Свои и чужие

XXXII Когда Олег привозит во дворец друзей Грома, все становится хуже. Разумовский называет тех дорогими гостями, велит обращаться соответствующе — грубая сила разрешена только при попытке побега, — часами беседует с каждым; иногда в присутствии Олега, иногда наедине. Расспрашивает о Громе, вытягивает всякую мелочь, вплоть до любимых музыкальных групп и предпочтений в еде. Разумовский Громом одержим болезненно, пугающе, ненормально. С каждым днем Олег отчетливее понимает, что закончится эта венецианская трагикомедия кровавой баней. Уже куча невинных людей пострадало во время терактов в Питере — и это наверняка не конец. У Олега руки по самые плечи в крови, но происходящее даже ему кажется необоснованной жестокостью. Люди гибнут без смысла, без вины, рандомно — Грому назло, Разумовскому на потеху. Олег не понимает, зачем все это, а объяснять никто не собирается. Деньги исправно капают на счет после каждой вылазки в Питер, поэтому ребята вопросов не задают. По крайней мере, вслух. Хочется сгрести Разумовского в охапку, сунуть в машину и увезти куда подальше от этого безумия. Плевать, что тот натворил-наворотил, — лишь бы остановился и наконец поговорил с Олегом нормально. Но Разумовский его за такое точно пристрелит, потом спокойно вернется в долбаный палаццо, который Олег уже всей душой ненавидит, и продолжит вершить свою месть Грому и хрен знает кому еще. Справедливости ради, с охранниками, чьи имена вручил Разумовский по прибытии в Венецию, Олег расправился почти с удовольствием. Не спрашивал за что, хватило собственных догадок и увиденного в «Крестах». Либо принимали участие, либо знали и позволяли. При любом раскладе заслужили пулю в лоб и канаву. Психиатра Рубинштейна Разумовский затребовал себе живого — специально уточнил, что не обязательно невредимого, — но того Олег достать не смог. Психиатр как сквозь землю провалился. Разумовский попсиховал, а потом, наверное, решил, что Гром важнее, сосредоточился исключительно на этом. Олег доходит до того, что начинает не то ревновать к Грому, не то завидовать: на самого Олега Разумовскому похер, а вот ради вшивого мента тот вон какие кульбиты вытворяет. Сука рыжая, неблагодарная. По-другому этого нового Разумовского не назовешь. Олег внутренне бесится, а ничего поделать не может, лишь злится сильнее. Чертов эмоциональный аттракцион какой-то. Происходящее ненормально. То, как Олега кроет от этой ситуации, — тоже. Разумовский окончательно двинулся — до СИЗО или непосредственно там, хер знает, но факт, — и Олег недалеко ушел, раз возвращается в сраный дворец за новыми кровавыми и сумасшедшими приказами. Олег не может — не хочет — валить. Ждет. Всматривается в Разумовского, следит за каждым шагом, пытается подловить момент и поговорить с человеком, которого несколько дней назад успокаивал в вестибюле. С тем, кто не носит блядские желтые линзы и не красуется перед пленниками пафосными нарядами и сложными укладками. Кто просил о помощи. Разумовский будто угадывает намерение, глядит злее, сводит личный контакт до минимума, даже задания теперь СМСками шлет. Олега не покидает чувство, что он вышагивает по клетке с тигром, и его вот-вот задерут. Что ж, Олег не дурак — ну, уж точно не полный, — в клетку без пушки не лезет. Старается быть начеку. Однажды в конец борзеет: делает дубликат ключа от хором Разумовского, пробирается среди ночи и караулит спящего. План не срабатывает, поскольку просыпается хоть и с криками и перепуганным после кошмара лицом, но тот, который сука. Ну, или второй, просто уже не особо жаждущий помощи. В общем, Олега грубо выставляют за дверь, не забыв напомнить, что он никто и звать его никак. Следующий раз ему везет больше. Он заходит и видит Разумовского заснувшим за столом. В лампах и по периметру комнаты горят свечи — Разумовский теперь всегда спит со светом. Олег подходит ближе. На стене разбитое зеркало и куча странных фотографий, рисунков и вырезок из статей. Олег их уже видел, пробовал изучать — все о шаманах Дальнего Востока, сибирском культе какого-то неизвестного божества в виде ворона и прочая бесоебина, которую Олег для себя окрестил емким «секта». На столе принтер, ноутбук, недопитый кофе, печенье, исписанные блокноты, клочки листов, цветные мелки и... Портреты Олега. Два отложены в сторону, третий незаконченный. Разумовский лежит на краю листа виском, у расслабленной правой руки — черный мелок. У него внутри все застывает на мгновение, затем сердце начинает колотиться с такой силой, что кажется, будто где-то в горле. Олега словно за шиворот выдергивают из настоящего и тычут мордой в прошлое, когда у Сережи была съемная квартира в Новогиреево, радостно блестящие глаза и целый альбом с его портретами. В том прошлом хорошо, все по-домашнему родное, любимое. Вернуться туда нельзя, но как же хочется задержаться в моменте, позволить забыться. Хоть ненадолго. Олег пялится на рисунки и не замечает, когда именно Разумовский просыпается. Наконец чувствует чужой взгляд, вздрагивает. Разумовский смотрит почти без выражения, устало. Одной рукой подпирает щеку, второй трет висок, болезненно морщится. Не спешит выгонять. В Олеге, как сумасшедшая, бьется в истерике надежда. Разумовский недовольно кривит губы, на секунду кажется, что сейчас его все же пошлют, но тот лишь дергает плечом, мол, «Хрен с тобой, можешь остаться, если хочешь». — В аптечке внизу есть обезбол? — вяло интересуется Разумовский. — У меня закончился. — Олег без понятия. Должен быть, по идее. Но прежде чем он успевает открыть рот, Разумовский берет в руки незаконченный портрет. — Сереже твоему это помогало держаться на плаву, не прогибаться под него. Решил попробовать, вдруг тоже сработает. Нет, — тот болезненно усмехается, — не работает вообще. Он никуда не уходит, не становится тише. — Олег изумленно глядит на рисунок. Потом на Разумовского. Тот ловит его взгляд и с досадой улыбается. — Ну да, ты ж без понятия, о чем речь. Я-то думал, ты можешь мне помочь, а ты так... Толку с тебя, конечно. Разумовский откидывается на обитую красным бархатом спинку, прижимает тыльную сторону ладони ко лбу и закрывает глаза. Смотрится на фоне этой ублюдской роскоши красиво и органично. Олега тянет залипнуть, думать о чем угодно, лишь бы не об услышанном, но нельзя. — Если ты не Сережа, то кто тогда? — он решает начать с самого простого и важного. — Тоже Сережа, но не тот, — Разумовский раздраженно морщится. — И второй, который весь этот ад с расправой Грому закрутил, тоже не твой. Ну, это я так, если ты еще сам не догадался. По-детски глупое «А где мой?» чуть не срывается с языка. Разумовский, наверное, по глазам считывает, качает головой. — Где твой — понятия не имею. Самому интересно. Свалил еще в СИЗО, а мне теперь этот кошмар разгребать. У Олега десятки вопросов. Все это звучит как бред, но черт... Теперь хоть подобие цельной картинки вырисовывается. — Ты упомянул какого-то второго. О ком ты? Разумовский массирует висок, хмурится, словно силится что-то вспомнить. — Тебе Сережа вроде рассказывал о нем. В детстве точно. Он зовет его «Птицей». — Воображаемый друг? — Олег растерянно поднимает брови. — Какой еще воображаемый друг, Олег? — Разумовский заходится в хриплом смехе, вот только глаза остаются невеселыми. — Это вторая личность. Я о других не знаю, поэтому считаю второй. И в отличие от меня, он с Сережей с детства, так что вы с ним давние знакомые. У Олега такое чувство, словно ему дали под дых. Воздуха катастрофически мало, тянет распахнуть окно, но это вряд ли поможет. — У Сережи шизофрения? — медленно озвучивает догадку Олег. Конечно, он знал, что Сережа не здоров. Но Олег сам вывозил на таблетках и всегда был далек от общепринятой психологической нормы. Он и не думал, что у Сережи все настолько серьезно. И что, выходит... Даже до СИЗО, все те годы. Боже. — Могло быть так, что я думал: передо мной Сережа, а на самом деле это был тот, Второй? Третий со вздохом поднимается со стула, хрустит шеей и собирает волосы в хвост. — Диссоциативное расстройство идентичности уже давно не причисляется к шизофрении. И... Наверное, да. А может, нет. Я не знаю, как это работало до меня, — тот разворачивается к Олегу, смотрит устало. — На сеансах с психиатром это обсуждалось, но Птица не хотел, чтобы я или Сережа имели дело с Рубинштейном, поэтому почти всегда перехватывал контроль. У меня есть доступ только к Сережиным воспоминаниям, и то не ко всем, приходится долго копаться в прошлом, выискивать. Олега сильно мутит, стоять ровно становится проблематично. Стены давят, воздуха по-прежнему мало. Хочется выскочить из комнаты — подальше, как можно дальше отсюда. Но так он упустит, возможно, единственный шанс разобраться в происходящем. — Ты думал, я могу тебе помочь. Чем? — Усмирить Птицу? Заставить его голос звучать тише? — Третий пожимает плечами. — Я не могу с ним договориться. Он не слушает, жаждет полный контроль над телом. Сереже ты как-то помогал, и я надеялся... — тот отводит голову, закусывает губу. Знакомый жест, больно царапающий Олега изнутри. — Но я копнул в памяти глубже, понял, что ты ни о чем толком не знаешь. Сережа тебе ничего не рассказывал. Тот произносит это без издевки, но Олегу слова впиваются острым под ребра. Не рассказывал. Не справлялся, тонул и не звал на помощь. А Олег сам, слепой кретин, не додумался, не сложил два и два. — Как долго ты можешь удерживать контроль? Над телом, — Олегу собственный голос слышится далеким. Пересохшие губы едва слушаются. — По-разному. Раньше мог по несколько дней, но последнее время все меньше. В СИЗО Сережа сначала помогал сдерживать Птицу, но стал пропадать, а потом замолчал вовсе. Зато Птицу я с тех пор слышу почти постоянно, — Третий стягивает со стула белый плед, кутается, зябко ведет плечами. В этом коротком жесте так много от Сережи, что у Олега на секунду комната плывет перед глазами. Безумие какое-то. Он прислоняется бедром к столу в поисках опоры. — Птица не дает покоя, сводит с ума, нашептывает и показывает ужасающие вещи. Если даже Сережа забил, сдался, то какого черта я мучаюсь?! — Третий неожиданно повышает голос и дергается, точно пугается своего крика. — У нас и так проблем хватает, — с отчаянной гримасой кивает на увешанную сектантскими штуками стену, — а этот со своей местью еще!.. Столько крови, столько загубленных жизней, — Разумовский болезненно кривится, потом застывает и поднимает испуганный взгляд. — Нас же всех снова упрячут за решетку, Олег! — стискивает в кулаках края пледа, дышит часто, прерывисто. Принимается быстро мотать головой. — Нет-нет-нет. Я не хочу обратно, не хочу!.. Пожалуйста, Олег, пожалуйста, не дай ему снова завести меня туда! Человек перед ним не Сережа, но сейчас впервые за все эти дни хоть отчасти похож. Если не вглядываться, можно обмануться. Олег позволяет себе эту слабость, шагает вперед и притягивает к груди. Тот коротко всхлипывает и крепко обхватывает Олега за спину, сам в него вжимается, утыкается лицом в плечо и мелко дрожит. Потом вдруг чуть отстраняется, поднимает голову, неуверенно заглядывает в глаза. И целует. Сухо, осторожно — просто прижимается к губам Олега и замирает. — Прости, — бормочет Третий и отворачивает голову. — Я должен был попробовать... Но нет, бесполезно. Олега будто вспарывают на живую. Больно так, что трудно сделать вдох. Он поджимает губы и успокаивающе гладит Третьего по голове. Для человека в его объятиях он чужой — с таким же успехом на месте Олега может стоять любой, — но этому человеку нужны поддержка, внимание. Чьи угодно. Третий на пределе, Олег это и видит, и чувствует. Что-то подсказывает: если тот сейчас сдастся, они все проиграют. — Я очень хочу спать, — произносит Третий, не поднимая головы. — Но боюсь, что уже не проснусь, не верну контроль. Каждый раз как последний. — Олег непроизвольно обнимает крепче. Должно быть, это сущий ад — жить вот так, с постоянным страхом оказаться беспомощным против самого себя. — Посидишь со мной? Как с Сережей в детстве. Я понимаю, что это вряд ли сработает. Просто ты сейчас здесь, а Птицы до сих пор нет, и... Не знаю. Я... — Я останусь, — перебивает Олег, осторожно подталкивает к кровати. — Ложись, я буду рядом. Конечно же, это не Сережа. Даже если забить на херь с несколькими личностями, можно с уверенностью сказать, что того-самого-Сережи здесь нет. Изменился, свихнулся — не суть. Но сейчас, в эти самые минуты, есть что-то... В жестах и взглядах сквозит нечто отдаленно похожее, сладко и больно щемящее грудь. Олег не может уйти. Третий опускается на кровать, притягивает еще одно одеяло, сворачивается калачиком. Олег устраивается на краю, поправляет кобуру на левом бедре. — Свечи оставить? Третий утвердительно мычит, ерзает на кровати и затихает, уткнувшись спиной в бок Олега. Тишина давит на уши. В голове — полный кавардак и ни одной цельной мысли. Олег сверлит взглядом рыжую макушку и прогоняет диалог заново, пытаясь переварить информацию. Олег по сбившемуся дыханию понимает, что тот проснулся, — за секунду до того, как Разумовский напрягается, резко откатывается на противоположную часть кровати и приподнимается на руках. Паника в голубых глазах сменяется гневом. Олег подмечает, как Второй окидывает его взглядом и подается в сторону прикроватный тумбы, к торчащим из старинной подставки ножам. — Не дури, — Олег предупреждающе касается кобуры, не позволяя тому вскинуть руку. Второй не двигается, молча буравит взглядом. Олег внимательно рассматривает. Нет. Эти глаза — точнее, их выражение — ему не знакомы. Всякое бывало, но Сережа никогда не смотрел на него с такой злобой. И тем не менее... Кто сказал, что Второй, Птица, с годами не ссучился сильнее? Олег в каком-то смысле даже рад, что этот почти всегда надевает линзы: уж лучше пусть на него ядовито таращатся желтые, нечеловеческие глаза, а не голубые, как сейчас. — Что ты здесь забыл? — сквозь зубы цедит Второй. — Поговорить хочу, — Олег медленно садится в более удобное положение. Второй следит за ним безотрывно, готовый броситься в любое мгновение. А может — мелькает внезапная мысль, — готовый защищаться. Тот недобро щурится. — И о чем же? — О том, когда мы с тобой впервые встретились. Именно с тобой, не с Сережей, — Олег убирает руку с кобуры. Пугать Второго он не хочет. Надеется, что снова подфартит и удастся добиться ответов по-хорошему. Судя по изменившемуся взгляду напротив — хер там плавал. — Да пошел ты, — выплевывает Второй. Затем улыбается с издевкой, по-паскудному. — Даже Сережа не счел нужным с тобой это обсуждать. А я, думаешь, буду тратить на тебя время? Умение манипулировать и безошибочно бить в болевые точки у Сережи с этой заразой, вероятно, одно на двоих. Олег на реплику не реагирует, продолжает гнуть свое: — Тот... Третья личность, — исправляется он, — сказал, что ты появился еще в Сережином детстве. Когда? При упоминании Третьего Второй кривится не то с яростью, не то с отвращением, но через секунду смотрит снова насмешливо. — А тебе жутко нужно знать, да? — с наигранным участием интересуется Второй. — Хочешь наконец получить ответы, списать Сереженькины выкрутасы на расшатанную менталку или вообще — свалить все неугодное, неприятное, что связано с Сережей в памяти, на меня? — Второй скалится. — А если я скажу не то, чего ты ждешь? Вдруг я был не в плохих, а в хороших, самых дорогих тебе воспоминаниях? — довольно щурится, медленно наклоняет голову набок, глядит пытливо. — И что ты будешь с этим делать, не думал? На секунду это выбивает Олега из колеи. Отвратительная мысль проскальзывает в сознание, пугая и дезориентируя, но он улавливает движение и достает пистолет прежде, чем Второй успевает вытащить нож из подставки. — Еще одна попытка — и я пристрелю тебя. — Духу не хватит, — шипит Второй и все же разжимает пальцы, медленно возвращается на место. Олег опускает беретту, но в кобуру не убирает. Паршивая была затея. С чего он вообще решил, что эта мразь скажет правду? Они сверлят друг друга напряженными взглядами несколько секунд, пока Второй не выдает резкое, нетерпеливое: — Ну? Узнал, что хотел? Тогда выметайся из моей комнаты. Глаза то и дело опускаются на пушку, потом сразу же — на вторую руку Олега. Воцарившаяся тишина Второго будто изматывает, вместо злой издевки на лице проступает какое-то... Болезненное, затравленное выражение. — Я тебе не враг, — спокойно произносит Олег и кивает на пистолет. — Это для защиты. Не будешь нападать первым — я тебя не трону. Взгляд напротив тут же меняется, тяжелеет. — Верно, ты же друг. Самый близкий, самый лучший. Тот самый друг, который позволил Сереже столько времени торчать в гребаном СИЗО, — Второй каждое слово будто сплевывает, смотрит с ненавистью — серьезной, чистой и пробирающей Олега глубоко, до самого сердца. — Решил отыграться за то, что из-за Сережи тебя из армии ненаглядной выгнали? Увидел новости по телевизору и со злорадством решил: «Так этой суке и надо, пусть подумает над своим поведением, пока его каждая оборзевшая гнида избивает и трахает в вонючих углах»?! Олег деревенеет. Не может ни схватить ртом воздух, ни среагировать вовремя, когда Второй набрасывается на него, коленом вдавливает правую руку с береттой в кровать, заламывает левое запястье и наматывает на кулак бечевку от кулона — та больно врезается Олегу в горло. — Зря не на цепочке носишь, — выдыхает Второй, натягивая сильнее. — Веревка прочнее, ею задушить делов-то. Олег справляется с оцепенением, наваливается на Второго и после недолгой борьбы наконец отбрасывает в сторону, скатывается с кровати и подбирает упавший пистолет. Сердце бухает оглушительно громко. Олег напоминает себе, что словам этого человека верить нельзя, вот только он своими глазами видел, как Разумовский, забив на здравый смысл и успех операции, бросился отстреливать тех заключенных. Видел, постоянно возвращался к этим мыслям и тщетно пытался переключиться на другое. — Я не знал, — откашлявшись, хрипит Олег. — Не знал, что ты... Что он в СИЗО. — Разумеется, — Второй отползает к изголовью. Олег по глазам видит, что тот ему не поверил, но не успевает ничего добавить. — Не строй из себя защитника. С Сережей, может, и прокатило бы, но мне-то прекрасно известно, что всю его жизнь в самые тяжелые минуты тебе было не до него: вечно чем-то занимался, где-то пропадал, — тот говорит громче и быстрее, на щеках — нездоровый румянец. — Я это знаю, потому что помогал ему вывезти все дерьмо, которое на него падало. Я, а не ты! Это я всегда его защищал! — Второй впивается пальцами в подушку. Олег замечает, что того трясет. — А ты с самого детства лишь тормозил, тянул вниз, мешал идти к нашим целям. Я помог ему достичь высот и стать тем, кто он есть, — не ты! Олег стискивает зубы, едва успевая подавить желание возвратить, что все это — чушь собачья. Однобокая и несправедливая. У него ценнее Сережи в жизни никого не было. Эта тварь не имеет права даже говорить об их отношениях — а она туда влезла, все отравила, Олег в этом уверен. Умом он понимает, что опасно дразнить загнанного зверя, но не может сдержаться, слишком остро врезается в грудь горячая ненависть: — Сережа, наверное, долго тебя благодарил. Особенно в СИЗО. Поэтому и выпал из происходящего — от восторга, не иначе. Второй вскакивает на ноги, смотрит дико, с бешенством и безумием, будто сейчас бросится, невзирая на пистолет в руке. Олег не знает, что в этом случае делать: сможет ли выстрелить — хотя бы в бок или в ногу, чтобы просто вывести из строя. Но Второй не проверяет, так и остается на кровати, не сводит с Олега злых глаз. — Вон отсюда. На этот раз Олег не возражает и молча уходит. Его самого начинает бить крупная дрожь. — Собирай своих, вылетаешь за Громом, — доносится до него в дверях. — Пора со всем этим заканчивать. XXXIII По дороге в Питер Олег пробует гуглить раздвоение личности, но закрывает вкладки, когда на соседнее кресло опускается Дима. Олегу сейчас вообще не до Грома; тянет послать Диму нахрен, но он понимает, что ребята в успехе операции заинтересованы как никогда — Разумовский обещал заплатить даже больше, чем за спасение из СИЗО, — поэтому терпеливо проговаривает с Димой и Мишей детали плана. В затылке нарастает тупая боль. Олег запивает ибупрофен и откидывается на спинку кресла. С чего он взял, что этой ночью Разумовский сказал хоть одно правдивое слово? Может, нет никаких личностей — только свихнувшийся сектант? У Олега в части был парень, который умудрился с подтекающей крышей пройти медкомиссию, а потом запил и начал вытворять полную дичь. Олег сам видел, как тот в увольнении чуть не зарезал хозяина хаты, на которой была тусовка. В итоге после очередного пиздеца сослуживца загребли в психушку. При сборе информации Олег читал о том, какую жизнь вел Разумовский последние годы, до истории с Чумным Доктором. Тот не раз попадал в статьи не только из-за громкого успеха «Вместе» и благотворительности: журналисты заставали Разумовского с людьми, погрязшими в алкоголе, наркоте и разврате. Весной две тысячи одиннадцатого — спустя три месяца после того, как Олега выгнали из армии, — Разумовского положили в клинику. По официальной версии из-за эмоционального выгорания на фоне стресса. Желтушники же писали, что это был банальный передоз. Олег пытался абстрагироваться, воспринимать почитанное как досье на очередной объект. Не сходить с ума, перекладывая это на Сережу. Не спрашивать себя, что было бы, следи Олег за Сережиной жизнью. Остался бы в стороне или приехал раньше? Изменило ли бы это хоть что-нибудь? Блядь. Олег морщится, трет виски. Какая же судьба злая сука. Как только они приземляются в Питере, изначальный план летит в тартарары. Олег выслушивает отчет Федора — наемника, которого он оставил в Питере за главного и велел изображать ФСБшника Кирилла Стрелкова, — жестом приказывает ребятам не покидать борт самолета. Возможно, в кои-то веки неожиданные изменения им только на руку. — Выслушай его и вези к нам, — решает Олег. — Я скину координаты. — С чего ты взял, что Гром со мной поедет? — раздается в трубке озадаченный голос. — Или можно сорвать прикрытие и применить силу? — Нельзя, — Олег подавляет тяжелый вздох. — Гром наверняка предложит объединиться для ареста Разумовского. У него ресурсов нет. Отыграй убедительно и сделай так, чтобы Гром попал в нужный самолет. Славе и Шуре скажи быть на чеку — смотрите, без сюрпризов. Гром нужен живым. — Понял. Отпишусь после встречи. Видно, Разумовский Грома порядком достал, раз мент решил пойти на переговоры с ФСБ. Если, конечно, Гром не раскрыл Федора. Впрочем, Олега устраивает любой расклад. Главное — чтобы самолет взлетел с Громом на борту, а там уже разберутся. Ибупрофен нихрена не действует. Олег кривится, прикрывает выпекающие глаза, вдыхает промозглый воздух осеннего Питера и лезет в карман плаща за сигаретами. В интернете пишут, что фМРТ улавливает изменения активности мозга, когда страдающий диссоциативным расстройством переключается с одной личности на другую. Значит, эту дрянь можно отследить, и тогда станет ясно, сказал Разумовский правду или все это — жестокий театр одного свихнувшегося актера. Олег блокирует экран телефона, затягивается глубже и молча предлагает подошедшему Диме пачку сигарет. — Как думаешь, это последняя вылазка? — тот щелкает зажигалкой, приваливается к стене. — Разумовский с Громом наигрался. Сейчас получит его, прикончит и все — свободны? Олег неопределенно дергает плечом. Ничего он на этот счет не думает — чутье истошно воет с первых дней после операции в «Крестах», чувство приближающегося пиздеца не оставляет ни на секунду. Олег уже не обращает внимания. Это так, сродни фоновому стрессу или тяге курить, когда под рукой в какой-нибудь жопе мира долго сигарет нет. — Ну и дубак, — Дима фыркает и плотнее запахивает куртку. — Алка все хотела в Питер сгонять. Ага, дудки. Нагостился я в вашей северной столице, на десять лет хватит. Как вы тут вообще зимой выживаете? Олег коротко смеется. — Я ж тебе говорил, Питер — отвратное место. — После Венеции возьму отпуск, и рванем с Алкой куда-нибудь в тепло. На острова, например. — Олег отстраненно кивает, докуривает и тушит бычок об обшарпанную стену. — А ты что? А он?.. Олег нащупывает в кармане зажигалку, оглаживает пальцем рельефный бок. Пусть Разумовский закончит с Громом, потом — в Швейцарию или еще куда. Олег отыщет хороших специалистов, которые болтать не будут, и приведет к ним Разумовского. Если потребуется, силой и угрозами приволочет. Хватит с него Сережиных: «Сам справлюсь», «Никаких таблеток и врачей», наслушался, блядь, и вот к чему пришли. Голова болит адски, даже на тусклый фонарь смотреть невозможно. Хочется завалиться в спокойное темное место и не двигаться. — Тоже на перерыв, — тихо произносит он, достает вторую сигарету, но не успевает поднести ко рту. Проверяет входящее сообщение и прячет пачку в карман. — Ребята везут Грома, будут на точке минут через сорок. Идем, нужно переодеться. — За восемь лет кем я только не был, но вот федералом прикидываться еще не доводилось, — Дима усмехается и щелчком отправляет бычок в мусорку. — Ну пойдем, примерим новые наряды. Олег поджимает губы. За Диминым показным весельем улавливаются тревожные нотки. Дима не идиот: нервничает, тоже чувствует, как они дружно приближаются к пиздецу. Поздно нервничать, раньше стоило. А сейчас — без лишних шума и грязи выполнить работу и надеяться, что на этом Разумовский успокоится и распустит команду. XXXIV Голова пиздецки раскалывается, будто это не Олег огрел Грома прикладом автомата, а наоборот. В ушах стоит низкий гул, сквозь который пробивается далекий, точно из другой комнаты голос: — Волк, очнись!.. Вставай, блядь, вставай... — кто-то грубо трясет за плечо, затем отвешивает короткую пощечину. — Олег, блядь! Тело реагирует рефлекторно, Олег отталкивается от земли, садится на колени, пытается оперативно оценить обстановку, но тут же падает обратно на предплечья, содрогнувшись в сухом рвотном позыве. Тошнит жутко, было б чем — вывернуло бы. Во рту неестественно сухо, перед глазами черные мушки, а в носу... Олег дергается, вспоминая приторно-сладкий запах газа, которым Разумовский их вырубил, когда они зашли в вестибюль. Его снова трясут за плечо: — Какого хрена творится? Олег, морщась от головокружения, поворачивается к склонившемуся над ним Димой. Боже, как же хуево. Что это была за дрянь? Олег снова садится, дышит медленно, глубоко. Перед лицом металлические прутья. По ту сторону Гром на стуле в отключке и еще одна клетка с гостями-пленниками, а по эту — Олег и его ребята. Он быстро пересчитывает — все пятнадцать. Блядь. Блядь, блядь, блядь. — Олег?! — в голосе Димы проскальзывают истерические нотки. Олега самого пробирает нехороший смех. «Швейцария, говоришь, Волков? Как же. В вонючей Венеции и сдохнешь». Он глушит порыв, призывает остатки самообладания и встает на ноги, опираясь о прутья. Ведет неслабо, картинка перед глазами рябит, периодически кружится. — Слышь ты, ублюдок сумасшедший? Я на эту дичь не подписывался! — Олег находит взглядом Стаса, который кидается к прутьям в дальней части клетки. В конце коридора видна приближающаяся фигура Разумовского. — Выпусти меня отсюда и сними эту хуету! Стас с остервенением дергает черный ошейник. На других ребятах Олег подмечает такие же — кожаный ремень и светящийся светло-голубым круг с каким-то рисунком. Тянет руку к шее, хотя и чувствует, как туго эта хрень обтягивает горло. — В чем дело? — елейным голосом интересуется Разумовский, останавливаясь напротив Стаса. Олегу и выражения глаз не нужно, он по паскудным интонациям узнает Второго. — Может, я недостаточно заплатил за услуги? Это не проблема. Только скажи — любая сумма моментально окажется на твоем счете. — Ах ты сука! — сплевывает Стас и вновь дергает ошейник, пытаясь сорвать. — Ну я до тебя доберусь! Тебе пизда, Разумовский! — Не советую этого делать, — Второй хмурится, многозначительно стучит пальцем по собственной шее и отходит на пару шагов назад. — Ошейник сработает раньше времени. Стас кроет того трехэтажным матом, не прекращая бестолковые попытки избавиться от ошейника, а затем светящийся кружок издает электронный писк, вспыхивает красным и начинает мерцать. Пиздец. Это... Олег догадывается, что будет дальше, но все равно судорожно хватает ртом воздух и впивается пальцами в прутья, когда ошейник оглушительно громко взрывается, и Мишу с Шурой обдает кровью Стаса. От распластавшегося по полу Стаса с раскуроченной шеей и запаха паленой плоти снова душит сухой рвотный позыв. Олег до боли в пальцах держится за прут и не может отвернуться от тела в углу камеры. Осознать произошедшее тоже не получается. Повисшую тишину прорезают женские визги из клетки с друзьями Грома, и все вокруг моментально захлестывает какофония испуганных голосов, ругани и криков о помощи. — Если не перестанете орать, я активирую еще парочку ошейников. — Второй почти не повышает голос, но каким-то чудом угрозу слышат. Все замолкают, смотрят на свихнувшуюся тварь кто со злостью и вызовом, кто с паникой или затравленно. Тот растягивает губы в довольной улыбке. — Чудесно. Будете вести себя тихо — и кому-то даже посчастливится остаться в живых. Вас это касается в первую очередь, — тварь смотрит на клетку с ребятами Олега. — У Грома людей хоть отбавляй, а у меня теперь всего пятнадцать. Лишь один запасной, — тот с досадой кривится. — Не хотелось бы просто так лишаться фигур. Олег наконец понимает, что изображено на ошейнике Димы: ладья. У стоящих поблизости Славы, Федора и Макса — пешки. Боже. Низ живота стягивает мерзким страхом. Олег поворачивается к прикованному Грому и смотрит на зеленое стекло, закрепленное между Громом и пустым стулом напротив. На стекле изображена интерактивная шахматная доска. — У тебя слон, — бесцветным голосом произносит Дима, тоже глядя на доску, затем косится на Олега и болезненно усмехается. — На твоем ошейнике... Фигура слона. Олег моргает, переваривая услышанное, проводит языком по сухим губам и выдает хриплое: — У тебя ладья. Дима медленно кивает и отходит от прутьев с таким выражением лица, что у Олега срывается дыхание. Так люди стоят на расстреле. Нет. Он обводит взглядом своих ребят и едва сдерживает очередное бестолковое «нет», чуть не слетевшее с губ. Сердце заходится в сумасшедшем ритме, кровь стучит в висках. Олег все смотрит и не может поверить в реальность происходящего. Это хуже расстрела. Расстреливают на войне, там положено или убить, или умереть. За идею. Пусть даже и чужую. А здесь... Здесь безумие и тупая жажда крови. Олег привел их всех в этот ад, а теперь вряд ли сможет вытащить. Хоть кого-то. Права была Родригез — хуевый он командир. Олег проебался по всем фронтам: и с Сережей, и с группой. Никому не помог, только поплясал под дудку свихнувшейся желтоглазой твари. А тварь смотрит на него, ждет, пока они встретятся взглядами — вероятно, хочет увидеть в его глазах страх и, блядь, наверняка видит, потому что Олега впервые за много лет накрывает удушающей паникой такой силы, что никакая выдержка не поможет. Тварь злорадно усмехается, отворачивается и садится на свободный стул спиной к клетке Олега. Гром приходит в себя. Олег почти не слушает, как тварь объясняет правила — каждый играет своими людьми, съеденная фигура на поле означает смерть человека, привязанного к этой фигуре, — и зачем-то пытается понять, в какой момент все пошло по пизде. Когда-то же Олег, черт возьми, был счастлив, он точно знает. И у Сережи глаза блестели завораживающе, влюбленно. Тот был сама жизнь, когда лежал в объятиях Олега, прижимался теснее и рассказывал, рассказывал о планах и мечтах, о том, какое будущее их с Олегом ждет. В этом будущем никто не должен был погрязнуть в убийствах. Там не было боли, разлуки и кровавого безумия. Там... Кругом истошно вопят. Тварь один за другим взрывает друзей Грома, пока тот наконец со слезами в голосе не соглашается принять условия игры и начать. Шура и Слава шарят вдоль прутьев, ищут способ выбраться. Олег тоже лихорадочно перебирает в голове возможные варианты, но ничего действенного на ум не приходит. Вариантов просто нет. Только пустая кобура под плащом. Остается лишь ждать, наблюдать, как взрываются чужие ошейники, и не давать страху, быстро разрастающемуся внутри, смести остатки самообладания к херам. Следом за Стасом гибнет Макс. Потом Антон, Федор, Боря, Тарас. Сколько смертей. И каждая — на его совести. Олег говорит себе не оборачиваться на электронный писк, но все равно раз за разом смотрит на кровавый кошмар. Не может не смотреть. Хочется, чтобы следующим ходом Гром съел фигуру Олега. Малодушно, но плевать, наблюдать за происходящим уже нет сил. Он пытается следить за игрой, чтобы отвлечься. Оглушенный взрывами, едва слышит разговор твари и Грома. Олег никогда не был силен в шахматах, поэтому оценить талант Грома ему сложно. В детдоме Сережа обучил основам, но Олег так и не смог выиграть ни одной партии и поэтому потерял интерес. Сережа играет хорошо, но, даже если Гром откровенно слабый соперник, все равно не станет урывать быструю победу. Смысл пытки в противоположном. В отличие от Грома, тварь лишних смертей не боится. Взрывается ошейник стоящего в метре Кости. Олега с Димой забрызгивает кровью. — Нам конец. Пиздец, нам конец, — истерично посмеивается Шура, бросив надежду отыскать выход из клетки. Шура рвано и шумно дышит, сжимает трясущейся рукой ярко-синие волосы и смотрит куда-то вверх. Олег с горечью пытается вспомнить, сколько тому лет. Кажется, нет и двадцати трех. Шура из них самый мелкий. Ожидание изматывает, у некоторых под конец начинают сдавать нервы. Люди Грома на удивление тоже до последнего держатся неплохо. Олег понимает, что самообладание отказывает ему, когда становится тяжелее дышать. Перед глазами снова плывет — даже происходящего на доске не разобрать, — треклятый ошейник душит. Безумно тянет содрать эту хрень к чертовой матери. Олег сдерживает нервно подергивающуюся руку, старается выровнять дыхание. Под истошный крик Шуры взрывается Тимур. Вдох-выдох. Все в порядке. Олег прикрывает глаза, сглатывает. Ощущение, будто ошейник стянуло туже. Это игра воображения, не более, но дышать труднее. Судя по звукам, гибнет кто-то еще из ребят, но Олег только крепче зажмуривается. В ушах набатом стучит кровь, горло сдавливает спазмом. — Как обидно-то, — доносится справа голос Димы. Олег цепляется за это, как за нитку, связывающую с реальностью, давит почти победившую панику. — Побывать в куче солидных заварушек, а подохнуть вот так... Еще и с ошейником, как псина какая-то. Олег вздрагивает, затем усмехается. Да уж. Он так боялся превратиться в цепного пса: сидеть на коротком поводке и таскаться за хозяином по пятам без права голоса и выбора. А вот, проводит последние минуты в клетке и с ошейником вокруг горла. Он собирается поделиться иронией судьбы с Димой, но надрывный крик Грома с очередными угрозами Разумовскому его опережает. А потом Олег слышит уже знакомый отвратительный писк на этот раз собственного ошейника. Он так, блядь, этого ждал, но тошнотворный страх все равно сжимает внутренности в тиски. Нет чувства облегчения, что гребаная пытка окончена. Сделать новый вдох не получается. Пошевелиться тоже. Олег опускает взгляд с исказившегося лица Димы в тщетной попытке посмотреть на мигающий красным кружок. Писк прекращается, но ничего не происходит. Наконец удается втянуть носом воздух. Олег ловит недоумевающий Димин взгляд и поворачивается к прутьям. Вдох-выдох. Вместе с воздухом в грудь проскальзывает слабая надежда. Ну конечно, это безумие прекратится. Должно прекратиться! Не может же Сережа в самом деле... — Гребаная китайская техника, — Второй глядит на него через плечо утомленно, с раздражением. — На нее никогда нельзя положиться. Что ж, — тот разворачивает корпус и вскидывает руку с пистолетом, наводит на Олега. — Придется все делать самому. Второй смотрит ему в глаза. Серьезно, прямо, без насмешки или глумления. Олег благодарен небу за ублюдские желтые линзы. Родной голубой выдержать было бы труднее. Он замечает, что рука, держащая пистолет, дрожит. На лице Разумовского мелькает нечитаемая эмоция; на мгновение маска невозмутимости исчезает, и Олегу кажется, что шанс есть. «Сережа, просто опусти пистолет». — Прости, Олег, но правила есть правила. Первая пуля приходится в левую часть груди. Олега пронизывает вспышкой боли, земля уходит из-под ног. Он заваливается назад и слышит новые выстрелы. А затем чернота.