Свои и чужие

XXIV С январскими праздниками в этом году не ладится, но Олег, положа руку на сердце, даже рад, что не нужно юлить и искать повод не приезжать в Москву. Сережа, в свою очередь, не вызывается приехать, и это тоже, наверное, правильно. Во-первых, Олегу не выделили служебную квартиру, а отсвечивать вместе в общаге — так себе идея. Во-вторых, в голове по-прежнему творится черт-те что, ночные кошмары не отпускают. Со сном вообще теперь откровенно хреново, иногда Олег часами лежит и пялится в потолок. Жутко хочется спросить у ребят, как долго их не отпускало после «боевого крещения», но стремно. В феврале его отряд отправляют в Махачкалу. Они зачищают от боевиков несколько поселков, готовятся к спецоперации по устранению лидера одной из экстремистских группировок, но так и не доезжают до точки. Боевики неизвестно как и когда успели заминировать машины. Олегу и еще троим чертовски повезло: в их тачке взырвчатка не сработала — машину выбросило в кювет ударной волной. Они неделю валяются в местной больнице, затем их перевозят под Питер. Сереже он не рассказывает ни о взрыве, ни о преждевременном завершении спецоперации и пишет тому только в конце марта, когда перестают болеть сломанные ребра и затягиваются раны. С момента его последнего отпуска они общаются мало, в основном переписываются. В седьмом семестре Сережа набрал бешеное число предметов по выбору, поэтому зимнюю сессию сдавал долго и мучительно, она как назло совпала с дедлайном важного рабочего проекта. Когда Олег пишет, что вернулся из Махачкалы, Сережа отвечает спустя четыре часа — у того горят сроки на работе, времени катастрофически не хватает ни на что. На Олега, по всей видимости, тоже, но он понимает: оно и к лучшему. Он не уверен, что сейчас в подходящем состоянии для встреч. Олег берет недельный отпуск, снимает квартиру на окраине Питера и пытается отдохнуть. Звонок Сережи застает врасплох, вместо радости Олег чувствует беспокойство. Может, потому что они перестали созваниваться, и Сережа вряд ли наберет ему без веской причины. А может, Олег превращается в параноика. Со слов Сережи, тот звонит просто так — поговорить нормально, а не поделиться сводкой новостей, как они теперь часто делают. У Сережи вроде все хорошо, тот параллельно с работой трудится над собственным проектом, дела идут в гору, но голос такой, что у Олега сдавливает в груди. Они разговаривают минут двадцать, Олег напряженно вслушивается в интонации. Нет, ему наверняка чудится: он хочет, как раньше, почувствовать себя нужным, ринуться Сереже на помощь, вот и придумывает. Паскудная тревога не утихает, и Олег сдается, рассказывает про отпуск, спрашивает, как у Сережи со временем. В конце концов, если Сереже оно нахрен не сдалось, тот сошлется на очередной учебный или рабочий завал. Сережа прилетает на следующий день. Олег встречает в Пулково и с первых секунд понимает, что ни черта ему по телефону не показалось. Сережа выглядит откровенно плохо, как на первом курсе — только не такой худой и щуплый, — но дело даже не в лиловых синяках под глазами или нездоровом цвете лица. У Сережи взгляд замученный, затравленный. Олег, блядь, представить не может, какая дрянь происходила в жизни Сережи эти полгода, что довела до такого. Если верить собственному отражению в зеркале, сам Олег и то выглядит лучше, хотя война успела его потрепать. Вероятно, что-то отражается на его лице, потому как Сережа вздрагивает, затем криво и совершенно невесело улыбается уголком губ. Они не разговаривают ни в аэропорту, ни в такси. Олег всю дорогу косится на безучастно смотрящего в окно Сережу и не знает, что сказать, как подступиться. У него с этим всегда было туго, особенно после долгих разлук. В этот раз Сережа не помогает, и Олег чувствует себя по-идиотски, а еще — чертовски беспомощным и бесполезным. В квартире они перекидываются парой дежурных фраз, Олег ищет в шкафу в ванной запасное полотенце, а когда возвращается в комнату, застает Сережу возле кровати. Тот стоит у раскрытой, до сих пор не разобранной сумки и не двигается. Олег гипнотизирует Сережину спину и отчаянно пытается подобрать слова. Сережа разворачивается, перехватывает взгляд и вдруг шагает вперед, утыкается лбом Олегу в плечо, вцепляется в водолазку у него на боках. Олег застывает на несколько долгих секунд, потом кладет ладонь Сереже между лопаток, прижимает к себе, опускает подбородок на рыжую макушку и прикрывает глаза. Хорошо лишь первую минуту, потом острое дежавю подкатывает к горлу тошнотворной волной. Картинка майской ночи в выпускном году возникает перед глазами четкой и яркой, будто это случилось недавно, а не четыре года назад. Олегу многого стоит сдержать внутреннюю дрожь, не отпрянуть. Он жестко отметает воспоминание, прежде чем память успевает воспроизвести ту сцену целиком, и стискивает зубы. Тогда все полетело к чертям после его неосторожных слов, но наступать на те же грабли Олег не намерен. Евгений Алексеевич, его первый командир, часто повторял: «Когда не знаешь, что сказать, лучше смолчать». Видимо, когда знаешь — тоже. Они стоят неподвижно несколько минут, пока Сережа не выдает едва слышное: — Я так устал. Олег знает, что речь не о физической усталости, но все равно мягко опускает Сережу на кровать, сам ложится рядом, не убирая руки со спины. Сережа подтягивает колени к груди, утыкается лбом ему в ключицу. Хочется прижать крепко-крепко, заслонить собой от всего мира, сделать что угодно, хоть вскрыться, лишь бы помочь. Олег хорошо знает это чувство с детства, умом понимает, что порыв бессмысленный, дурной — толку-то, если Олег не в состоянии повлиять ни на рабочие вопросы Сережи, ни на учебные? — но поделать ничего не может. Олег смотрит в серое небо за окном поверх Сережиной головы и с досадой думает о том, что сейчас, со сбитыми ориентирами, нетвердо стоящий на ногах, он бесполезнее, чем когда-либо. Наверное, даже опасный, потому что Сереже может понадобиться на него опереться, а он подведет, и они вдвоем рухнут вниз. Он ничего не говорит, но Сереже хватает одного взгляда, в котором, видимо, отлично читается терзающий Олега вопрос: «Какого хрена ты себя до полусмерти загоняешь?». — Я не могу остановиться. Не сейчас. Иначе все, что я выстраивал последние годы, пропадет впустую. Олег кивает, хотя ответ его не устраивает. Он не знает, как поступил бы, окажись на Сережином месте, но вот будучи на своем — так и тянет отвесить хороший подзатыльник и попросить завязывать со всем этим. Сережа, конечно, когда горит идеей, живет на нескончаемой, непонятно откуда черпаемой энергии, забивает на сон, еду, да на весь мир, вот только физические ресурсы человека ограничены, и долго в таком режиме Сережа вряд ли вывезет. Уже не вывозит, если кого мнение Олега интересует. Они сидят на набережной у строящегося стадиона. Апрельское солнце не греет, только слепит яркими бликами на неспокойной воде. — Ты б хоть подождал, пока универ кончится. Там уже попроще будет. Сережа одаривает снисходительным прищуром. — И после выпуска стоять в обнимку с дипломом, не зная, что делать, куда бежать и к кому податься? Фиговый план, Олеж. «Твой тоже» вертится на языке, но Олег лишь неопределенно ведет головой и всматривается в бескрайнюю синюю гладь. Выход к морю — одна из причин, по которой Олег готов терпеть Питер. Вторая сидит по правую руку от него и ковыряет носком ботинка песок. Сережа мечтает создать социальную сеть. Все утро, пока они прогуливались от Беговой до Лахты, а потом обратно и в обход до Крестовского острова, с горящими глазами рассказывал про то, какой эта соцсеть будет и насколько упростит людям жизнь. Олегу услышанное кажется чем-то из рода фантастики, но даже он понимает: если дело выгорит, денег на этом сколотить можно немеренное количество. Только вот Сережа выгореть рискует первым. Олег достает сигарету, чиркает зажигалкой. — Марго одну оставил? — Владу отвез. Он уже жаловался, что она ему спать не давала, полквартиры ночью разнесла. Скучает моя красавица, — с нежностью протягивает Сережа, подставляет лицо солнцу, жмурится. — Я, наверное, завтра обратно, чтоб Марго не мучить. Не понравилось ей у чужих. — Олег кивает, затягивается. Сережа ненадолго замолкает, потом добавляет будто невзначай: — А ты, как будешь готов, приезжай в Москву. Желательно, без полугодовых перерывов. Но там уж как получится. Олег не сводит глаз с горизонта и молча докуривает сигарету. Сегодняшней ночью он так и не заснул — не хотел подпускать свои кошмары к Сереже. Олег обдумывает эту мысль, тушит окурок о песок и кривится, понимая, что дело дрянь, а такими темпами он исчерпает внутренние и физические ресурсы до ужаса быстро. Он размышляет об этом до конца дня, а вечером, ложась в постель, решает воспользоваться советом Ильи и обратиться к штатному психологу. XXV Сережа ставит на пол последнюю коробку, скидывает кеды и заворачивает за светлую ширму, отделяющую прихожую от гостиной. — Как тебе? — спрашивает тихо, почти благоговейным шепотом. Олег осматривает новую съемную квартиру — со свежим ремонтом, высокими навесными потолками, зеркальными шкафами-купе, белой мебелью — и пожимает плечами. — Красиво, но как-то... Непрактично. Ты ж в два счета ковер и кресла уделаешь газировкой или еще какой дрянью. — Уделаю — сдам в химчистку. Велика беда, — отмахивается Сережа. — Зато на белом пыль не видно. Олег хмыкает, проходит в зону кухни, заглядывает в спальню, большую часть которой занимает гигантских размеров кровать. Ему и в прошлой квартире нравилось, но Олегу по сути вообще плевать на ремонт, интерьер, фэншуй и прочую фигню — лишь бы не откровенный клоповник с протекающей крышей. Зато Сережа от нового жилья в дичайшем восторге, все уши ему о грядущем переезде прожужжал еще по телефону. Марго неожиданно опускается на плечо, легонько тыкается клювом в висок. — А тебе тут нравится? — Олег с усмешкой гладит ворону по шее. — Еще как, — вклинивается Сережа. — Марго, в отличие от тебя, способна оценить масштаб перемен, — тянет руку, и ворона моментально перебирается на предплечье. — Это наш новый дом на ближайший год, — воркует с ней Сережа. Марго довольно щурится и льнет к пальцу. — Здесь попросторней будет, чем на той квартире, верно? А затем я построю нам небоскреб с высоченными потолками — летай сколько душе угодно. — Уже целый небоскреб? Сережа кивает. Довольный-предовольный. — Чтоб над всем Питером возвышался. Олег не особо удивляется. Сережа всегда любил размах, зрелищность, эпичность. А теперь, когда зарплата позволяет, а на горизонте маячит успешный проект, наивно ждать чего-то меньшего, чем собственный небоскреб всем на зависть. Пусть питерцы скажут спасибо, что не дворец. С Сережи станется. — Надеюсь, в планах по-прежнему Лахта, а не центр города? — Конечно, — Сережа снимает Марго с предплечья, разворачивается и притягивает Олега к себе за края накинутой поверх футболки рубашки. — На берегу залива и подальше от людей. — Звучит отлично. Лукавая улыбка исчезает с Сережиных губ, тот несколько секунд задумчиво всматривается Олегу в лицо, заглядывает в глаза — напряженно, почти тревожно, — будто силится что-то уловить во взгляде. Затем расслабленно опускает плечи, скользит руками под рубашку, оглаживает принт футболки, бока и целует. Олег знает, что Сережа ищет следы войны. Не то чтобы их там не было, просто за минувшее лето он научился запирать все дерьмо поглубже в сознании, а Сережа преуспел в игнорировании мелочей, которые неизбежно то и дело проскальзывали в поведении Олега. Они это не обсуждали. В конце весны Олег приехал в Москву, и Сережа увидел его таблетки. Испуганно — диким, загнанным взглядом, будто Олег собрался Сереже против воли в рот всю баночку запихать, — на него посмотрел и молча кивнул на сдержанное «От бессонницы». А в июле, когда они валялись на траве в Останкинском парке, Сережа посреди разговора об абсурдности современного искусства ни с того ни с чего заявил: «А к тебе, кстати, вернулся твой взгляд. Ну, тот, когда ты улыбаешься не губами, а глазами». Вот и все, но большего, видимо, им не требовалось. Олег снова чувствует землю под ногами, спит крепче, учится воспринимать истинную картину войны иначе, не позволяя черноте и ужасу пробраться внутрь, отравить сознание. Они с Сережей видятся нечасто, зато стабильно, возвращаются к телефонным разговорам, делятся важным, иногда болтают о всякой фигне. Олег чувствует: что-то, конечно же, изменилось, но это неизбежный расклад, ведь сам Олег уже не тот, что год, а то и два назад. Сережа тоже. Это проскальзывает в жестах, словах, но сильнее всего — во взгляде. Сережа не скрывает, что со всей этой подготовкой к презентации проекта соцсети потенциальным инвесторам переживает до безобразия. У Сережи уже второй месяц дергается левый глаз, хронический недосып перетек в периодическое отсутствие сна, ну а взгляд... Если бы Олег не знал Сережу, то решил бы, что того кто-то старательно и систематически прессует, запугивает, изводит. Он даже как-то завел об этом разговор, но Сережа отмахнулся, мол, «Да кому я нужен? Вот прославится моя соцсеть, тогда начнется карусель из желающих присвоить лакомый кусок». Если б у Сережи были серьезные проблемы с кем-либо, тот рассказал бы. Смысл скрывать? Значит, дело в усталости и стрессе. — Ты же говорил, тебе нужно подготовиться к завтрашней встрече, — Олег напоминает скорее для галочки, из принципа, но Сережу, с энтузиазмом стягивающего с него рубашку и футболку, не останавливает. — Для этого будет целый вечер и ночь. Для пущей продуктивности нужно сперва основательно перезагрузиться. Ну, знаешь, чтобы разные мысли работать не мешали, — Сережа цепляет пальцем волчью подвеску, аккуратно снимает ее, целует Олега в правую ключицу. — И опробовать новую кровать, разумеется. Что, если она неудобная и придется срочно заказывать другую? Олег с усмешкой качает головой, стоит неподвижно, позволяя себя раздевать. — Нормальные люди занимаются сексом как раз вечером или ночью. — «Нормально» — не наш случай, Олеж, — Сережа опускается на колени, ухмыляется, смотрит снизу вверх, не переставая расстегивать ремень. — Сам понимаешь. Олег понимает. Дело даже не в ориентации и идиотском, абсолютно паршивом ощущении, когда кто-то из армейских ребят спрашивает, ждет ли любимая на гражданке, не собирается ли он жениться, ведь семейным проще получить служебную хату. У них с Сережей изначально не было шансов попасть в это гребаное «нормально», живи они хоть в дважды толерантном и трижды похуистическом обществе, которому до фонаря, спишь ты с девушкой или с парнем. Дело не в окружающих. Дело в них. Они как два неподходящих кусочка пазла, криво соединенных судьбой. Олег знает: правильной картинки не выйдет, как ни пытайся. Ему эта картинка, впрочем, нахрен не сдалась. — К черту «нормально», — хрипло выдыхает он, поднимает Сережу за плечи и, впечатывая поцелуем, сажает на кровать. Сережа под его руками горячий, податливый, ненасытный. Взгляд голубых глаз — блестящий, будто пьяный. Олег сейчас вряд ли даже на элементарный вопрос в состоянии ответить, не то что проанализировать бесперспективность их отношений. Или тот факт, что ему откровенно наплевать, складывается ли у них картинка. В такие минуты мир отодвигается на задний план, в голове становится легко и пусто, но именно тогда накрывает осознанием — он хочет Сережу, ему нужен Сережа. В каждом из возможных смыслов: рядом по жизни, плечом к плечу, и рядом по ночам, чтобы видеть этот поплывший от удовольствия взгляд и чувствовать уверенные прикосновения. Сережа обхватывает его бедрами, перекатывает на бок и ловко подминает под себя. Застывает на пару мгновений, смотрит сверху вниз довольным прищуром, поглаживает шею, плечи. — Знал бы ты, как эстетично смотришься на этой кровати, — мурлычет тот. — Она идет тебе гораздо больше дряхлого раскладного дивана. Сережа любит, чтобы красиво, эффектно. По-настоящему любит, не ради показухи — ну, ради нее тоже, конечно, — а для себя. Олег усмехается. — Заказывать другую, значит, не будешь? — Пока нет, — Сережа наклоняется, шепчет в ухо. — Если эту не сломаем. Сережа берет Олега на краю матраса, с запалом и рвением вдалбливая его в кровать, будто бросил сам себе вызов и вознамерился разнести ту к чертовой матери. Олег не возражает, похер на кровать. От такого Сережи над ним — заведенного, вошедшего в дикий кураж, сжимающего волосы у него на загривке и постанывающего что-то бессвязное, но безумно приятное, — сносит тормоза, Олег чувствует себя пьяным и до одури счастливым. Кровать широкая, они растягиваются поперек почти во весь рост, лежат неподвижно, молча, соприкасаясь кончиками пальцев рук. Затем Сережа резво перекатывается на живот, берет с тумбочки ноутбук, сосредоточенно закусывает губу, отбивая бодрый ритм по клавиатуре. Сережа разворачивает ноутбук, и Олег удивленно хмыкает, видя на экране каталог постельного белья. — Хочу красное, маренового оттенка. Даже на фотографиях белье выглядит пафосным и дорогим. Ценник справа это подтверждает. Олег будет спать на прогнутой общажной койке — иногда на полу в чужом доме или вообще в лесу, — и возвращаться к Сереже в квартиру с королевских размеров кроватью и пиздецки дорогими простынями маренового, мать его, оттенка. Олегу дико не от комичной абсурдности подобного сочетания, а от того, как во всю эту пеструю, шумную, до безобразия шикарную жизнь, к которой Сережа неумолимо приближается шаг за шагом, вписывается он, Олег Волков. Спроси его кто-то — «да никак». Возможно, это одна из причин, по которой их картинка никогда не станет правильной. Но пока это все работает, держится хрен знает на чем, Олегу плевать: он будет возвращаться и спать где угодно, хоть на изогнутой кушетке, на которой лежали в античности во времена пиршеств, если Сереже приспичит притащить такую вместо кровати. XXVI Сережа второй час сидит на диване, погруженный в файл с презентацией завтрашнего выступления. Лицо серьезное, непроницаемое, но пальцы левой руки, беспрестанно растягивающие резинку для волос быстрыми, нервными движениями, выдают с потрохами. Олег в кресле напротив под выкрученным на максимальное охлаждение кондеем читает — скорее, бездумно пробегается взглядом по странице, по несколько раз возвращается к одним и тем же абзацам, тут же забывая о содержании, — «Сияние» Кинга и поглядывает на Сережу. Тот выглядит ужасно. Если бы кто спросил мнение Олега, он сказал бы, что устраивать мероприятие в честь открытия соцсети для раннего доступа пользователям сразу после ГОСов и защиты, — дурная идея. Сережа последние месяца, кажется, держится на резервном запасе сил, который вот-вот тоже истощится. Олег подмечает это не только по внешнему виду, но и по зачастившим ночным кошмарам. Удушающая жара все только усугубляет. Олега служба забрасывала в разные точки России, высокие отметки на термометре он переносит нормально, но даже его воцарившиеся с середины июня духота и зной изводят, тяжелым давят на грудь, вгоняют в апатию. Сережа переносит жаркое лето две тысячи десятого совсем плохо, однако запуск соцсети не откладывает. И будто специально выбирает дату двенадцатое июля, когда у Олега заканчивается отпуск. — Я справлюсь, — жестко отрезал тот, когда Олег попробовал озвучить сомнения. — Все под контролем, не беспокойся. Спорить Олег не стал. Настаивать на своем присутствии тоже. Он украдкой рассматривает сосредоточенного Сережу, теребит уголок книги и пытается унять паскудное чувство, пророчащее появление неминуемого пиздеца. Сережину презентацию Олег смотрит во вторник вечером в интернете. Полной записи нет, лишь фрагменты — по две минуты, по десять. Сережа держится свободно и уверенно, на вопросы репортеров отвечает с ходу, приправляет удачными — судя по реакции собеседников, — шутками и обезоруживающими улыбками. Олег трижды пересматривает ролик, в котором Сережа разглагольствует об усовершенствованиях «Вместе» в краткосрочной перспективе, и наконец понимает, что именно ему кажется странным. Сережа всегда жаждал быть в центре внимания, вот только, сталкиваясь с публичными выступлениями, терялся, нервничал, отвечал кратко и старался как можно скорее это закончить. Результат систематического гнобления и высмеивания в средних классах, после которых Сережина любовь к драмкружку и чтению на уроках вслух загнулась на корню. Сережа, смотрящий на него с экрана телефона, совершенно спокоен, явно в своей тарелке и выглядит так, будто готов еще десять часов подряд красоваться перед камерой и беседовать о цифровом детище. Олег непонимающе хмурится и воспроизводит видео в четвертый раз. Все меняется. Не в одночасье, но относительно быстро и чертовски ощутимо. Сережа с головой погружается в работу, снимает небольшой офис на западе Питера, набирает штат, корпит над чертежами небоскреба и часто появляется то в очередном интервью, то на мероприятии. «Вместе» начинает окупаться с поразительной быстротой; уже в конце осени Сережа накапливает круглую сумму и тут же спускает почти все на благотворительность — реставрирует их детдом, школу, в которой они учились. И наконец покупает машину. Соцсеть популярна сама по себе, но вызывающая интерес журналистов личность Сережи добавляет ажиотажа. Им есть дело до всего: как попал в детдом; почему тетя не забрала в семью; когда Сережа открыл в себе талантливого программиста; сколько лет тот рисует и лепит; собирается ли продолжать заниматься благотворительностью. Олег читает статьи, смотрит видеоинтервью и не может отделаться от омерзительного чувства, что у него на глазах вытаскивают на всеобщее обозрение личное, сокровенное, безумно важное. Это не нападение, но отчего-то инстинктивно хочется защищаться. И Олег защищается. Когда на выходе из дорогущего ресторана их щелкают на камеру, а пронырливый журналист оказывается непозволительно близко и сует Олегу в лицо диктофон со словами: «Воспитатели из детского дома говорят, что вы с Сергеем были неразлучны все школьные годы. Вы всегда поддерживали связь после выпуска? Можете прокомментирова...», Олег вырывает диктофон и смотрит на журналиста с такой злостью, что падла затыкается на полуслове и отшатывается в сторону. Он готов от души врезать желтушнику, чтобы навсегда отбить желание преследовать людей и вторгаться в личное пространство, но Сережа предостерегающе кладет руку на плечо, второй забирает диктофон, с непринужденной фразой возвращает журналисту, сглаживает ситуацию, даже умудряется дать короткое интервью и утягивает Олега к машине. Сережа контактирует с представителями СМИ с поразительным искусством: всегда знает, что нужно сказать, как улыбнуться. И когда только успел поднатореть? Если это врожденный талант, какого хрена Олег не замечал подобного раньше? Картинка в голове упрямо не складывается, и однажды он задает вопрос. Сережа напрягается, бросает на Олега быстрый нечитаемый взгляд. — Нервничаю, конечно, — нехотя выдает тот, когда Олег уже решает, что не дождется ответа. — Но я нашел неплохой способ с этим справляться: вылепил в голове детальный образ Сергея Разумовского, которого должны видеть люди, и, когда нужно, просто примеряю эту роль. — Олег растерянно хмурится и получает невеселую, почти провокационную усмешку: — Весь мир — театр, а люди в нем — актеры. Бытует такое мнение еще с шестнадцатого века. Олег ничего не отвечает. Не знает, что ответить. Дурное предчувствие кроет с каждой неделей все сильнее. XXVII С официальной отмены режима контртеррористической операции в Чечне проходит полгода, главы российских МВД и ФСБ периодически бросаются с экранов красивыми цифрами, мол, за столько-то месяцев задержано N боевиков и пособников, но это значит ровным счетом нихера, потому что реальная картина на Северном Кавказе ужасает. В части поговаривают, что дело идет к Третьей Чеченской. Олег периодически наблюдает за нарастающим кошмаром из эпицентра событий и думает так же. В ноябре две тысячи десятого он участвует в операции в горах Ингушетии. Отряд так и не доезжает до лагеря противника — им устраивают засаду, но внезапный обвал скалы не дает закончить бойню. Олег позже узнает, что погребло всех: четверых ребят из части, офицеров чеченского МВД, треклятых боевиков. Олег не помнит, каким чудом добрался до ближайшего поселения и сколько провалялся в отключке, прежде чем наконец встал на ноги и связался с базой. — В рубашке родился, Волков! — Илья с грустной улыбкой хлопает по плечу, присаживается на соседнюю койку в лазарете. — Мы вас всех уже похоронили, так что ты, считай, с того света Федоровичу весточку отправил. А сейчас вон как все зашевелились, повторно прочесывают место облавы и жилые пункты в окрестностях. Вдруг еще кому так же повезло? Олег пропускает вторую часть мимо ушей. — Что значит «похоронили»? — Ну, не буквально. Позавчера всех, кто участвовал в операции, пометили в базе как погибших. — Олег, видимо, меняется в лице. Илья вскидывает руки в успокаивающем жесте, спешно заверяет: — Контактным лицам ничего еще не сообщали, чисто для наших. Твой файл, наверное, уже поправили, так что извещение никуда не уйдет, не переживай. Олег матерится и подрывается с койки, потому как знает: Сережа не указан контактным лицом, но вопреки здравому смыслу и предостережениям, что однажды тот может попасться, мониторит электронную базу спецназа МВД каждый раз, когда Олега отправляют в горячую точку. Сережа не берет трубки, не отвечает на сообщения. Олег срывается в Питер так быстро, насколько может, параллельно пытаясь выйти с Сережей на связь, — глухо как в танке. Это пугает до тошнотворного кома в горле. Олег с минуту безрезультатно звонит в дверь, затем открывает своими ключами и застывает на пороге. Взгляд рефлекторно пробегается по комнате, отмечая изменения, и возвращается к уткнувшемуся в ноутбук Сереже. Квартира выглядит опустевшей. Олег быстро понимает: все дело в полках. Пропали фигуры, вылепленные Сережей, стеклянные награды за победу в олимпиадах и турнирах, коллекционные, до безобразия дорогие вазы. Огромное зеркало в прихожей все в трещинах, много кусков отбито, но осколков на ковре нет. Книги, подсвечники и прочая небьющаяся ерунда аккуратно расставлены по местам, хотя Олег уверен, что все это валялось на полу. Он надеялся, что Сережа не отвечает, потому как закрутился в череде совещаний и мероприятий. В конце концов, Олег числился погибшим меньше двух суток. Каков шанс, что Сережа полез в базу прямо тогда? Ничтожен, но Олег вытянул именно этот. Он скидывает на пол сумку, проходит вглубь комнаты и опускается на край дивана. Сережа сидит вполоборота, изучает содержимое экрана, не поднимая головы. Тишина, прерываемая гулом ноутбука, давит на уши, изводит. Олегу требуется несколько долгих секунд, чтобы собраться и нарушить ее: — Я пытался до тебя дозвониться. Ты не... Сережа вздрагивает, будто только сейчас заметил его присутствие или не ожидал, что Олег начнет говорить, поворачивает голову, и слова застревают в горле. Во взгляде потемневших глаз что-то пронзительное, намертво припечатывающее и вышибающее дыхание из груди. Острое чувство неправильного простреливает по позвоночнику. Инстинкт призывает подняться с дивана, занять менее уязвимую позицию; Олег тут же глушит странный порыв. — Два дня, — Сережин голос звучит хрипло, с надрывом, как после долгого молчания. — Два дня я считал тебя мертвым. Олег болезненно морщится, растирает рукой шею. — Это была ошибка. Случился обвал, я не выходил на связь со штабом, вот они и... — Олег запинается, делает глубокий вдох. Мысли предательски разбегаются. — Не надо было тебе в этой долбаной базе копаться. Сережа медленно качает головой. — И это все, что ты мне скажешь? — Сережа недоверчиво усмехается, затем подрывается на ноги, роняя ноутбук с колен. Олег напрягается, но с дивана не встает, позволяет Сереже подойти впритык. — Ты хоть представляешь, каково это — остаться с мыслью, что тебя больше нет? У Сережи голос ровный, почти спокойный, но в глазах — смотрящих в лицо пристально, с мрачным остервенением, — плещется истерика. — Сереж, это была ошибка, — как можно мягче повторяет Олег, касается Сережиного предплечья. — Я живой, все хорошо. Просто ошибка. Сережа дышит медленно, прерывисто, молчит и не сводит с него блестящего, абсолютного дурного взгляда. Олег мучительно силится подобрать верные слова. Чувство вины накрывает тяжелым и удушающим, давит в груди. Безумно хочется заверить, что не о чем волноваться, такое никогда не повторится, вот только это от Олега не зависит. Воля случая. Олег лишь может держать обещание и раз за разом делать все возможное, чтобы возвращаться живым. Сережа медленно протягивает руку, скользит ледяными пальцами вверх по шее Олега к уху, очерчивает свежую рану на виске и зажмуривается. — Разорви контракт, — глухо произносит Сережа. Отчего-то в голосе слышится больше от приказа, чем от просьбы. Олег застывает. — Разорви чертов контракт и уходи оттуда, пока еще есть возможность. Олег неопределенно ведет подбородком, чуть отстраняется, глядя снизу вверх. — Мы столько раз это обсуждали. Я не... — Теперь все иначе, — перебивает Сережа, вцепляется стальной хваткой в плечи Олега. — Я могу помочь тебе устроиться куда пожелаешь. Только скажи, чего ты хочешь. Последнее произносит отчаянно, почти со злостью. Олег отводит взгляд. Он не дурак, крест на себе ставить не собирается: носиться по горячим точкам и выполнять указания не предел его способностей, и если б он знал, к чему лежит душа, то, конечно, смог бы перепрофилироваться, обзавестись нужными навыками. Вот только Олег понятия не имеет, что делать на гражданке. Никогда не имел и к двадцати трем годам благословенное озарение не шарахнуло. Сережа это знает, но продолжает добиваться ответа. Не всем дано в один прекрасный день проснуться с четким осознанием, чем хочется заниматься по жизни. Олег не виноват, что не попал в число счастливцев. Сережа опускается перед ним на корточки, вглядывается напряженно широко распахнутыми глазами. — Боишься загнуться от скуки без адреналина? Нравится с оружием носиться? Давай подыщем курсы, пройдешь допподготовку, устроим тебя телохранителем, потом — начальником охраны, если захочешь. Олега передергивает от одних только слов. «Будешь отличным цепным псом», — ехидно отзывается внутренний голос. — Я не хочу быть ничьим телохранителем. Какая, к чертям, разница, подставляться под пули в Питере, прикрывая собой какого-нибудь важного говнюка, или в той же Чечне, отстреливая боевиков? Что тут, что там — дело случая. Олег правда не понимает. — Ладно, — Сережа коротко кивает, встает и принимается наворачивать круги перед диваном, — придумаем что-нибудь еще. В городе столько возможностей, нужно просто... — Сереж, — выходит сухо и резко. Тот замолкает, вздрагивает, как от удара. Олег выдерживает Сережин взгляд и устало просит: — Не надо. Сережа стоит неестественно ровно — руки за спиной, по скулам бегают желваки. Олегу хочется прижать Сережу к себе, вцепиться крепко-крепко и не отпускать, пока истерика не отступит. Но то, что бушует в Сережиных глазах, чем-то незримым впечатывает в диван, не дает приблизиться. Олегу не нравится этот взгляд. Тело инстинктивно напрягается, готовится... Черт знает к чему. Это абсурдно и смешно, вот только Олег не в силах заглушить паскудное предчувствие. Они молча смотрят друг на друга с минуту, может, дольше. Потом Сережа с горькой кривой усмешкой дергает головой, подбирает с пола ноутбук и уходит в другую комнату. Вопреки опасениям Олега, без ругани, неожиданных выпадов, ультиматумов. Олег еще долго сидит на диване в полумраке гостиной, смотрит в голую стену, на которой две недели назад висела репродукция знаменитой фрески Микеланджело. Напряжение затянуто тугим тяжелым узлом в груди, пальцы начинают болеть от того, с каким отчаянием Олег сжимает их в кулаки. Он прикрывает глаза и пытается сделать ровный вдох, успокоиться. Не выходит. Не выходит, блядь, нихрена. Внутренний голос подсказывает, что это касается не только попытки расслабиться. XXVIII Все летит к ебеням стремительно и без предупреждений. Если начистоту, сигналы, конечно, были — например, то, каким косым взглядом одарил его перешедший в региональное командование Славик и как помедлил прежде, чем пожать руку, — вот только Олег от них отмахнулся. Они со Славиком служили в первой части Олега, в богом забытом местечке в двух часах езды от Питера. Приятелями не были, так, общались иногда по делу, но здорово увидеть знакомое лицо. Олег часто ловил себя на мысли, что скучает: по старому командиру, с которым они сразу отлично сработались, по посиделкам с ребятами у Лехи и коллективным урокам игры на гитаре. По трем неделям, когда Сережа жил у Олега на квартире. Славик их встрече явно не был рад, оборвал попытку Олега завязать разговор и следующие несколько дней будто намеренно держался подальше. Только продолжал непонятно поглядывать. Олег, впрочем, в друзья набиваться не собирался и забил бы на Славика, вот только в один из дней начал ловить на себе подобные взгляды и от других ребят. — Ты правда педик? Вопрос Санька дезориентирует, пугает, но вместе с тем наконец проливает свет на творившуюся последние дня два странную хероту. А еще позволяет оценить размеры той самой ебени, куда жизнь Олега, очевидно, и отправится. Они в курилке одни, Санек выглядит скорее сбитым с толку, чем агрессивным, и Олег заставляет себя принять менее напряженную позу. Наверное, можно прощупать почву, выведать, откуда информация, и, если не из разряда неопровержимых доказательств, попробовать отбрехаться. От малодушной, ну прямо в край поганой мысли мутит. Ему самому противно, но в первую очередь он думает о том, что бесповоротно потеряет Сережино уважение, если тот узнает. Да даже если и не узнает — выкручиваться и врать об ориентации, лишь бы не огрести проблем в коллективе, мерзко и унизительно, это в конец испортит все искреннее и светлое, что у них с Сережей осталось. Олег глубоко затягивается, дает себе несколько секунд и вместо ответа скупо кивает. — Охренеть, — Санек выдыхает с присвистом, растерянно чешет затылок. — А чего не сказал раньше? — это звучит, скорее, удивленно, чем с наездом, и оттого еще тупее. Олег награждает Санька красноречивым взглядом. — Ну да. Ну да... Соррян, — тот молча курит с полминуты и снова выдает: — Блядь, ну и дела. — Я так понимаю, это не ты шибко проницательный, а по части кто-то слух пустил? — Славик. — Олег снова кивает, ничуть не удивленный. Все ж и началось после перевода Славика. — Ты видел, как он странно себя вел с тобой. Я у него спросил, все ли нормально, может, не поделили чего. В нашей прошлой части такого дерьма не было, все пучком, вы между собой вроде не срались. Вот я и удивился. А он взял и при всех в коридоре ляпнул, что ты педик и... Ну, короче, — Санек неловко затихает, смотрит куда угодно, но не в глаза. — Ребята вроде не поверили — да я сам решил, что он пиздит, мало ли, вдруг ты ему дорогу перешел, — но слухи все равно активно поползли. — Ясно. Олег докуривает сигарету и с чувством вминает бычок в импровизированную пепельницу. Славик, может, и правду сказал, но сделал это как ебучая крыса. И главное — хер пойми за что. Нормально же общались, хоть и по минимуму. К негодованию примешивается ярость. Это какой гнидой нужно быть, чтоб вот так?.. Он почти выходит из курилки, намереваясь задать все вопросы — и не только — лично Славику, когда Санек предупреждает: — Ты это, Волков, будь на чеку. За обедом слух дошел до Дани. Сам знаешь, ему только повод дай против тебя бочку покатить. А это пиздец какой повод, Даня аж жрать бросил, сразу начал провоцировать всех за столом. Ребята энтузиазма не проявили, но, если поискать, найдутся те, кто впряжется в Данину инициативу тебя отмудохать. Олегу сейчас нет дела до Дани и других дебилов, ему для начала со Славиком разобраться бы. Вселенной и Дане с дебилами на его планы ожидаемо плевать. Его ловят у корпуса и оттаскивают в закуток между зданиями — темно, над головой окна нежилых помещений, пустых в это время суток. Они нападают скопом, зажимают рукой с тряпкой рот, выворачивают руки, пригибают к земле. Держат его трое, а вот сколько человек бьют, Олег понять не может. Знает только, что прижимает его справа Юра, с которым они пару раз были в одном отряде на горячих точках. Осознание, что среди этих трусливых мудаков есть кто-то из своих, в разы хуже самого факта избиения. — Ебучий гомик, — голос Дани он узнает сразу. — Теперь-то Илюха дважды подумает прежде, чем тебя в свой отряд брать. Может, Даня и гомофоб, но в первую очередь у того личные счеты. Мелочные, выеденного яйца не стоящие: с Олегом Илья работать захотел, а с Даней — нет. Олегу по-хорошему попытаться забить тревогу, раз уж рот больше не затыкают, но его почему-то пробивает на веселье. Он скалится, хоть уткнут мордой в пол, и Даня его усмешку не видит. — Ты, небось, от счастья в штаны навалил, когда повод устроить мне темную подвернулся? Один на один-то тебе слабо. В голову прилетает берцем с такой силой, что перед глазами вспыхивает ярким, а потом резко чернеет. — Давай, попизди мне тут еще, — судя по звукам, Даня присаживается возле него на корточки. — Что, скажешь, все неправда? Не за дело отхватил? Я не я, и лошадь не моя? — Даня хватает его за челюсть, дергает вверх, на себя. — И сученыша своего рыжего ты в служебную хату не таскал? Вы представьте себе, — Даня коротко хохочет, — часть ему крышу над головой дала задаром, а он там парней ебал. Злость накатывает обжигающей волной, Олег подрывается, высвобождает из хватки руку и бьет ублюдка в лицо. Больше, к сожалению, ничего не успевает, потому что руку тут же перехватывают, Олега окончательно валят на землю и распинывают так, что он быстро вырубается от боли. Славика он поджидает у туалета. Заходит следом, блокирует дверь шваброй и с размаху ударяет деревянной ножкой от стула. Нападать со спины — совершенно по-уебски, но в нынешнем состоянии Олег лицом к лицу одними кулаками не вывезет даже Славика. Впрочем, Олегу откровенно плевать, каким способом он вытащит ответы, потому что речь уже не о нем. Даня знает и про то, что у Олега кто-то рыжий, и про квартиру. Есть небольшая вероятность, что тем августом, помимо соседа, их с Сережей видел кто-то из части. Вот только Олег в удобные совпадения не верит. Ужас от собственной догадки и гнев соединяются в ядерную смесь, адреналин неплохо держит на ногах. Олег почти не замечает головокружения. Он избивает Славика ножкой от стула — основательно, чтобы гнида даже не думал попытаться подняться, — и отходит на полшага назад. — А теперь поделись и со мной, что ты там за историю всем рассказываешь, — хрипит Олег, морщится от тошноты, сплевывает на пол кровью. — И с чьей помощью она до тебя дошла. Сережи нет дома. Олег сверлит взглядом картину Микеланджело, занявшую прежнее место на стене, но уже в новой рамке. Сильно мутит, будто вот-вот вывернет наизнанку. Адреналин начал отпускать почти сразу после побега из части, на смену пришли боль в теле и всепоглощающее чувство опустошения. Олег отстраненно замечает, что дрожат руки. Наверное, впервые со времен детдома. В замок вставляют ключ, тщетно пытаются провернуть — дверь Олег не запер. Сбоку раздаются осторожные шаги, включается свет, доносится облегченный выдох и Сережино «Блин, напугал. Ты хоть предупреждай». Олег вздрагивает. Сережин голос вырывает из тумана, в котором происходящее не так уж и похоже на правду, а все ощущения милосердно притуплены. В реальность не хочется. Олег не поворачивает головы, потому что сейчас даже голоса — чересчур, выше предела, который он в состоянии вынести. Закрадывается жалкая мысль, что не нужно было вообще приезжать: оставил бы все как есть, свалил бы в другую страну в надежде, что хоть там Сережа не отыщет. Ну, или можно было не верить Славику. Вариантов завались — хоть, блядь, обвыбирайся. — Олег... — Сережа оказывается рядом, опускается перед сгорбившимся на диване Олегом и заглядывает в лицо. — Ты меня слышишь? Что с тобой? В больницу нужно? Взгляд Олега прикован к дрожащим рукам. В поле зрения рыжие волосы, ярко-синяя рубашка. Он чувствует Сережин запах, а затем холодные пальцы на предплечье. Внутри будто что-то щелкает. Олег не успевает уловить порыв, его тело движется молниеносно, само по себе. Секунда — и эти дрожащие руки сжимают Сережу за грудки, рывком поднимают следом за Олегом на ноги. Сережа сдавленно охает, перехватывает его запястья, но замирает, хотя при текущем раскладе спокойно может Олега обезвредить. Только удивленно и непонимающе смотрит. От резкого подъема сильнее кружится голова, Олег пошатывается и чувствует Сережины руки на боках, твердо фиксирующие и не позволяющие завалиться на диван. — Олег? — Сережа судорожно втягивает ртом воздух, в глазах к недоумению примешивается страх. — Это правда ты?.. Ты сделал? — обтекаемая формулировка, но Олег по взгляду видит: Сережа сразу понимает, о чем речь. Сначала Славик заливал, что в части все давным-давно в курсе. Олег изредка поддерживал связь с Лехой, Санек продолжал дружить с Егором и Сивой — за три с половиной года ничего подобного не всплыло. Значит, Славик врет. Но как-то же тот узнал... Да еще с подробностями до цвета Сережиных волос. Олег продолжал избивать, и, когда Славик понял, что инвалидность не за горами, все рассказал. Сережа полтора месяца назад связался со Славиком и предложил баснословную сумму, от которой только идиот отказался бы. Сам устроил перевод в новую часть Олега, дал указания, что нужно говорить. Предупредил Славика, что за такое Олег, конечно, тому задаст, но моральный и физический ущерб Сережа покроет с головой. — Я, дурак, решил, что история с соседом, которого ты избил, всплыла. Испугался, что до милиции дойдет, — Олег говорит тихо, хрипло и прерывисто. Дыхалки на длинные фразы не хватает. Сережа напряженно смотрит ему в глаза и почти не дышит. Нижняя губа несколько раз дергается. Этот план — паршивый на всех уровнях. Славик мог копнуть и действительно разузнать про соседа. Или Даня с отморозками покалечили бы Олега основательнее, на всю жизнь. Но Олегу нужно знать только одно. — Зачем? Сережино лицо становится увереннее, жестче. — Другого способа вытащить тебя оттуда я уже просто не видел, — Сережа вспыхивает моментально, отступает на шаг, смотрит враждебно. — Какое бы дерьмо там ни случалось, ты будто даже не рассматривал вариант свалить из армии. Да тебя уже погибшим пометили, ты чудом выжил! Этого недостаточно? Олег глядит растерянно, медленно опускается на диван, поскольку стоять ровно без чужой поддержки трудно. В голове непонимающе бухает: «И только?». Он надеялся, что Сережа откроет ему глаза на какой-то ужасный поступок, которому Олег не придал значения и теперь расплатился. Такое можно сделать из ненависти, из мести. Это Олег бы принял. Отсутствие злости удивляет. Олег прислушивается к себе, силясь нащупать эмоции, но натыкается лишь на боль и пустоту. И пугающих размеров усталость. Он закрывает глаза. Как же тошнит и хочется спать. — Олег? — из голоса Сережи пропадают стальные нотки. — Скажи что-нибудь. Он бы рад, вот только нечего. Разве что: — Возможно, со Славой я перестарался и покалечил сильнее, чем вы ожидали, так что тебе придется нехило заплатить ему за молчание. Это, как я понял, для тебя не проблема. Олег тяжело поднимается с дивана, пошатываясь, идет к выходу. Сережа подлетает к нему, хватает за куртку и пытается развернуть к себе. — Ты... Ты просто так уйдешь? — Сережин взгляд загнанно мечется. — Давай поговорим, давай... Долгожданная злость поднимается неожиданно, за доли секунды затапливает сознание, и Олег вырывается из Сережиных пальцев, широким шагом оттесняет к стене. Сережа дышит коротко, часто, шумно. Глаза снова наполняет страх. Олега начинает потряхивать от желания дать выход клокочущей ярости, но он только сильнее сжимает челюсти и молча смотрит на Сережу. Ну, поддастся он порыву, врежет. Ничего это не изменит. Что сказать — Олег тоже не знает, да и нет желания пытаться выразить словами всю ту болезненную дрянь, которая сейчас разъедает изнутри. Поэтому он просто смотрит. — Олег, — Сережа сглатывает, торопливо облизывает губы. — Я не хотел, чтобы оно все так... Я... Думал, ты увидишь, какие тебя окружают подонки, разочаруешься, уйдешь из армии. — А если не уйду, то меня затравят, как пса, и я сам сбегу, — он повторяет всплывшие в памяти Сережины слова. — Олег, пожалуйста, — непонятно, о чем просит, пытается ухватить его за руку, но Олег отшатывается. — Пожалуйста! Голубые глаза влажно блестят, в них испуг, отчаяние, злость, мольба — столько всего, что свихнуться можно. Олег почти. Больно до безумия, хочется биться головой о стену и кричать, лишь бы отпустило, стало легче. Олегу кажется, у него что-то на живую вырывают из груди. — Пожалуйста... — шепчет Сережа как заведенный. Это ебаная пытка, Олег знает: чем дольше он тут стоит, тем сильнее боль вгрызется в глотку. Сережа может хоть тысячу раз произнести чертово «пожалуйста», исписать этим все стены, повесить неоновую вывеску в центре города — он не останется, не в этот раз. Не после того, как Сережа лично разнес вдребезги его не ахти какую, но все равно устоявшуюся жизнь. Даже если Олег захочет, дорога в армию ему теперь закрыта. Ничего не осталось, только последствия минувшего дня и руины того, что Олег все это время выстраивал. Он больше ничего Сереже не скажет, но все равно медлит. Слабак. От самого себя почти так же тошно, как от ситуации в целом. По старой привычке Олег мысленно считает до десяти. Не в тщетной попытке успокоиться — он дает себе эти десять секунд, чтобы осознать происходящее и отпустить самое дорогое и важное, за что слепо цеплялся с детства. Он уходит, краем глаза видя, как Сережа неловко рассекает рукой воздух, пытаясь коснуться его ладони. Но с места не двигается, Олега не останавливает. За секунду до того, как за ним закрывается дверь, Олег слышит сдавленный не то всхлип, не той вой. Парадная встречает полумраком и благословенной тишиной.