Свои и чужие

XXIX Они меряют его оценивающими неприятными взглядами. Жилистый казах хмурится, заходит Олегу за спину, фыркает. — Проблемный? Приятель Ильи — широкоплечий мужик с выгоревшими волосами — ведет головой. — Хер его знает. Врет. Наверняка в курсе произошедшего. Олег невольно перехватывает взгляд белобрысого. На данный момент «проблемный» — чертовски емкая характеристика, лучше не скажешь. Командир части, конечно, выразился жестче, когда узнал о случившемся. Жопа светила нехилая, и не только Олегу, так что командир решил не выносить сор из избы, замял истории с Даней и Славой. Официально Олег по собственной инициативе уволился в запас; на самом деле, его разве что не пинком под зад выперли. Ну и похер. Оставаться в части все равно не было ни малейшего желания. Впрочем, желания идти куда-либо еще или пытаться что-то делать тоже не было. Всепоглощающая пустота вместо адекватных в текущей ситуации эмоций вроде злости, негодования или хотя бы страха перед будущим. Олег не знал, куда пойдет и чем займется, когда кончатся сбережения. Головой понимал, что дело дрянь, вот только париться по этому поводу тупо не было сил. Хотелось, чтобы сраный мир наконец оставил его в покое, потому Олег почти послал Илью далеко и надолго, когда тот попытался выйти на связь. Хватило ума сдержать порыв и выслушать. В отличие от Олега, у Ильи было представление, что делать дальше. Казах за спиной снова демонстративно фыркает. — Дим, ну-ка проспаррингуй его, — казах возвращается к окну, встает рядом с белобрысым и смотрит на Олега. — Быстрая демонстрация, парень. Покажи, что умеешь. Третий мужик — очевидно, Дима, — отлипает от стены, сбрасывает на тренажер куртку и кивает в сторону матов в углу. Олег послушно идет следом. Ему позволяют напасть первым, но это не особо помогает. Дима ловкий и сильный; атака Олега быстро оборачивается отступлением, он только и успевает, что защищать голову. Пару раз удается зарядить кулаком под ребра, от удара ногой в бедро Дима почти теряет равновесие. Но этого недостаточно. Дима делает подсечку, резко тянет Олега на себя и валит на пол. Они борются еще пару минут, потом Дима мертвой хваткой вцепляется в запястья Олега, прижимает к полу, не давая пошевелиться. Со стороны окна прилетает сигнал остановить спарринг. — Неплохо, — Дима протягивает руку и помогает подняться. — Ага, для рядового бойца-новичка, а Кощей оставляет только спецов, — кривится казах. Белобрысый молчит, сверлит Олега нечитаемым взглядом. — А ты, Бакир, из утробы сразу профи вылез, да? — беззлобно поддевает Дима. — Пару-тройку месяцев тренировок — и нормально все будет, Кощей не завернет. — Вот ты с ним тогда и возись, как пингвин с яйцом. — А чо сразу я? Это ж Вадик его притащил. Все дружно оборачиваются к белобрысому. Олег подмечает забегавшие по гладко выбритым скулам желваки. Приятеля Ильи, выходит, зовут Вадиком. Олег не помнит, чтоб тот представлялся. В этом Вадике под два метра росту — навскидку на пару сантиметров выше Олега, но гораздо шире в плечах, — вылитый Дольф Лундгрен русского разлива. Они знакомы пару часов, а Олега уже подбешивают Вадиковы напускной пофигизм, улыбка-оскал и тяжелый, въедливый взгляд. Казах Бакир, рассматривающий Олега, словно коня на рынке, тоже раздражает. — Реально, Вад, — Бакир скрещивает руки на груди, — ты на кой хрен его привел? Вадик смотрит на Олега, чуть вздернув бровь, не самым доброжелательным взглядом. Олег, впрочем, не осуждает: если бы ему навязали подобный балласт, он, может, вел бы себя еще хуже. Илья упомянул давнего приятеля, который подался в наемники. У этого приятеля перед Ильей висит должок, и если Олегу интересно... Ему не было интересно, но мозг услужливо напомнил, что из альтернатив только гражданка. Отвратный расклад. Вадик усмехается и выдает непринужденным тоном, ярко контрастирующим со сталью во взгляде: — У него ахуенные рекомендации. Рассматривайте это как инвестицию в светлое будущее команды. — Тот зажимает во рту зубочистку, встает с подоконника и двигает в сторону выхода. — Ладно, парни, погнали на точку, в четыре созвон с Кощеем. — Вадик задерживается у двери, выжидает, пока Бакир с Димой выйдут, и поворачивается к Олегу. — Приводи себя в порядок, у тебя времени до лета. Потом мы летим за бугор, и, если ты нас приятно не удивишь, уж прости, я про тебя даже заикаться при Кощее не буду. Ну, бывай, солдат, — Вадик шутливо берет под козырек и оставляет Олега одного. Кажется, он вот-вот пошлет нахрен все, включая затею с пополнением рядов наемников. Однако почему-то не посылает и даже втягивается в процесс. Олег устраивается охранником на склад бытовой техники, часто берет ночные смены и вместо пресловутых сканвордов сидит над учебниками английского. Днем ездит в другой конец Питера в спортзал к Руслану, которого посоветовал Вадик, и загоняет себя почти до потери пульса. Руслан тренирует его абсолютно не так, как в армии. И не как в секции дзюдо, куда Олег ходил девятый и десятый классы. Это похоже на хаос, драку без правил, чистое безумие, когда в ход идут любые приемы, а главное оружие не винтовка и даже не кулаки — непредсказуемость. У Олега хорошая физподготовка, но Руслан без труда укладывает его на лопатки снова и снова. Это приводит в ярость и вместе с тем раззадоривает. Олегу начинают нравиться их тренировки к концу третьей недели. На второй месяц он уже ловит реальный кайф. Особенно после того, как удается застать Руслана врасплох и почти ткнуть мордой в мат. Олег занимает каждый час своего времени, выкладывается по полной и продолжает с двойными рвением и злобой, когда мысли то и дело выходят из-под контроля и возвращаются к... В какой-то момент Олег твердо решает не вспоминать это имя. Человека — и подавно. Жалкая попытка, от которой ничуть не легче, но хочется верить, что однажды действительно сработает: Олег услышит имя, и ничего внутри не екнет. Он надеется избавиться не столько от боли, сколько от значимости воспоминаний. Олег хочет, чтобы сделалось безразлично. Пусть все останется за чертой и обратится в бледные тени. Когда-нибудь. А пока Олег запрещает себе об этом думать и тренируется, тренируется, тренируется. В следующем спарринге с Димой Олег держится гораздо дольше. Даже валит того на маты, но Дима мощной подсечкой сбивает его с ног, с невероятной быстротой оказывается сверху, заламывает руку и прижимает виском к полу. — Достаточно, — доносится сбоку. Тяжесть чужого тела исчезает. — Вот это другой разговор, — протягивает Бакир. Дима довольно улыбается и помогает Олегу подняться. — За такое Кощей нам головы не открутит, даже если в итоге решит его не брать. Верно, Вад? Вадик не отвечает. Смотрит внимательно из угла комнаты и весело щурится, встречаясь взглядом с Олегом. А затем кивает с таким видом, будто Олег все четыре месяца надрывался ради этого снисходительного одобрения. Подбешивает. Но если бы не Вадик, Олега здесь не было бы, так что он возвращает сдержанный кивок в качестве молчаливой благодарности и отворачивается. XXX В середине июня они летят на базу в Гватемале. Кощей — коренастый мужик лет сорока — смотрит с интересом, разговаривает непринужденно, охотно. Принимает Олега сразу после спарринга-демонстрации с показной легкостью, словно это сиюминутное решение. Как же. Олег догадыватся: его биографию мониторили вдоль и поперек не один месяц. Кощей по-отечески хлопает Вадика по плечу, мол, «Удружил», улыбается. Олег не обманывается, видит, как ведут себя с Кощеем остальные наемники, сопоставляет с фрагментами, выхваченными из разговора в самолете. Чутье подсказывает: Кощеево дружелюбие не значит ровным счетом нихрена. Дима, однажды утром заставший его в кухне, подтверждает догадку: — Ты не ведись, это он до первого твоего прокола такой. Оступись хоть на сантиметр — Кощей сожрет тебя с потрохами, ему нужны только лучшие. У него репутация на рынке, и он над ней трясется, как сказочный Кощей над яйцом с иглой. Олег ничего никому доказывать не хочет — может, только самому себе, что жизнь вокруг Разумовского не крутится, а он не потерянный пес, который не представляет, что делать, когда его выперли из дому, — однако посылать Кощея куда подальше не спешит. В Гватемале душно, нещадно палит солнце и нет ничего, напоминающего о России. Олегу подходит. Кощей достает ему поддельные документы, говорит придумать прозвище. Плясать под Кощееву дудку и убивать по чужой прихоти — такое себе удовольствие, но Олегу нравится, как быстро и неумолимо обрубаются ниточки, связывающие с прошлым. Одна за другой. Впереди новая жизнь и возможность затеряться под не своим именем. Чтобы, если кому вздумается отыскать, снова объявиться и порушить все к чертям, — не смогли. Лето две тысячи одиннадцатого проходит в жестких тренировках и попытках притереться к новым порядкам. Олега пару раз берут на не особо пыльные задания — чисто на подхвате, — на серьезные вылазки не зовут. Он выполняет мелкие поручения Кощея и ждет. С тренировками Олег справляется успешно, а вот социализация нещадно подвисает. На базе семнадцать наемников — хотя всех разом под одной крышей Олег еще не заставал, ребята разъезжают по операциям; чаще сплоченными группами, иногда перетасовываются, видимо, по желанию заказчика, — они травят байки за обеденными столами, устраивают приятельские спарринги, изредка выпивают и веселятся. Олегу бы попробовать влиться в компанию, но максимум, который удается из себя выжать, — дежурные короткие фразы при встрече на стрельбище, в спортзале или кухне. Дима по доброте душевной — или хер знает почему, — однажды поднимает эту тему, ненавязчиво дает понять, что Олегу лучше прекратить оправдывать свое прозвище: смотреть на всех волком, держаться в стороне. За совет Олег благодарен, но следовать чужим словам не собирается. Не может. Дима понятливый, больше не пристает, чего нельзя сказать о Вадике. Олег быстро осознает, что в Вадике его раздражает абсолютно все. От нескончаемых, часто несвоевременных и несмешных шуточек до нестираемой издевательской ухмылки и зажатой во рту зубочистки. Где тот их только находит, с собой, что ли, упаковку таскает? Идиотизм в чистом виде. Больше всего раздражают Вадиковы доебы. Не злые, а так, будто тому скучно и единственное развлечение на километры вокруг — докопаться до Олега. Первое время он спускает на тормозах, игнорирует, затем после очередной шутки — в этот раз на тему, что Олег частенько торчит на кухне дольше положенного и предпочитает еду готовить, а не заказывать, — спрашивает, какого хера Вадику нужно, предлагает выйти, разобраться и наконец закрыть вопрос. Вадик выставляет руки в капитулирующем жесте, заверяет: «Расслабься, я ж просто шучу. Чего ты сразу?», а в зелено-серых глазах — насмешка и нечто, напоминающее снисхождение. Олег на секунду задумывается, как чертовски приятно было бы выбить из белобрысого спесь, но порыв быстро гаснет. Выпендриваться не охота ни перед Вадиком, ни перед собравшимися в кухне. Олег равнодушно дергает плечом, накладывает плов в миску и уходит ужинать к себе. Когда Олег начинает выезжать на серьезные операции, Вадик цепляется пуще прежнего. Он с придурком не соревнуется — вообще того не трогает, лишний раз даже не обращается, — а Вадику все неймется. Другие ребята быстро смекают: у Олега что-то вроде чуйки на грядущие пиздецы; прислушиваются, частенько пускают вперед. Вадик же каждое его слово под сомнение ставит и норовит сделать наперекор. Волком никогда не зовет, по имени тоже — только «ты» или Вадиком придуманное, нихрена не оригинальное «Поварешкин». Детсад какой-то. В середине осени заканчиваются выписанные психотерапевтом таблетки, возвращается бессонница. В редкие часы сна Олега душат кошмары, в полудреме — мешанина тревожных мыслей. Он думает о Разумовском, прокручивает в голове самые яркие ссоры, выуживает из закромов памяти обидные, хлесткие слова и не может остановиться. Потихоньку сходит с ума. Снится ему почти всегда Чечня — порой всплывает что-то особенно цепляющее из наемнических вылазок. Олега хватает на несколько недель, потом теряются ловкость и концентрация, тело быстро устает, общение с кем-либо превращается в пытку. Олег понимает, что еще немного в таком духе — и его попрут взашей. Нахер он кому здесь с этими закидонами сдался. Вадик припирается на кухню ночью, когда Олег варит кофе. Сил нет ни на словесную пикировку, ни на игнор. В этот раз все наверняка кончится стычкой — не факт, что в его пользу, Олег не в лучшей форме. До треска деревяшки сжимает ручку турки, но головы не поворачивает, надеется, Вадик для разнообразия молча свалит. Не сваливает. Проходит вглубь кухни, со скрежетом отодвигает стул и выдает неожиданно ровное и серьезное: — Хуево выглядишь. Очень. Я бы даже поставил, что ты одно-два задания вывезешь, а на третьем попадешься на какой-нибудь херне и кони двинешь. — Олег стискивает челюсти, выливает кофе в чашку, отставляет турку. Не оборачивается. Вадик раздраженно выдыхает. — Выруби уже режим упрямого долбанавта. Если тебе помощь нужна, ты можешь, блядь, это признать, открыть рот и по-человечески попросить? Ну не загнешься ты, Поварешкин, от одного раза. Даже от двух. Отвечаю, сам проверял. Принимать помощь, вообще, иногда полезно. Злость разгоняется с бешеной скоростью. Непрошеный совет почему-то задевает сильнее всех предыдущих шуточек и доебов вместе взятых. — Слушай, иди куда шел, — как можно спокойнее цедит Олег, наконец разворачивается. — Я не в настроении внимать твоим внезапным прорывам житейской мудрости. Поищи более благодарную аудиторию. Вадик, сидящий на стуле вразвалку, излюбленным жестом скрещивает руки на груди. — Ой, деби-ил, — протягивает тот. — Что с тобой не так-то? Вроде не тупой, а ведешь себя как... — Вадик не заканчивает, смотрит пристально и будто с пониманием. Это вымораживает похлеще привычной насмешки. — Если люди не научатся просить и оказывать помощь, человечество схлопнется. До этого еще пару веков назад Вальтер Скотт додумался. Умный мужик был, в истории и людях шарил хорошо. — А ты, значит, большой альтруист? — Олег недобро усмехается. — Ходишь, направо и налево всем нуждающимся советы раздаешь, жить учишь. И как тебя, такого сердобольного и заботливого, сюда занесло? Вадик на провокацию не ведется, большую часть сказанного словно мимо ушей пропускает. — Не всем, а только своим, — отрезает тот. Олег хочет съязвить, но не успевает: — Поясняю, раз ты еще не догнал: наемничество — командная игра. Если ты по дурости подставишься, сдохнешь сам да кого-нибудь из ребят за собой утянешь. — Вадик в пару шагов пересекает кухню, останавливается почти впритык к Олегу. — Давай закругляться, спать охота. Скажешь уже, чем помочь, или продолжишь рыть себе яму? Олег сжимает пальцы в кулаки, глушит порыв отстраниться — за спиной кухонный шкаф. Хочется двинуть Вадику в морду, чтоб не лез не в свое дело, но Олег не шевелится, старается дышать глубоко, ровно. Любыми способами защищать личное пространство, держать проблемы при себе, не давать слабину — Олег и без подсказок догадывается, что на этом далеко не уедешь, но отпечатавшиеся на подкорке детдомовские законы выживания так просто не отбросишь. Прямой взгляд Вадика вправляет мозги лучше нравоучений. Олег досадует на собственную твердолобость, посылает все к чертям и торопливо выдает, пока не передумал: — Таблетки достать нужно. Без рецепта. — Фигня вопрос, — Вадик выразительно выгибает перечеркнутую бледным шрамом бровь, хмыкает. — У нас тут половина на колесах, так что нужных людей знаем. СМСни название, — тот тянется Олегу за спину, берет с разделочного столика чашку и отпивает. — Крепкий какой, мерзость. Немудрено, что тебе не спится, — Вадик лыбится и добавляет, прежде чем уйти с кухни: — Переходил бы на травяной чай, ей-богу. После той ночи чуда не происходит, Вадик не перестает цепляться и глупо шутить, разве что теперь раздражает Олега меньше прежнего. Откровенно говоря, перестает раздражать вовсе. Вскоре Олег ловит себя на мысли, что из всех собравшихся общество Вадика становится... Не то что самым приятным — удобным, ненапряжным. Порой занятным, потому что Вадик на поверку оказался мужиком толковым, хоть и с толстым налетом странностей и ебаньцы. У Вадика проблем с социализацией нет — тот почти со всеми здесь на короткой ноге. Нахрена Вадику сдалось их скупое общение Олег смекает тоже довольно быстро: улавливает чужой интерес за всем детсадом с доебами, препираниями на заданиях, пристальными взглядами и редкими адекватными беседами. Олег не возражает, но ничего делать с этим не собирается. Вадик застает его в пустом спортзале, подходит с другой стороны груши, которую лупит Олег, несколько минут наблюдает молча, потом предлагает: — Дружеский спарринг? Олег удрученно вздыхает. Показательное игнорирование никогда с Вадиком не работало. — Мы не друзья. Вадик хищно скалится. — Может, это положит начало великой дружбы. Олег отвешивает груше пару ударов, раздумывает. Он все еще считает это идиотским ребячеством, но дело в том, что ему самому интересно помериться с Вадиком силами. Вадик довольно хмыкает, вероятно, расценивая молчание Олега как согласие, скидывает спортивку и идет к матам. Олегу доводилось наблюдать за Вадиком в бою: достаточно быстрый для своих габаритов, сильный, опасный. И абсолютно непредсказуемый. Олег нападает первым, не давая шанса застать себя врасплох; тот ожидаемо блокирует выпад, но Олег сразу же обрушивает три удара кулаком, целясь в голову. Вадик уклоняется отступая. Затем подныривает под руку, обхватывает за бедра и перебрасывает через плечо на мат. Олег перекатывается — Вадиков ботинок со свистом проносится в опасной близости с ухом, — поднимается на ноги и пинает Вадика по колену. Тот падает, но вскакивает с поразительной скоростью, Олег только и успевает что замахнуться. Вадик кидается на него, перехватывает руки и бьет о стену с такой дурью, что Олегу огнем простреливает плечо. — Упс, не рассчитал, — виновато протягивает тот, широко улыбаясь. Участливо интересуется: — Когда там у тебя следующая вылазка? Олег зеркалит усмешку. Злости нет — только азарт и адреналин. Высвобождается из захвата, отвлекает ложным выпадом и оказывается у Вадика за спиной. Тот реагирует быстро, но Олег успевает хорошенько двинуть ногой по ребрам и выбить сдавленный выдох. — А у тебя когда? — весело хмыкает он и отскакивает назад, уходя от замаха. Вадик наступает, не дает ни секунды на атаку, вынуждая лишь защищаться, короткими частыми ударами загоняет к стене, подбирается, будто перед броском. Дышит рвано, с присвистом, на разомкнутых губах довольная полуусмешка. Олег перехватывает взгляд — тяжелый, гипнотизирующий, потемневший, — зависает на доли секунды и упускает момент, когда Вадик сокращает расстояние между их лицами. Поцелуй выходит смазанным и грубым. Вадик отстраняется, ведет носом по щеке, шумно выдыхает у уха. Олег не удивлен, видимо, подсознательно знал, что рано или поздно они придут к чему-то подобному, но удержаться не может, саркастично интересуется: — Это то самое начало великой дружбы, о котором ты говорил? Вадик без церемоний расстегивает его ремень, лезет рукой в штаны и хрипло смеется в шею: — Дружеские перепихоны — наиохрененные. Ты разве не в курсе? — Я предпочел бы закончить спарринг и выяснить: ты действительно псих или это такая уловка, потому что ты боишься продуть в честном бою? Вранье. Плевать ему на спарринг — секса не было давно, тело реагирует моментально и однозначно. Вадик, благо, оставляет язвительные комментарии при себе и лишь со смехом выдает: — Не занудствуй, Поварешкин. Подраться мы еще успеем. Вадик относится к сексу с завидной легкостью, как к доступному удовольствию, которым можно и нужно делиться, и смеется тому, что Олег мешает еблю с эмоциями. Он не спорит, потому как Вадик отчасти прав. В самом сексе, конечно, нет ничего личного, но в том, как Олег пытается вытравить из памяти прикосновения Разумовского, этого личного через край. Клин клином вышибают, так ведь? Олег перепробовал многое — безрезультатно, поэтому моральная составляющая нового способа его не особо парит. У Вадика с Разумовским из общего разве что две руки, две ноги, и это Олега более чем устраивает. Олег держит данное себе слово, за жизнью Разумовского не следит, даже умудряется не натыкаться на имя в новостных лентах, пока в мае две тысячи двенадцатого Вадик не тычет пистолетом, что до этого чистил, в обложку русского журнала в руках Петра. — О. Это тот самый тип, про которого я рассказывал, — Вадик пихает Бакира под ребра, привлекая внимание. — Питерский богач со своей соцсетью. Бакир равнодушно хмыкает, зато Петр заинтересованно пялится на обложку. Олег цепляет взглядом рыжие волосы, уложенные в модную прическу, и пару слов из заголовка — про самого молодого российского миллиардера и благотворительность. Его коротко перетряхивает, будто подлокотником локтевой нерв пережало. — И че с этим типом? — спрашивает Петр. — В марте какой-то московский хер заказал у моего знакомого этого Сергея Разумовского. Знакомый выделил трех наемников, полное обмундирование, все как надо. Ни один не вернулся. Заказчик тоже куда-то пропал через пару дней. В общем, мутная история, знакомый даже не стал докапываться, что с его бойцами случилось. Говорит, «Себе дороже». В груди неприятно сжимает. Олег с трудом переваривает смысл сказанного, слова Вадика плохо вяжутся с всколыхнувшимися воспоминаниями. Разборки между оборзевшими богатыми говнюками, заказы и прочая чернуха — это мир Олега. Как к этому оказался причастен Сережа, у него в голове не укладывается. Олег понимает, что с минуту, а то и дольше, пялится на обложку. Он отворачивается и ловит взгляд Вадика — цепкий, заинтересованный. На секунду кажется, что его спалили, прочли, как открытую книгу, но Олег отмахивается от параноидальной мысли, давит желание выйти из общей комнаты и возвращается к изучению карты. Вечером Олег убеждается, что паранойей пока не страдает. Он выходит из душа и видит Вадика на краю койки. — Почему не хвастался, что у тебя в бывших числится сам Разумовский — новая питерская икона? Олегу многого стоит не застыть в дверном проеме. Он проходит вглубь комнаты, вешает на стуле полотенце. Пульс моментально разгоняется, по спине прокатываются ледяные мурашки. Доли секунды на колебание: прикинуться идиотом, все отрицать, вообще проигнорировать. Чушь, ребячество. Олег заставляет себя дышать спокойно, натягивает чистую майку и разворачивается к Вадику. — Нечем хвастаться, — коротко отрезает он. Вадик понимающе усмехается. Олег того с удовольствием за шиворот выволок бы, но, не удержавшись, спрашивает: — Сам догадался? — Ага, — Вадик бросает подушку к стене, небрежно растягивается поперек койки и закладывает руки за голову. Смотрит пристально, с веселым прищуром. — От Ильи знаю, что тебе в армии прилетело за историю с каким-то рыжим. Как тебя дергает каждый раз, когда кто-то к нашему Сереге обращается, только слепой не заметит. Ну, а сегодня с журналом последний кусочек мозаики всплыл. Я погуглил — вы с Разумовским из одного детдома. Проницательный, значит, сука. Олега кроет неожиданной вспышкой злости, тянет впечатать кулак в стену. Рядом с белобрысой башкой, а лучше прямо в челюсть. — Ждешь, что я тебе, как в началке, звездочку за сообразительность влеплю? — Не заводись, — Вадик лениво разводит руки в примирительном жесте. — Допытываться ни о чем не собираюсь. Просто любопытно стало, вот и спросил. — У тебя всегда все «просто». — И это ахеренно. Учись, пока я жив. — Вадик ненадолго затыкается, пока Олег, пристроившись на стуле, обрабатывает почти затянувшуюся рану на плече, затем выдает: — А Разумовский, кстати, из моей альма-матер. Хочешь прикол? Он в интервью говорит, что если не на ВМК, то на философский подал бы. На кафедру истории и теории мировой культуры поглядывал. Так вот, я с нее и выпустился, — Вадик переворачивается на бок, подпирает ладонью голову и скалится. — Поварешкин, тебя на любителей истории чисто на подсознательном уровне тянет, или ты собираешь на потенциальных кандидатов досье и ведешь жесткий отбор? Блядь. Олег закрывает тюбик с мазью, отворачивает голову. Сережа упоминал, что был соблазн подать документы заодно и на философский — так, чисто для знания, что при желании и туда может пройти. Олег без понятия, что поражает сильнее: неожиданная специальность Вадика или само, черт возьми, совпадение. Воспоминания накрывают лавиной. Хаотичные, обрывистые, но такие яркие и четкие, что аж обидно. Олег дергает головой. Говорят, время забирает краски, все притупляет. В его случае, видимо, времени требуется больше. — Вад, не надо. Раз дохуя умный, должен догадаться, что я это обсуждать не хочу. — Вадик жестом дает понять, что тема закрыта, ложится по-человечески и приглашающе хлопает рядом. Олег перебирается на койку, утыкается взглядом в потолок, из вороха мыслей выхватывает единственную, не связанную с Разумовским, и спрашивает: — Как тебя после истории и мировой культуры в наемники-то угораздило? — Видел бы ты зарплаты историков — обнять и плакать, честное слово, — Вадик насмешливо фыркает. — А если серьезно, я еще в универе смекнул, что придется перепрофилироваться. На гражданке в жизнь не получу того, что здесь, и я не только про деньги. Хотя про них тоже. Торчу я с адреналина, что ж поделать. Олегу эта песня хорошо знакома. Он с интересом поворачивает голову. — Но доучился? — А как же. Я и магу закончил, мне на той кафедре нравилось. Вадик рассказывает про студенчество: любимые предметы, жесточайшие дедлайны, пару угарных случаев с посвята и выпускного. Олег слушает молча, долго, с благодарностью за возможность окунуться в чужие воспоминания и спрятаться там от собственных. Жизнь идет своим чередом, пока в конце лета две тысячи двенадцатого Кощею не простреливают башку — перешел дорогу местному наркобарону. Ребята разбредаются кто куда. Олега зовет к себе бывший командир спецназа ГРУ по прозвищу Игрок, с которым он полгода назад познакомился на одной из операций. У того своя ЧВК — в отличие от Кощеевой, зарегистрированная официально, дислоцированная в Штатах. — Этот парень специализируется на военных конфликтах, — Вадик смывает остатки пены для бритья, ловит взгляд Олега в отражении. — Охота тебе по Ближнему Востоку с горящим задом носиться? Олег вяло ведет плечом. — Всяко лучше, чем на коротком поводке у какого-нибудь мафиози или бизнесмена. — Ну не скажи, — Вадик насмешливо скалится. — Я вот свое в армии отбегал, хватит с меня этого дерьма. Хорошо оплачиваемый, как ты говоришь, поводок вполне устраивает. Да и в Россию-матушку я вернуться не против. — Олег хмурится. Ему предложение Игрока по всем параметрам более чем подходит, и Вадик это прекрасно знает. — Что ж, тогда будем прощаться. Не грусти, не скучай, — тот бросает в раковину полотенце, разворачивается. — Писать слезливые письма не предлагаю, уж прости, не фанат сантиментов. Олег с усмешкой качает головой. — Придурок. — И ты тоже себя береги, — Вадик знакомым шутливым жестом берет под козырек. — Передумаешь — звони. Местечко тебе найдем, Дагбаевы сейчас как раз свежую кровь в службу безопасности вливают. Олег знает, что не передумает, но кивает. — Спасибо. XXXI Спецоперация в Сирии идет не по плану, затягивается на девять месяцев. Одному из группы чуть не срывают прикрытие, двоих других замучивают насмерть в плену. Олег возвращается на базу с уцелевшими пятью бойцами — при сложившейся хероте это отличный расклад, — но Родригез, ядовито усмехаясь, все равно называет его никчемным командиром. Она собачится с Олегом чуть ли не с первого дня знакомства, на всех совместных миссиях. Игрок шутит, что Олегу свезло отхватить комбо: Джесси Родригез не любит русских и тех, кто отказывается залезть к ней в койку. Олег пролетает по обоим пунктам. Он отчитывается командованию и идет к себе. Споласкивает в ушате с водой лицо и шею, скидывает в угол грязную одежду, врубает телефон. Один пропущенный и сообщение с этого же неопознанного номера: «Привет, новости видел? Мне нужна помощь». Олегу по-хорошему расплавить симку, попросить у Игрока новый номер — а есть ли смысл, ведь этот тоже никто не должен был узнать? — и притвориться, что он не догадался, кто отправитель. Вместо этого Олег вбивает в поисковик Разумовского и бегло просматривает новостные сводки. На перевалочном пункте до спецоперации в октябре две тысячи тринадцатого Донато обсуждал с ребятами линчевателя, вершившего самосуд над российскими коррупционерами. Донато спросил Олега: «Ты ж вроде из Питера? Слышал об этом маньяке?». Он не слышал, вести с родины интересовали его в последнюю очередь. Олег даже гуглить тогда не стал. А если и погуглил, догадался бы, кто под маской Чумного Доктора? Олег не успевает обдумать вопрос — на экране отображается входящий вызов. Наверное, пришло оповещение, что включился телефон. Он подносит трубку к уху и напоминает себе, что у него был выбор: нажать на отбой и не впускать Разумовского в свою жизнь. Вот только Олег успел добраться до прошлогодней ноябрьской новости о поимке Чумного Доктора и содержании в следственном изоляторе. Для операции в «Крестах» он отбирает лучших: одиннадцать ребят, с которыми работал под началом Кощея, и четверо по рекомендации Игрока. Разумовский обещает баснословные деньги — почти все соглашаются сразу. Вадик посылает без раздумий: — Тебя эти годы в России не было, а я, так сказать, наблюдал за представлением твоего ебнутого ненаглядного с первых рядов. Не полезу я в это и тебе не советую. Но ты ж меня все равно не послушаешь, — на другом конце трубки хмыкают, — так что бывай и удачи. Олег знает: Вадик прав. Не в том, что Олегу лучше не связываться с Разумовским, а в том, что отказался. Будь у Олега возможность, он не впутывал бы ребят, отправился бы за Разумовским сам. Однако люди ему нужны, и раз так, они должны быть надежными. На какой пиздец они ни подписались бы, Разумовский заплатит ребятам с лихвой, в этом Олег уверен. Пока они под видом охраны подъезжают к «Крестам», его хреначит волнением и адреналином с такой силой, что с трудом удается сохранять внешнее спокойствие. Олег не боится провала операции — план жизнеспособный, хоть и составлен в рекордные сроки, риски просчитаны. Олег боится того, что будет, когда он зайдет в помещение для допроса, где, согласно графику, сейчас находится Разумовский со штатным психиатром. Если дать свободу мыслям, они затопят сознание, сметут самообладание к херам. Слишком много всего одновременно крутится в башке: Олег не знает, что говорить и как себя вести; Олег не уверен, что вообще захочет говорить; Олегу страшно представить, как выглядит Сережа после месяцев в следственном изоляторе. Сережа выглядит... Застигнутым врасплох, растерянным. Будто Олег ворвался сюда без какой-либо договоренности. Сережа не двигается, уперев руки в стол, и смотрит. Олег смотрит в ответ. Разом исчезает ворох сумбурных мыслей, в голове делается пусто. Олег пытается нащупать хоть одну адекватную в сложившихся обстоятельствах эмоцию, но натыкается лишь на парализующее изумление. — Ну наконец-то! — замешательство на Сережином лице сменяется недовольством. — Почему так долго?! Тот выдергивает у него из рук сумку, с остервенением срывает с себя тюремную форму, переодевается в чистую одежду, отчитывает за десятиминутное опоздание. В Сережиных резких движениях столько отчаяния и злости, что Олег отворачивается, запрещая себе думать, насколько Сережа ненавидит эту форму, это место. Тот пробыл здесь слишком долго. Мог бы меньше, если бы Олег... — Ладно, не важно, — Сережа обрывает механическое бормотание Олега про возникшие в пути сложности, которые задержали группу, и кивает в сторону двери. — Пошли отсюда! Они двигаются по расчищенным коридорам группой из пяти человек, включая Сережу; диспетчер в наушнике координирует действия. — Дай пистолет, — неожиданно требует Сережа. Олег замедляет ход, непонимающе хмурится. Сережа яростно сверкает взглядом из-под отросшей челки и отворачивается. — Пистолет. Живо, — чуть ли не по слогам цедит тот, обращаясь к стоящему рядом Стасу. Олег собирается осадить, напомнив, кто командует операцией и в праве раздавать приказы, но Сережа жестко добавляет: — Забыл, кто платит? Или деньги уже не нужны? — и Стас, словно желторотый, ведется на провокацию, отдает запасной М9с глушителем. Сережа тут же сворачивает в коридор. — Куда?! — беспомощно восклицает Дима и круглыми глазами смотрит на Олега. — Волк, он же нам всю операцию похерит! Олег бросается следом — с кретинизмом Стаса разберется позже, — морщится от голоса в наушнике, сообщающего, что они сошли с зачищенного маршрута. Ну пиздец, просто пиздец. Нужно чудо, чтобы их теперь не перестреляли. — Что ты, блядь, творишь?! — он ловит Сережу на повороте, прижимает к стене, попутно оглядываясь. Чисто. Твою ж мать. Сердце бешено колотится. — Серый, прошу, уймись, или пулю словишь! — Руки убери, — шипит Сережа, отталкивает, будто правда, дурак, не понимает, что в любой момент охрана может забить тревогу, и тогда все, финиш. — Я тебя нанял, значит, ты должен слушаться! — рявкает Сережа. — Не пускаешь самого, тогда иди рядом, защищай. А будешь мешать — прострелю колено. Олег отшатывается не то от ядовитых слов, не то от дикой ненависти, затопившей голубые глаза. Мелькает мысль, что ему незнаком не только этот взгляд, но и человек, стоящий напротив. К горлу подступает тошнота. Нет, не сейчас. Олег душит порыв, сжимает челюсти, чтобы не ляпнуть лишнего, и молча идет за Сережей. За объектом — мысленно поправляет себя Олег, — за сохранность которого этот объект им в итоге и заплатит. Диспетчер предупреждает о трех охранниках за углом. Разумовский не реагирует на приказ держаться за спиной, с потрясающей быстротой и меткостью выпускает по пуле в головы охранников, даже не сбавляет шаг. У Олега в группе не каждый так умеет. И где только?.. Олег вопросов не задает — догадывается, что никто не ответит. Он спешил и готовился к худшему: поникшим плечам, потухшему, безучастному взгляду. Боялся, Сережу придется на руках отсюда выносить. Не пришлось. Олег косится на идущего справа Разумовского — твердый шаг, упрямо поджатые губы, на лице сосредоточенность и решительность. Значит, не сломлен. Это ведь хорошо. Тогда почему Олегу так пиздецки жутко и больно? Он спешно задвигает размышления на задний план, сосредотачивается на новом маршруте. Разумовский снимает еще двоих охранников, Олег — следующих троих, затем они попадают в общий блок, идут мимо камер и останавливаются возле одной из них. — Радуйся, что у меня мало времени, сука, — с отвращением выплевывает Разумовский сидящему на нарах мужику и без промедления всаживает в того три пули. В отличие от охранников, не в голову, а так, чтобы мужик умирал долго и со вкусом. Еще троих в других камерах Разумовский убивает сразу. — Вот теперь выводи наружу, — разрешает тот, обращаясь к Олегу. — Не смотри на меня так. Охранников я достану и за пределами тюрьмы, а этих тварей нужно было отстрелять, пока мы здесь. Олега мутит от ледяной злости в чужом взгляде. И от мыслей, за что Разумовский спешил расправиться с теми заключенными. Диспетчер докладывает, что перестроенный маршрут зачищен, похожий на тюремный вертолет с людьми Олега готов приземлиться на новой точке. Олег на автомате отмечает: чистая работа. А Разумовский за неожиданную дурь должен им нехило доплатить. Олег делает глубокий вдох и жестом приказывает идти следом. Первые дни Олег пытается наладить контакт. Хоть какой-нибудь. Сперва ведет себя нейтрально-дружелюбно, будто они не расстались на кошмарной ноте и не оборвали связь на несколько лет. Когда видит, что это не работает, пробует поговорить. Разумовскому, похоже, нахрен не сдалось ни первое, ни второе: тот отмахивается от попыток объясниться, разговаривает с Олегом свысока — язвительно, раздраженно, зло, как угодно, только не по-человечески. Того интересуют лишь Игорь Гром и месть. Разумовский раздает Олегу и его людям команды, гоняет по делам из Питера в Венецию и обратно, идет на диалог, лишь когда речь заходит о плане, а остальное время или напоминает Олегу его место — «Тебя наняли, тебе платят. Ты со всеми работодателями не соблюдаешь субординацию?», — или запирается в своих дворцовых хоромах, прячется. Олег быстро понимает, что Сережи — по крайней мере, того, которого он знал, — здесь нет. Новый Разумовский смотрит на него попеременно то как на дерьмо, то безразлично. Изменения заметны даже во внешности. Вроде те же глаза, черты лица, но выражение другое. От этого внутри больно выкручивает, выворачивает. Олег несколько свободных от заданий вечеров прикладывается к бутылке, едва не срывается, чтобы напиться нахуй и хоть ненадолго выпасть из окружающей дряни. Разумовский застает его, когда он добивает початую бутылку рома, выхватывает стакан и швыряет в стену. — Ты на работе, — шипит тот, буравя яростным взглядом. Олегу думается, его с удовольствием схватили бы за волосы и приложили лицом о стол, вот только новый Разумовский будто нарочно избегает любого физического контакта с ним. — Ты на работе каждую секунду, пока я не объявлю, что все закончено и ты свободен! Поэтому, будь добр, воздержись от попоек, — Разумовский пренебрежительно вздергивает верхнюю губу, кривится. — Ума не приложу, откуда у тебя репутация первоклассного наемника и за что тебе вообще такие деньги платили? Ноль профессионализма. Твои люди — и те меньше раздражают. Олег рывком поднимается со стула и отмечает, как Разумовский отступает. На пару миллиметров, но все же. Словно Олег может ударить. Нет. Как бы по-ублюдски ни вел себя этот человек, у этого человека Сережино лицо. Зато Олег чувствует: новому Разумовскому он в силах отказать. Даже послать куда подальше, о чем тому и сообщает. А деньги свои пусть в жопу засунет. — Вот как? Думаешь, просто выйдешь из палаццо и вернешься к насущным делам? — Разумовский дико улыбается, до белых костяшек сжимает спинку стула. От выражения глаз становится жутко. — Куда бы ты и твои ребята ни отправились, я отслежу каждый шаг и позабочусь о том, чтобы ваши жизни стали адом. Кинешь меня, Олег, — и я перекрою всем вам кислород. Так что давай без глупостей. Будь хорошим мальчиком и соблюдай условия контракта. Олегу кажется, мир трещит по швам. Еще парочка судорожных вдохов — порвется, расползется в разные стороны. Немыслимо. Как самый близкий и родной человек мог так пиздецки сильно измениться за несколько лет? Олег ловит эту мысль и одергивает себя. Сергей Разумовский был таким всегда — добивался желаемого любыми средствами, не считался с чужими интересами, жестко расправлялся с обидчиками, — и Олег прекрасно это знал. Вот только раньше он был больше, чем полезным ресурсом, стоял по другую сторону черты: не против Разумовского, а рядом. Сейчас Разумовский избавится от него без колебаний и заменит другим, если Олег вздумает показать зубы. Разумовский прав: Олегу не удается держать субординацию, слишком много личного замешано. Относиться к происходящему как к рядовой операции не выходит, хотя он честно пытается. Находиться здесь, выполнять поручения и терпеть, как те же самые глаза, в которых раньше было столько того, что Олег считал любовью, сейчас смотрят на него зло, высокомерно, с холодной насмешкой, — это, блядь, совершенно новый уровень издевательства над собой. Олегу плевать на контракт и на угрозы, за время наемничества клиенты попадались разные, и не с такими приходилось прощаться раньше срока. Ребят он ни к чему призывать не собирается, пусть сами думают, оставаться или валить. Он решает уехать, но не успевает обсудить это с командой. Дима приходит в его комнату посреди ночи. — В вестибюле нанимателя нашего кроет. Без понятия, с чего его так, но он там уже все разнес. Сходи посмотри, может? — Дима задумчиво трет подбородок. — И скажи, что делать, если он на наших кидаться начнет. Разумовский действительно находится в вестибюле — шарит руками по стене, бормочет, озирается, будто ищет, чего бы еще разбить. Вокруг не осталось ничего целого, разве что люстры под высоченными потолками. Жалкое зрелище. Олегу хочется испытывать презрение — или хотя бы равнодушие, — но внутри болезненно скручивает. В голове проносятся их детство, годы студенчества Сережи, старт «Вместе». Боже. Как они оказались здесь, как дошли до такого? Безумие, кошмарный сон, не иначе. Разумовский вдруг кидается на пол, хватает осколок вазы и с криком рассекает воздух перед собой. Олег моментально подскакивает, выкручивает руку, вынуждая разжать пальцы, затем хватает за грудки, встряхивает. — Что ты принял? — он пытается заставить Разумовского посмотреть в глаза, но тот вертит головой, прячется за спутанными волосами. Олег готов зарычать от бессильной злости. Он встряхивает Разумовского снова. — Ну?! — Н-ничего... — отрывисто выдавливает тот, выдыхает с присвистом. — Я не... Это не то, как оно выглядит, я... — путано выдает Разумовский, потом вдруг вскидывает голову, хватает Олега за запястья и смотрит с безумным отчаянием. — Помоги мне, пожалуйста, помоги мне! Сережа не стоит на своих двоих, виснет на Олеге, цепляется за руки и одежду, почти воет. Олегу страшно, у него от этой болезной гримасы и надрывного «пожалуйста» кровь в жилах стынет. — Как? — он опускается на пол вместе с Сережей, обхватывает лицо, фиксируя напротив своего. — Как тебе помочь? Сережа отрицательно мотает головой, сбивчиво дышит, потом до крови кусает себе нижнюю губу, запускает пальцы в длинные волосы, точно собирается повыдирать их нахрен, начинает брыкаться и что-то нечленораздельно мычать. Привести Сережу в чувства не выходит. Олегу ничего не остается, кроме как крепко держать, пока тот не затихает сам. Оставшиеся часы до рассвета Олег у себя в комнате глушит виски. В ушах звенит истошное «помоги», будто и не Сережино, потому что тот за всю жизнь ни разу о помощи и не просил, но все же. Олега бьет крупная дрожь. Дорожная сумка так и остается лежать у шкафа пустой. Никуда Олег не уедет.