наверное, путешествовать тоже можно, если грамотно бюджет вести, не спускать кучу денег разом на неожиданные причуды, как любит делать Сережа. Но это уже другой вопрос. — Последнее время я все чаще прихожу к выводу, что на мои нужды, — Сережа голосом выделяет последнее, будто критикуя его выбор слова, — потребуется больше денег. Гора-аздо больше. Если я действительно хочу что-то изменить. Олег отстраненно кивает. Ему не то чтобы неинтересно слушать пылкие Сережины речи о царящих вокруг беспределе и разрухе, об ужасных условиях содержания казенных домов, о загрязнении городов — «Если даже в Питере и Москве мусор посреди улиц валяется, то представь, что творится в области, Олег!», — и отвратительной работе системы социальной помощи, но сказать в ответ особо нечего. Да, вокруг черт знает что творится. Да, много людей живут бедно-плохо-грязно. Да, хорошо бы отремонтировать дороги, отреставрировать здания, почистить улицы, выделить денег на больницы и детские дома. Вот только сам Олег этим заниматься не планирует, потому что у него, кроме желания поддержать Сережин запал, идей по этому поводу — долбанный, абсолютный ноль. Зато у Сережи есть, и все, что остается Олегу, — это кивать, наблюдать, как тот мчится к цели исполинскими шагами, и молча охреневать от восхищения. Сережа заслуживает восхищения, как никто другой. Олег знает это еще со средней школы, когда тот блестяще сдавал все контрольные, забирал призы на городских олимпиадах по русскому и математике, без труда щелкал задачки из сборников старших классов. Дальше — больше. Все этапы ВсОШ, МГУ. Сейчас Сережа готовится к какому-то знаменитому турниру по программированию, и Олег ни капли не сомневается в результате. У Сережи иначе просто быть не может — даже если задача сложная, тот приложит все возможные и невозможные усилия, до полусмерти от усталости себя загонит, но вывезет, добьется своего, еще и лучшие награды получит. — Высшие цели — это хорошо. Но сперва машину купи. Скоро зима, — Олег с трудом сдерживает смешок. — Помнится, кто-то божился, что заработает много денег и первым делом купит тачку, чтобы пешком по морозу не шляться. Сережа возмущенно поджимает губы, нахохливается. — И куплю! Вот только теперь дважды подумаю, пускать тебя туда или нет. — Ага, — Олег добродушно смеется, втыкает наушники и выбирает новую песню. — На права сдать не забудь. XVI На вторую неделю Сережа находит под кроватью старушку-гитару. — Ты играешь? — тот держит инструмент на расстоянии вытянутой руки, смотрит недоверчиво, почти скептически. — Очень посредственно, — Олег скидывает обувь, идет к кровати и забирает гитару. — Иногда по вечерам чуток играем. Леха нас учит. Сережа неоднозначно хмыкает, ничего не добавляет, а потом перед сном, когда Олег выходит из душа, вдруг просит: — Сыграй что-нибудь? — Сейчас? — Олег неуверенно хмурится. Он разучил пару песен, но ни одна из них Сереже не нравится. Тот вообще рок не любит: ни зарубежную классику, ни отечественную. — Нафига? Сережа садится по-турецки у изголовья, подминает под себя подушку. — Хочу послушать. Если не возражаешь. — Ну ладно, — растерянно отзывается Олег, медлит и все же достает гитару. — Но вальс Штрауса я тебе тут не воспроизведу. У меня репертуар попроще. Он садится на край кровати спиной к Сереже, устраивает гитару на колене и начинает. Олег чувствует себя неловко, по-дурацки, дважды берет неправильные аккорды и уже думает, не пропустить ли какую-нибудь часть песни, чтобы скорее покончить с этим позором, когда слышит: — А ты же знаешь слова? — Олег прекращает играть, с удивлением оборачивается. Сережа смотрит заинтересованно, склонив голову набок. — Сможешь напеть? Для полноты картины. Олег подвисает, разрываясь между желаниями спросить, откуда такой внезапный интерес, или вернуть гитару под кровать и объявить, что концерт окочен, затем удрученно вздыхает, отворачивается, начинает по новой и негромко поет. Со словами — на удивление — все звучит уже не так убого, Олег даже решает проиграть песню до конца. На строках «Нам все нипочем, через левое плечо плюнем и пройдем через туман» неожиданно перехватывает в горле. Олег запоздало понимает, что ни секунды не сомневался в выборе песни, а заодно — почему именно она так въелась, запала в душу. Когда он заканчивает и снова оборачивается, Сережа смотрит на него такими глазами, будто Олег только что в самом деле исполнил Штрауса. Олег издает нервный смешок, спешно убирает гитару на место. — Что, понравилось? — шутливо интересуется он, чтобы разрядить обстановку. Вместо саркастичного замечания о мастерстве игры или сомнительности репертуара Сережа кивает. Олег в растерянности садится обратно на кровать. — Ты же не любишь «Сектор газа». — Терпеть не могу. Но в твоем исполнении понравилось. Зря ты все-таки Ольгу Ивановну не слушал и уроки музыки прогуливал, у тебя здорово получается. — Если бы она давала что-нибудь, кроме гребаных «Город золотой» и «Прекрасное далеко», может, и не прогуливал бы, — отмахивается Олег и лезет под одеяло. — Хотя все равно вряд ли. Спортзал пустовал как раз во время музыки, так что... — Так что пропинал ты свой нераскрытый талант в несчастный футбол, Олеж. — Похоже на то. Они лежат несколько минут в странной тишине, потом Сережа задумчиво добавляет: — И текст песни понравился. — Олег косится на Сережу, приподнимает уголок губ в полуулыбке. Сережа неуверенно улыбается в ответ и тут же весь подбирается, резко переворачивается на бок, продолжает бодрее: — Но это исключение и мое отношение к твоему «Сектору газу» не меняет: остальные песни у них кошмар, уши вянут. Олег усмехается, закладывает руки за голову, смотрит в потолок и думает, что о чем-то таком он всю старшую школу и мечтал: быть при деле, иметь крышу над головой, какие-никакие деньги, не запариваться о будущем — а главное, чтобы бок о бок с Сережей. XVII Под конец третьей недели маленькая идиллия схлопывается, как карточный домик. Олег видит измазанную красным ручку входной двери, к горлу подступает тошнота, и он бросается внутрь, позабыв нахрен про осторожность и то, что соваться куда-либо с горячей головой — гиблое дело. Будь там грабитель, Олег наверняка словил бы пулю или молотком по башке. Но в квартире пусто, только кровавая дорожка из мелких капель ведет к ванне. Олег облегченно выдыхает, видя Сережину спину в лиловой футболке, а потом замечает перепачканную кровью раковину. — Олег... — тот выпрямляется, смотрит на него в отражении зеркала. — А я, кажется, человека убил, — Сережа испускает истеричный смешок, шумно втягивает ртом воздух, покачивается и цепляется обеими руками за раковину. Олег шагает к Сереже и хватает за плечи. — Ну как человека? Та еще дрянь... И зачем таких земля носит, Олеж? Сережу выворачивает наизнанку прямо в раковину. Олег, как может, держит и самого Сережу, который почти на ногах не стоит, и длинные волосы. Кровь хлещет из разбитого носа, не думает останавливаться, даже когда Сережа обессиленно замирает в его руках, и Олег аккуратно сажает того на пол. У Сережи опухла вся левая сторона лица — рассечена бровь, заплыл налитый красным глаз, лопнула губа. Олег высыпает содержимое аптечки, комкает из ваты тампоны, тщетно пытается остановить чертов кровавый фонтан. Олегу кажется, он сейчас свихнется от происходящего, но руки на удивление не дрожат, делают все быстро и точно. — Посмотри на меня. Сереж, — Олег обхватывает горячее лицо ладонями, ловит расфокусированный взгляд наполовину прикрытых глаз. — Ты как? Что болит? Тот сглатывает, облизывает губы, зажмуривается и сипло выдыхает: — Сойдет... Олег приносит с кухни воды, придерживает трясущуюся руку, пока тот с трудом делает несколько глотков, мочит угол полотенца, чтобы Сережа осторожно вытер рот. Удушающий ужас отступает. Вместо этого Олег чувствует, как изнутри поднимается ярость. — Кто? — Он не представился, — Сережа криво улыбается. — Очевидно, сосед. Не знаю. Увидел нас как-то, наверное, понял, что я у тебя гощу не с дружеским визитом, — Сережа хрипло смеется и тут же закашливается, несколько секунд глубоко дышит с закрытыми глазами. — Он подкараулил, когда я из магазина возвращался, затащил за гаражи и начал избивать, популярно объясняя, кто мы такие и что с нами, петушилами, нужно делать. Ты бы его слышал, Олег, что за дерьмо из его рта лилось. Таких отморозков отстреливать надо, они... Они хуже собак бешеных. — Что потом было? — А потом я дотянулся до арматуры, свалил эту тварь с ног и забил до смерти, — как ни в чем не бывало отвечает Сережа, прислоняется затылком к стене, смотрит куда-то в потолок. — Хотя пульс я не проверял. Оставил валяться там, у гаражей, и поднялся к нам. Дальше ты знаешь. «Блядь. Блядь, блядь, блядь!». Олег ловит себя на мысли, что только это и вертится в голове, как гребаная заевшаяся пластинка. Подступает паника. Он рывком поднимается с пола, тщательно моет руки, шею, подбородок от крови, переодевается в чистое, вытирает ручку на входной двери, наказывает Сереже не высовываться и спускается. Олег запрещает себе думать о чем-либо, кроме поставленной задачи: найти урода, проверить, жив ли. Урод находится за гаражами, живой, хоть и похож на кровавое месиво. Судя по всему, никто того пока не обнаружил. Повезло. Олег дважды обходит дом, курит, лихорадочно соображает, что можно сделать с этим пиздецом, потом набирает Леху, чья сестра работает в ближайшей больнице, и коротко обрисовывает ситуацию. — Важно, чтобы, когда он очнется, мне первому дали знать. До того как к нему приедут разговаривать из милиции. Сможешь устроить? На другом конце трубки напряженно молчат. — Кто его так отпиздил, что в больницу везти надо? — Какая разница? — Да большая! Я должен понимать, во что ты меня втягиваешь. — Ну, допустим, это сделал я. Это что-то меняет? Не поможешь? — Ты там совсем офонарел, Волков?! Ты что творишь? Олег тихо матерится, достает еще одну сигарету, закуривает. — Это была самооборона, если тебе интересно. Я повторяю вопрос: это что-то меняет? Леха тоже матерится, вздыхает. — Сделаем, как просишь. Вызывай скорую, его отвезут в восемнадцатую, без вариантов. Ирка сегодня дежурит, свезло тебе, Волков. Сейчас ее предупрежу. Но чтобы с такими просьбами в первый и последний раз. Понял меня? — Спасибо. Когда Олег закрывает за собой дверь, Сережа вскакивает со стула, смотрит пытливо, встревоженно, до бела впивается пальцами в деревянную спинку. — Он живой, — коротко бросает Олег. Сережа падает обратно на стул как подкошенный, упирается локтями в колени, роняет голову на руки. — Что теперь будет?.. Что теперь делать, Олег? Сережа мелко дрожит, в голосе проскальзывают панические нотки. Олег опускается перед Сережей на корточки, мягко кладет ладони на колени. — Его отвезли в больницу. Возможно, он выживет. Сережа дергается, растирает виски. — Если он придет в себя, он же... Он... — Если очнется, я узнаю об этом раньше милиции и успею с ним поговорить. Он подсторожил тебя у подъезда и напал. Думаешь, он захочет рассказывать именно эту версию? — Сережа моргает быстро и растерянно, словно не до конца понимает услышанное. Олег продолжает как можно увереннее: — Он скажет, что на него напали. Хотели отжать бумажник, а он не отдал по-хорошему, вот и огреб. — Сережа молчит, и Олег перемещает ладони на плечи, слегка сжимает. — Все будет хорошо. Ясно? Сережа кивает. — Спасибо, — едва слышно произносит тот, зажмуривается, вновь опускает голову, скрывая лицо за спутанной копной волос. Олег сам себе ни черта не верит, но это не важно. Главное — чтобы Сережа поверил. Чтоб успокоился, перестал заламывать руки. Олег опускается на колени, подается вперед, обнимает, осторожно прижимает правый висок Сережи к плечу. Олегу страшно. Страшно от мысли, что было бы, не окажись под рукой арматуры. Страшно, потому что сегодня Сережа пережил настоящий пиздец, и Олег понятия не имеет, как сильно это долбанет по и без того шаткой психике. Олег ненавидит говнюка-соседа всем сердцем и желает, чтобы тот окочурился прямо в реанимации. Вот только всем будет проще, если сука выживет и скажет милиции то, что нужно Олегу. Он обрабатывает антисептиком разбитые губу и бровь, меняет вымокшие ватки в носу, прикладывает замороженное мясо к левой стороне Сережиного лица — поздновато, конечно, но лучше, чем ничего. Сережа сидит молча и спокойно. Олег не обманывается, понимает, что паническая атака может нахлынуть в любой момент позже. Его самого чутка потряхивает, если уж совсем откровенно. Олег заканчивает с ранами, достает из буфета початую бутылку неплохого рома, которую выиграл в карты у Санька, и пьет прямо из горла. — Мне не следовало приезжать, — вдруг говорит Сережа. Олег оборачивается, смотрит тому в рыжий затылок. — Квартира слишком близко к твоей части. Что, если слухи и туда дойдут? У тебя будут проблемы. — Ерунда. — Неужели? — Сережа, как всегда, заводится с пол-оборота, вспыхивает точно спичка. Встает так стремительно, что стул отъезжает в сторону. — Напомни, когда именно наша доблестная отечественная армия начала принимать геев с распростертыми объятиями? Я что-то упустил этот радостный момент, — Сережа упирается ладонями в стол, сверлит Олега взглядом. — Ты долбанулся? Если в части узнают — тебя загнобят. Официально взашей не погонят — так затравят, что сам сбежишь. Господи. Ну зачем ты вообще в армию поперся? Сдалась она тебе. Мерзкая и прогнившая, как любая другая госструктура. Олег хмыкает и делает еще один глоток рома. Эту песню он уже слышал: Сережа армию как-то по-особенному, болезненно недолюбливает, не раз ему на уши приседал на тему, не противно ли Олегу быть частью этой системы. В середине лета они и вовсе крупно поссорились, когда Олег, не подумав, ляпнул, как они с ребятами замахались красить стены и стелить линолеум в казарме перед приездом важной шишки в их часть. Сережа тогда с пеной у рта доказывал, что армия унижает человека и уничтожает все культурное и гуманное. — Мы в России, — сухо напоминает Олег, упирается бедром в раковину, — армия, не армия — тут где угодно таким новостям будут не рады. — Только дебилушку не включай, ладно? — в глазах Сережи голубое пламя, тот явно зол не на шутку. — Ты прекрасно знаешь, что может случиться, если твои ребята все узнают. Уж прости, Олеж, но по статистике в армии отбитых на голову завались. Большинство из них агрессивны и привыкли решать конфликты грубой силой. И сколько из них гомофобов, а? — Сережа отталкивается от стола, меряет шагами комнату и опускается на кровать. Олег молча пьет ром, не сводит с Сережи напряженного взгляда. — Я, конечно, уеду. Но и ты... Поехали вместе со мной? Разорви контракт, бросай все к чертям. Паскудная история с соседом в любом случае всплывет. Оставаться здесь — абсурд. Олег отставляет бутылку на стол, пересекает комнату, садится рядом. — Ну вот уеду. И что мне в городе делать? — Не знаю. Что хочешь, — Сережа теребит край футболки, разглядывает ступни в ярких носках. — Можешь восстановиться в универе. Или вообще, сменить профиль и поступить в другое место, раз там тебе не понравилось. Олегу от одной мысли о всей этой волоките дурно. Об универе даже вспоминать тошно — не то что восстанавливаться или пробовать какой-нибудь другой. — Не хочу, в том-то и дело, Сереж. Не мое это. Понимаешь? Сережа резко поворачивает голову, зло смотрит из-под длинной челки. — Не понимаю. А что твое тогда? Носиться с автоматом наперевес по горячим точкам и каждый раз надеяться, что убьешь ты, а не тебя? — Может, и так, — Олег чувствует, что начинает закипать. — Всяко лучше, чем просиживать штаны на гражданке и заниматься какой-нибудь фигней, которая мне нахер не сдалась. Сережа сжимает пальцы в кулаки, зажмуривается. Олег отводит взгляд. Никто не обещал, что будет просто, — слишком разные избраны пути. Часть Олега, конечно же, хочет — капец как хочет, — уехать с Сережей, быть рядом каждый день, как в эти три недели. Олегу, если честно, все равно куда, насколько и чем там заниматься — лишь бы вместе. Но Олег не идиот: у Сережи высоких идей и амбиций навалом, у Сережи есть четкий план, в котором много, очень много сложной работы на годы вперед, у Сережи сверкающее, громкое будущее и абсолютно непредсказуемый характер. А вот у Олега, кроме Сережи и армейского контракта, нет нихрена, и если Сережа снова пошлет его далеко и надолго... Олег не хочет об этом думать, но понимает, что никуда он с Сережей не поедет. Как бы пиздецки сильно ни хотелось. Он притягивает Сережу к себе за плечи, целует в макушку и притирается щекой к волосам. — Разберусь с соседом и попрошу перевод в другую часть. Сережа прерывисто выдыхает, ничего не говорит. Находит свободную ладонь Олега и крепко сжимает.