Свои и чужие

XVIII Санек подбивает за компанию подать заявление о переводе во внутренние войска МВД, и к концу ноября Олег оказывается в Северо-Западном региональном командовании. Единственное свободное место в подразделении специального назначения хрен знает за какие заслуги достается Саньку, поэтому Олег соглашается на разведывательное соединение. С Сережей они видятся катастрофически редко. За всю осень Олег приезжает в Москву лишь дважды: на пару дней в сентябре и на праздничные выходные в ноябре. На квартире Олега Сережа больше не показывается, да и времени у того на разъезды нет — учеба, работа, онлайн и очные этапы турнира по программированию. Олег пытается вырваться хотя бы на выходные, но мешают либо наряды, либо банальная нехватка сил. Телефонные разговоры и переписки медленно, но верно тоже идут на убыль, потому что режимы сильно разнятся. Сережа работает вечера и ночи напролет, а спит и отдыхает днем, в окнах между парами. Хотя полтора часа в углу в библиотеке за сон считать как-то даже смешно. Олег блестяще справляется с испытаниями на право ношения крапового берета, переезжает в общагу при новой части и надеется, что теперь-то времени станет больше, жизнь войдет в привычную колею. Ни черта подобного не происходит. Их гоняют на тренировках до изнеможения, отправляют с одних учений на другие, обращаются, точно с кончеными дебилами, чуть ли не унижают, и в какой-то момент Олегу начинает казаться, что внутренние ресурсы подходят к концу. С командиром новой части у него сразу не ладится, да и в принципе в региональном командовании Олегу нравится меньше, чем на предыдущем месте. Это на фоне тоски по Сереже вгоняет в неприятное и непривычное состояние, когда кажется, что все вокруг придавило сверху — ни двинуться с места, ни вздохнуть толком. Олег терпит, надеется, что дальше будет лучше, и отчаянно цепляется за редкие моменты, когда удается созвониться с Сережей или попереписываться по-человечески, а не с часовыми интервалами между сообщениями. XIX Когда он наконец приезжает в Москву в последних числах декабря, Сережа бросается к нему сквозь толпу и целует прямо здесь, у вокзала, забирается холодными руками под шарф и притягивает за шею так рьяно, будто хочет впечатать Олега в себя. Все дерьмо минувшей осени отступает, перестает иметь значение: и проблемы с новым командиром, и сократившиеся до минимума звонки, переписки с Сережей. Олег целует в ответ и смеется от облегчения и счастья. Дома Олега ждет перестановка — теперь в комнате есть стол, где, помимо ноутбука, еще и огромный экран, планшет, куча непонятных проводов, — и новая любимица Сережи, белая ворона Марго, которую тот нашел полтора месяца назад. Олег с усмешкой поглаживает крошечную шею. Марго позволяет, но смотрит настороженно, оценивающе. — И что, у тебя теперь всегда шкаф нараспашку? — Марго там нравится, — Сережа с невозмутимым видом пожимает плечами. — А вещи она не портит? — У нее есть свой свитер. Остальное Марго не трогает. Олег косится на фиолетовый свитер, в котором ворона свила импровизированное гнездо. В детстве Сережа практически не расставался с этой вещью, носил до последнего, засучивая короткие рукава. Так и не выбросил, а теперь вот, к удивлению Олега, позволил вороне забрать себе. Видимо, Марго и правда запала Сереже в душу. Олег решает не ждать до тридцать первого, достает из рюкзака пакет, протягивает Сереже. — Только этот вороне не отдавай, — смеется он, наблюдая, как Сережа изумленно рассматривает новый свитер. Идея пришла в голову, когда Сережа рассказал про подобранного с улицы птенца и отправил фотку вороненка, завернутого в любимый свитер. Олег подозревал, что вряд ли найдет такой же, но все равно поискал пару вечеров в интернет-магазинах, а после вышел на ребят, которые изготовили свитер на заказ. Принт с совами слегка отличается от оригинала, зато цвет — один в один. Сережа улыбается ярко, радостно, со светящимися восторгом глазами — так, как никто в целом мире не умеет. Коротко целует Олега в губы и в нос, а затем, словно по щелчку переходя в другой режим, жадно притягивает к себе, комкает ворот Олеговой футболки и тянет в сторону дивана. Вот так легко и просто. Олег даже завидует. Сам он, как обычно после долгой разлуки, чувствует тупую неловкость, будто за минувшие месяца могло что-то измениться и теперь нет у него права на близость. Сережина пылкость в считанные мгновения привычно разносит эти затыки к чертям. — Это, я так понимаю, твой подарок мне? — отшучивается Олег, снимая с Сережи сразу толстовку с футболкой. — Свой ты получишь в назначенный час, — Сережа падает спиной на разобранный диван, призывно заводит руки за голову. — Все давно спланировано, и исключений мы делать не будем. Олег подвисает, любуясь рельефом мышц и россыпью светлых родинок от правого бедра до пупка, и через несколько секунд осознает, что не так. — Ты чем-то занялся? — он проводит рукой по Сережиному животу, груди, плечу. Слишком хороший результат для нерегулярных любительских тренировок. — Рад, что ты заметил, — тот довольно щурится, приподнимается на локтях и влажно целует в шею. — Решил привести себя в форму. По итогу, разумеется, будет не так впечатляюще, как у тебя, но, думаю, я это переживу. И прежде чем в голове успевает сформироваться новый вопрос, Сережа обхватывает его член и надрачивает так, что у Олега разбегаются мысли. Тридцать первого они берут с собой Марго и едут под Истру, где Сережа снял на две ночи двухэтажный домик. Небольшой, но с бассейном и сауной на первом этаже. Олег еще в ноябре скептически встретил эту необоснованно дорогую идею, вот только Сережа наотрез отказался праздновать еще один Новый год в съемной квартире, которую нет смысла даже пытаться украшать. А Сереже очень хотелось, чтобы красиво, с большой елкой, как в зарубежных фильмах, камином и прочей ерундой. Заботу о праздничном столе Сережа оставил Олегу, намекнув, что не против ресторанной еды. В этом баснословно дорогом домишке оборудована кухня, и Олег решает выжать из нее все возможное. Пока Сережа, устроившись в одном из огромных красных кресел, смотрит фильм на итальянском, Олег тушит утку с грибами и возится с замысловатыми закусками. Найти рецепты блюд, которые и выглядят, как с царского стола, и на вкус не уступают, еще и времени на приготовление много не занимают, было тяжело, но результатом Олег более чем доволен. Сережа тоже. После полуночи Сережа торжественно преподносит две коробочки в подарочной бумаге. В той, что побольше, оказывается МР3-плеер, новинка минувшего года от Samsung. Во второй — подвеска. Олег с удивлением рассматривает высеченную из светлого камня голову рычащего волка, к которой металлическим обручем крепится клык. Работа тонкая, выполнена на совесть, видны зубы и морщинки на волчьем носу. — Нравится? — Сережа и не пытается скрыть самодовольную улыбку. — По моему эскизу сделали. — Красиво, — Олег перекладывает подвеску с черного бархата коробки на ладонь. — Напоминает мой клык, который я выиграл у Прохора вместе с футболкой «Арии». — Я поэтому заказал похожую, но решил, что с волчьей головой будет смотреться солиднее. В январе Олег возвращается в общагу, перерывает все вещи и находит бечевку с клыком, которую проносил, не снимая, последние школьные годы. Побрякушка, а воспоминаний столько, что рука не поднялась выкинуть при выезде из детдома, — целая эпоха как-никак. Олег тогда открыл для себя рок, выписывал в тетрадь тексты понравившихся песен, по мере возможности следил за новостями о любимых группах. Как-то раз они с Сережей четыре месяца копили ему на билет «Арии», продумали план побега, а в итоге Олегу сломали ногу на баскетболе за пять дней до концерта. Билет они, конечно, продали с наценкой старшекласснику, но обидно было до жути. Недолго думая, Олег развязывает бечевку и вешает к клыку волчью голову. XX Олег берет длинный отпуск в начале июня и уговаривает Сережу на полдня прогулки без учебников и ноутбука. Они доходят пешком до лесопарка «Кусково», долго бродят по узким, менее людным тропкам, к полудню выходят к усадьбе и устраиваются прямо на траве в дальнем конце пруда. Олег ложится на спину, до рези в глазах всматривается в безоблачное небо. — Хорошо тут, — протягивает Сережа. — До универа больше часа добираться, зато какой зеленый район: что сюда, что до Измайловского легко дойти можно. — Ты ж все равно никуда не ходишь. Какой тебе толк с этих парков? — Дело в осознании возможностей. А вот пользоваться ими или нет — другой вопрос. Олег прыскает со смеху, приподнимается на локтях и смотрит на противоположный берег, на котором раскинута усадьба. — Дворец на Елагином острове напоминает. Помнишь ту экскурсию? Сережа возмущенно фыркает. — Притворюсь, что этого не слышал. Архитектурные тонкости тебя, разумеется, никогда не интересовали, но, ради всего святого, Олеж, уж отличить ампир от классицизма ты должен быть в состоянии. — Понятия не имею, о чем ты, — признается Олег. Может, в школе он и знал разницу, но сейчас из всей этой архитектурной лабуды помнит лишь, что Сережа предпочитает барокко. — Я имел в виду, что тут тоже дворец, много зелени и воды. Красиво. — Красиво, — задумчиво соглашается Сережа, накручивает травинку на палец, рассматривает что-то на поверхности пруда. — Знаешь, я прикидывал, где хочу обосноваться, когда вернусь в Питер. Забавно, что ты упомянул Елагин остров. Я думал как раз о том районе. — Выкупишь остров и поселишься во дворце? — Олег усмехается, живо представляя это зрелище. — Боюсь, ампир мне не подходит, — Сережа придирчиво морщит нос, затем пододвигается ближе и растягивается на траве рядом с Олегом. — Я рассматривал места на набережной. Там довольно пустынно. Может, в Лахтинской гавани. — Это же вроде нежилой район. — Именно. Хочу построить здание с нуля, и чтобы рядом ничего не мешалось. Дом вдали от беспокойного, людного центра и с видом на Финский залив. Олег Питер не любит, но от подобной картины по спине пробегают приятные мурашки. Спокойное место, куда можно каждый раз возвращаться. К Сереже. — Дороговато выйдет. — Еще как, — охотно соглашается Сережа. — Но в некоторых вопросах нельзя мелочиться. Как говорил Гете: мечтать нужно по-крупному, потому что мелкие мечты сердца не зажигают. Олег хмыкает. Собственные мечты, конечно, крупными назвать язык не повернется, однако ничьи сердца зажигать он не планирует. С детства мало что изменилось: хочется стабильный заработок, крышу над головой и Сережу. Ну и пофиг. Сережиных мечтаний и амбиций не то что на двоих — на целую роту хватит. С этой стороны пруда почти не ходят люди, поэтому Олег на ощупь находит руку Сережи и переплетает пальцы. XXI Окончание летней сессии Сережа отмечает радостно и бурно сначала с Олегом, потом, когда известны результаты, с однокурсниками. Сережа приходит в ночи все еще пьяный, забывает выключить свет в коридоре, заваливается на постель в одежде и сгребает Олега в охапку. — Ребята в пятницу собираются на дачу. Давай тоже поедем? Олег елозит, устраивается удобнее в стальной хватке. Сережа рук не разжимает, утыкается носом в загривок, дышит шумно и горячо. — А зачем? Сережа звонко смеется. Олег морщится, потому что слишком близко к уху. — Отдыхать, разумеется! Не картошку же копать, Олеж. Июньского отпуска осталось пять дней, и перспектива в последние три делить Сережу с кем бы то ни было Олегу не нравится. Он пытается развернуться к Сереже лицом, но тот лишь крепче прижимает его спиной к груди. — Ты хочешь поехать? — осторожно интересуется Олег, хотя понимает, что при ином раскладе Сережа не стал бы предлагать. — Да, — в голосе слышится улыбка. — Хочу, если вместе с тобой. «Вместе» прокатывается по телу теплой волной, как всегда действует одуряюще. Олег хмурится, ловя себя на мысли, что поездка на дачу уже кажется неплохой идеей. Если Сережа и знает о магии слова «мы», то виду не подает и пользуется этим нечасто. Даже слишком редко. Оттого, наверное, это каждый раз так невыносимо приятно слышать. — Ладно, но вернемся в воскресенье утром. У меня вечером поезд. — Конечно, конечно, — мурлычет Сережа и целует Олега в шею. Губы у Сережи сухие и горячие. — Не думал, что ты до такой степени сдружился с кем-то из одногруппников, — Олег прикрывает глаза от удовольствия, когда Сережа кончиком языка повторяет дорожку поцелуев, но старается следить за мыслью: — Ты рассказывал, что от большинства не в восторге. — Едем узким кругом. Будет парочка индивидуумов, чье общество придется потерпеть, но в целом не критично. Там найдутся люди, с которыми есть о чем поговорить, но главное, — Сережа приподнимается на локте, нависает над Олегом и щекочет лицо волосами, — им всем абсолютно фиолетово, с кем я делю постель. Олег переворачивается на спину и удивленно смотрит на Сережу. — Это значит, они в курсе? Сережа расслабленно улыбается, щурится, как кот на солнце. — Это значит, что, если тебе захочется меня поцеловать, не сдерживайся. Да можешь хоть в соседних кустах меня брать — им будет все равно, — Сережа пьяно смеется, качает головой, затем моментально мрачнеет. — В античности не было даже понятия «сексуальная ориентация». И как человечество докатилось до такой позорной узколобости и ограниченности взглядов? Олег пожимает плечами. Он, конечно, читал различные статьи на эту тему и знает, что во всем виноваты институт церкви, религиозная мораль и воспитание общества, в котором четко определены единственно верные роли мужчин и женщин, вот только ввязываться в сложную дискуссию с пьяным Сережей — хреновая затея. В таком состоянии настроение у того скачет похлеще, чем обычно. Долбаные эмоциональные качели. Тут как на детской площадке: потеряешь бдительность — огребешь по затылку металлическим сиденьем. — Ненавидеть кого-либо за ориентацию, расу, религию, да за что угодно, — это болезнь, — отстраненно продолжает Сережа, глядя куда-то за пределы кровати. — Наше общество просто кишит самой разной дрянью. Удивительно, как мир до сих пор не загнулся. — Вряд ли это проблема только нашего века. Сережа задумчиво кивает. — Верно. Но когда-то же надо начинать лечение. Дача Сережиного одногруппника находится в Мещерском краю. Запредельно красивая местность, но едут они туда целую вечность. Сперва добираются на метро и маршрутке до Балашихи, где их подбирают на машине двое ребят, потом пять с половиной часов парятся в душном салоне. Сережа первую треть пути с завидным энтузиазмом болтает о знаменитых красотах Мещеры, о том, сколько талантливых писателей, художников и прочих сынов искусства — «И Солженицын твой тоже, Олег. Ты только послушай!» — творили в этих краях, затем затихает и либо строчит в ноутбуке, либо дремлет на Олеговом плече. Мещера оправдывает ожидания Сережи сполна и даже больше: помимо захватывающих дух пейзажей здесь рой исполинских, жутко злющих комаров. Олег, может, и не знает, что отсюда родом всякие Есенины и Паустовские, зато накануне глянул по картам: вокруг хвойный лес, куча озер и болот. Он прыскает Сережу ядреным спреем от комаров и отдает запасную спортивную кофту, чтобы прикрыть руки. Сидящие на крыльце две девчонки смотрят на это какими-то непонятными, не то изумленными, не то благоговейными взглядами, о чем-то коротко переговариваются. Сережа довольно улыбается и, подстегнутый публикой, начинает отыгрывать сцену под названием «Олежа, ты у меня самый лучший-заботливый-распрекрасный». Это что-то новенькое, но Олег не возражает. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится. Под вечер традиционно намечаются шашлыки. Когда Олег предлагает помощь, один из парней с гонором заявляет, что готовит божественное мясо, всегда справляется сам и вообще лучше под руку не лезть. Больше инициативы Олег не проявляет, спокойно сидит у костра рядом с Сережей, пьет пиво, иногда включается в оживленный разговор, но чаще просто отвечает на адресованные ему вопросы. У Сережи взбудоражено сверкают глаза, с губ не сходит улыбка. Выглядит таким довольным, будто именно этого и не хватало. Олег, правда, не понимает, чего конкретно: вылазки на природу, посиделок у костра или того, что они в коем-то веке не строят из себя на людях обычных друзей. А может, всего вместе. Пока готовится свинина, Влад, хозяин дачи, под одобрительное улюлюканье выносит из дома гитару. Быстро выясняется, что никто, кроме Влада, играть не умеет. Пару песен тот исполняет сам, но где-то с середины «Это все...» ребята начинают громко подпевать. После шашлыка компания распадается на группы — одни курят в сторонке, другие идут в баню. Сережа допивает пиво, прислоняется к Олегу, притирается щекой к его руке. — А чего ты не сказал, что играешь? — лениво интересуется тот, кивком указывая на гитару у пня. — Позорить тебя не хотел, — усмехается Олег. — Неправда, — Сережа легонько тычет пальцем в бок. — У тебя отлично получается. — Сносно, — поправляет он и качает головой, ловя неодобрительный взгляд. Олег любит гитару, но свои умения оценивает адекватно. — Хочешь сказать, я играю лучше, чем, допустим, Влад? — Какая разница? Мне нравится, как ты играешь и поешь, — Сережа упрямо стоит на своем. — Ты не объективен, потому что я с тобой сплю. Сережа прыскает со смеху, растирает уголок глаза и наконец соглашается: — Может. Ну тогда играй только для меня, — тот тянется за гитарой и вручает ее Олегу. — Обещаю быть благодарным слушателем. Олег хмыкает, раздумывает несколько секунд, оглаживая подушечками пальцев гриф, и негромко играет Сереже «Половинку», меняя окончания глаголов на мужской род. — Иногда мне кажется, что ты перегибаешь со сдержанностью, контролем эмоций и прочим. Но потом слушаю, как ты играешь, — Сережа садится спиной к спине, прижимается виском к его плечу, — и вспоминаю, что ты все выражаешь иначе. Олегу приятно, но вместе с этим почему-то неловко. Он растерянно трет шею и ляпает первое, что приходит на ум: — Если бы мы оба были эмоциональными и болтливыми, это нарушило бы баланс вселенной, и все — встречайте конец света. — Рано еще: его обещают в две тысячи двенадцатом. Олег усмехается, откладывает гитару и прикрывает глаза. Они сидят спиной друг к другу с четверть часа, а то и дольше, пока спрей не перестает действовать и не начинает докучать комарье. Он читает сообщение на обратном пути, когда они выезжают из густого леса и телефон снова ловит сеть. Олег ждал этого перевода с момента, как оказался в региональном командовании, но радоваться нормально не выходит: он наперед знает реакцию Сережи. Они разбирают рюкзаки, принимают душ, Сережа кормит и ласкает соскучившуюся Марго. Олег все тянет, выжидая непонятно чего, и наконец решается: — Меня переводят в подразделение специального назначения. Я подал заявление еще в начале весны, и вот сейчас освободилось место. Сережа опускает ложку с борщом обратно в тарелку, недоуменно сводит брови. — Зачем? — ведет головой, кладет обе руки на стол, оплетает пальцами тарелку. — Разведка недостаточно брутальная, не удовлетворяет твои аппетиты? Олег отчаянно надеется обойтись без сцен, но, видимо, иначе нельзя. — Мне не нравилось в разведке, ты же знаешь. Я хочу попробовать другое. Сережа вскидывается, впивается в него широко распахнутыми глазами и испускает недоверчивый смешок. — А сразу на линию огня без оружия выйти не хочешь? Раз уж решил всю военную жуть попробовать. — Сереж, — Олег сцепляет руки перед собой в замок, смотрит внимательно, взглядом призывая сбавить обороты. Они ведь неоднократно это обсуждали. И каждый раз, как в первый. Сережа кривит губы, зажмуривается, резко встает из-за стола, с противным скрежетом отодвигая стул, и выходит из кухни. Спустя полминуты возвращается также стремительно, хватается за спинку стула Олега, нависает. — Жизнь твоя и проживешь ты ее, как сам решишь, — это я уже слышал. Но тогда давай, скажи мне, что ты не будешь лезть на рожон и при любом раскладе вернешься живым. Всегда и отовсюду. Олег устало качает головой. Он пообещал бы что угодно, лишь бы успокоить, вот только им не по десять лет, и Олег не хочет давать обещаний, которые от него не зависят. — Я не мог бы тебе пообещать это, даже если отправлялся бы в отпуск, а не в горячую точку. Никто не знает, что там впереди. Сережа наклоняется ближе, смотрит пристально, со смесью отчаяния и злости. — Хорошо. Дай слово: ты всегда сделаешь все возможное, чтобы остаться в живых. Такая формулировка тебя устроит? — Обещаю. Сережа коротко кивает. Отходит к стене, пятерней зачесывает волосы назад, смотрит под ноги и вдруг тихо произносит: — Я знаю, что оставил тебя первым. Но тебе не кажется, что ты наказываешь меня за это слишком долго? XXII В середине августа Олега отправляют в Чечню. Накануне отъезда Санек ободряюще улыбается, заверяет, что самая жесть там творилась до две тысячи шестого, а сейчас так, по мелочи, но все равно желает удачи. Олег про Вторую Чеченскую кампанию наслышан, тем не менее несколько вечеров подряд читает новостные сводки, изучает материалы в интернете. Они разбивают лагерь в паре сотен километров от Грозного и первые две недели ездят по селам, в которых боевики устраивают беспорядки. Олег срабатывается с ребятами довольно быстро. Илья, руководитель их группы, — парень толковый, с опытом, да и остальные не дураки, слушают указания, не откалывают номеров. Все идет гладко, боевики нападают неорганизованно, малым количеством; откровенно говоря, это больше напоминает разбой, чем террор. А затем наступает седьмое сентября, и дагестанские события отдаются по Северному Кавказу ужасающим кровавым эхом. Боевики слетают с катушек, разведка без конца доносит о жестоких нападениях. Отряд Олега дважды прибывает на точки слишком поздно — там уже некого спасать. Они останавливаются на ночь в селе Ножай-Юртовского района — Илье нужно обсудить дальнейшие действия с представителем чеченского МВД. Жители оказывают им теплый прием, кормят, приглашают переночевать в свои дома. Олегу достается дом офицера милиции. За ужином никто не мучает неуместными вопросами, офицер с женой едят молча, только трое детишек переговариваются между собой. У одного из мальчишек волосы светлее остальных и на носу россыпь веснушек. Олег сразу вспоминает Сережу, хотя малой совершенно на того не похож, да и веснушки абсолютно другие. И все же. Оставшийся вечер Олег думает о Сереже и съемной московской квартире. Хочется вернуться как никогда, до дрожи в пальцах и ноющей боли в груди. Олег лежит на расстеленном в кухне одеяле, теребит цепочку с волчьими подвесками и смотрит в потолок. Его будят истошный крик с улицы и автоматный залп. Олег хватает «Винторез», бросается к окну. В полумраке улицы он насчитывает с десяток фигур: двое стоят, остальные — на коленях. Грубый голос орет на чеченском. Олег различает слова «дома», «милиционеры», «говорите». Террористы не дожидаются ответа и, прежде чем Олег успевает оценить обстановку, начинают расстреливать стоящих на коленях. Он снимает обоих скотов и надеется, что успел спасти хоть кого-то из гражданских. Улица взрывается новыми криками — вопли ужаса селян и рявканье боевиков, — затем снова автоматный залп вне поля зрения Олега. Уши режет пронзительный женский вой. Из его укрытия теперь никого не видно, Олег, пригнувшись, направляется к двери, но не успевает покинуть кухню: в дом врываются несколько кричащих мужчин. Они, судя по всему, бросаются врассыпную, потому что через пару секунд Олег слышит за стенкой детский визг. Олег прижимается к стене и стреляет в боевика, едва тот входит в кухню. Второго он застает в прихожей, когда падла гонит двоих мальчишек — Олег одергивает себя, запрещая думать, куда делся третий малой, — на улицу. Олег стреляет террористу в спину, и тот наконец затыкается и падает на пол, едва не придавливая одного из детей. Он жестом приказывает отойти от открытой двери, осматривает дом. Боевиков больше нет, зато есть тела жены офицера и третьего мальчишки, того, который с веснушками. Олег заставляет себя сконцентрироваться на живых и возвращается в прихожую. С улицы по-прежнему раздается какофония криков и плача. Олег надевает ближайшие сапоги офицера, чудом оказавшиеся ему почти как раз, и коротко шепчет детям: — Спрячьтесь в доме. Паршивый план, вот только ничего лучше Олег пока не придумал. Он выглядывает из-за двери, но с этого места стрелять неудобно, все движение с другой стороны дома. Олег подбирается ближе, ищет новое укрытие с хорошей точкой для обзора. Боевики силком вытаскивают селян из домов, швыряют в общую кучу на главной дороге, орут, надрывая голоса, вероятно, пытаясь выяснить, какие из домов принадлежат чеченским милиционерам. Олег не может понять, сколько всего террористов, — он насчитал пока одиннадцать. Он берет одного из них на прицел, но не успевает выстрелить. Сбоку, метрах в пятнадцати, раздается дикий грохот, и Олега отбрасывает ударной волной. В ноздри забивается едкий дым, легкие жжет. Олег, закашливаясь, с трудом отрывает себя от земли и ползет в противоположную сторону. Он запоздало вспоминает о пропавшем «Винторезе», когда чья-то рука хватает его за волосы, рывком поднимает на ноги и швыряет вперед. Глаза слезятся от дыма, Олег едва различает, что происходит вокруг. Картинка становится более четкой, и Олег понимает: это конец. Он в преисподней, в самом пекле. Три крайних дома и автомобиль у начала дороги, рядом с постом объяты огнем, Олег и еще с два десятка людей стоят на коленях, а вокруг них — террористы с автоматами. У одного ручной гранатомет «ГМ-94». Рядом на земле лежат тела предыдущей партии расстрелянных. Нет. Нет, блядь, нет. Олег не просто не хочет умирать — не может. Он сверлит взглядом стоящего рядом боевика, лихорадочно пытаясь придумать какой угодно план действий, а затем через несколько голов от него кто-то — Олегу нужны пара секунд, чтобы признать в залитом кровью человеке Диму из отряда, — с рыком вскакивает и бросается на одного из террористов. Диму расстреливают моментально, тот успевает сделать два-три шага, зато почти все боевики, как по команде, ненадолго наводят автоматы на Диму. Олег кидается на ближайшего боевика рефлекторно, не успев толком обдумать этот шаг. Ему везет, он перехватывает автомат до того, как террорист направляет оружие на него. Он вырубает ублюдка выверенным ударом и стреляет из чужого автомата по всем, кто стоит на ногах. Времени разбираться, где свои, где чужие, нет. Он должен спасти тех, кто на коленях. Он должен спасти себя и, черт возьми, вернуться. Той ночью Олег убивает больше людей, чем за все предыдущие недели в Чечне. Они возвращаются в лагерь под Грозным вечером следующего дня. Не все, лишь треть отряда. Олег сидит на окраине поляны, вглядывается в лесную черноту. Никак не получается отделаться от мысли, что это его могли повезти в Питер в цинковом гробу. Пугает не сам факт смерти, а последствия. От мысли, что Сережа какое-то время даже не будет подозревать, что его больше нет, скручивает живот. Олег было решает внести Сережу в список контактных лиц — сейчас там только Ирина Алексеевна, воспитательница из детского дома, — но представляет, как тому вручают «похоронку», и шлет идею куда подальше. Паршиво все как-то. Жизнь и решения — его, а с последствиями хочешь не хочешь придется иметь дело другим. Но идти на поводу у Сережиных страхов и хоронить себя заживо на гражданке Олег не может. Остается только во что бы то ни стало всегда держать данное слово и возвращаться даже из самого адского пекла. Иначе нельзя. — Ты чего тут один? — Илья опускается возле него на корточки. — Пойдем к остальным. Ребята сидят у костра на соседней поляне, Олегу и отсюда слышно бренчание гитары. Где только достали? Да и играть после такой ночи? Совсем дурные. — Не хочу. — Нужно отвлечься, — Илья по-товарищески кладет руку ему на плечо, будто они не первый год бок о бок на заданиях. — Это помогает, поверь. Пойдем. Спорить нет ни желания, ни сил. Олег подсаживается к костру и вполуха слушает, как Паша посредственно поет что-то из репертуара «Короля и Шута». Следующим терзает гитару Витя, и либо парень слишком плохо играет, либо Олег попросту не знает песню. Очередь доходит до Ильи. Тот отлично играет несколько песен Земфиры, одну из них даже поет, затем переходит к Цою. Олег ловит себя на мысли, что за игрой Ильи следит внимательно. Тот явно умеет обращаться с гитарой и поет красиво, с душой. Может, Олег был неправ и все это — не такой уж отвратительный способ переключиться с пережитого. А потом внутри будто что-то щелкает. Илья исполняет «Группу крови» — играет чуть энергичнее оригинала, мастерски беря сложные аккорды. Поет красиво, пронзительно, особенно на припеве. Олег понятия не имеет, какого черта происходит, но изнутри бьет крупная дрожь, горло перехватывает спазмом. На строках «Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой, но высокая в небе звезда зовет меня в путь» его накрывает нечто, смутно напоминающее безмолвную истерику. Олег впивается ногтями в колени, зажмуривается, пытается выровнять дыхание. В груди жутко больно, и кажется, то, что он силится сдержать, сейчас сломает ребра, разорвет все к хренам. Он встает, практически не глядя идет подальше от костра, останавливается, только когда оказывается в лесу. Его душат рыдания, глаза адски щиплет, но слез нет. Так даже, сука, хуже. Несколько секунд тупо нечем дышать, Олег заходится в кашле, прижимается вспотевшим лбом к шершавому стволу дерева. На ум запоздало приходят дыхательные техники, помогающие справиться с панической атакой, и Олег пытается их воспроизвести. Это оказывается сложнее, чем он думал, но его все же начинает понемногу отпускать. Олег сползает по стволу на землю, упирается затылком в дерево и продолжает глубоко, размеренно дышать. XXIII Он просыпается от залпа автомата и диких криков каждую ночь. Эта не становится исключением. К привычному кошмару добавляется чужая ладонь на его плече. Он распахивает глаза, резко садится, одной рукой шарит по кровати в поисках винтовки, второй — хватает человека за горло. — Олег! — голос Сережи выдергивает в реальность, и Олег тут же разжимает пальцы, отшатывается. — Прости, — он включает ночник, встревоженно оглядывает растирающего шею Сережу. — Ты в порядке? — А ты? — резко спрашивает тот. — Что это было? — Дурной сон. Сережа недоверчиво щурится, но молчит. Курить хочется страшно. Олег достает из кармана куртки в коридоре пачку, идет на кухню и курит в открытое окно. Он слышит за спиной стук босых ног о пол. Сережа наливает воды из фильтра и забирается в раскладное кресло. — Там было совсем плохо? — Мне сравнивать не с чем, — Олег отстраненно пожимает плечами. — Но говорят, еще пару лет назад было гораздо хуже. — До сих пор не жалеешь, что напросился в специальное назначение? Олег улавливает в голосе знакомые нотки и прикрывает глаза, глубоко затягивается. — Нет. Разведка точно не для меня. И командир был поганый, — коротко напоминает он. — А кто тебя вообще заставлял лезть в войска МВД? — Сережа почти шипит. Олег, не оглядываясь, чувствует на себе сверлящий взгляд. Устало выдыхает и щелчком отправляет окурок в свободное падение за пределы окна. — Жизнь зависит от случая, Сереж, — он оборачивается, старается говорить как можно спокойнее, мягче. — Оно ведь где угодно догонит: в разведке, в бою, на гражданке. — Скажи еще: «Чему быть, того не миновать». Фаталист хренов, — в голубых глазах вспыхивает злость. Сережа вскакивает с кресла, останавливается в полушаге от Олега. — Что тебе снилось, а? Молчишь? И без тебя знаю, что война. Она за тобой, как тень, тащится. Ты сам не замечаешь? — Сережа сжимает губы в тонкую линию, смотрит выжидающе. Олег не отвечает, потому что сказать нечего. — Реагируешь на каждый резкий звук или движение, постоянно напряженный, разговариваешь по большей части односложными фразами и так, будто я из тебя клещами слова вытаскиваю! — Сережа срывается на крик и тут же морщится, продолжает тише. — Твоя война даже в нашу постель пробралась. Я тоже эту дрянь чувствую, и это пугает. Олег кривится, отводит взгляд, смотрит на тусклый фонарь за стеклом. Слова Сережи бьют наотмашь как пощечины. Не только потому что правдивы — Олега душит обида. Будто он специально эту, как выразился Сережа, дрянь под их крышу привез. Ребята из части обещали, что лихорадит только поначалу, дальше — проще. Нужно лишь потерпеть, привыкнуть. — Что ты от меня хочешь? — спрашивает он напряженно и тихо. — Я с этой тенью ничего поделать не могу. — Сережа шумно набирает в легкие воздух, явно собираясь разразиться новой тирадой, но Олег неожиданно для себя добавляет: — Могу не приезжать. Сережа закрывает рот и смотрит так, что Олег моментально жалеет о сказанном. Несколько секунд тот выглядит растерянным, почти испуганным, затем шагает назад, допивает воду, относит стакан в раковину. — Давай не будем говорить сгоряча, — спокойно предлагает Сережа, оставаясь на другом конце кухни. — Я, разумеется, не это имел в виду. — Олег молча смотрит в ответ, с полминуты слышно только шум улицы из открытого окна и тиканье настенных часов. Сережа растирает ладонью лоб и виски. — Подобные разговоры не для ночи. Я пойду спать. Олег не идет следом. Выкуривает еще одну сигарету, потом сидит в кресле до рассвета. Спать все равно не хочется. Они не возвращаются к этому разговору ни утром, ни на следующий день, но что-то ощутимо меняется. Олег толком не может объяснить, в чем дело, — Сережа нервничает, сильно нервничает, и через пару дней это проявляется во всем: от напряженных взглядов и беспокойного постукивания пальцев до ночных кошмаров. Олег не спрашивает, но знает, что дело в нем. Может, война — и вправду зараза, которую он подцепил и притащил в их дом. Олег готов бороться с ней, сколько потребуется — в конце концов, он примерно представлял, во что ввязывается, — но втягивать во все это Сережу нельзя. Категорически. У того собственные войны, и дерьмо Олега вдобавок на своих плечах Сереже вывозить не нужно. Олег лежит на боку, всматривается в рыжевато-серый в полумраке комнаты затылок. Можно сколько угодно пытаться подобрать правильные слова, успокаивать Сережу, заверять, что все в порядке, — бесполезно, пока у самого на душе творится чертовщина. Олег переворачивается на спину, прикрывает глаза и решает повременить со следующим отпуском. По крайней мере, пока он не обуздает свои новые кошмары.