Цветок в зеркале, луна на воде

Она не любила, когда задания оказываются слишком короткими, как и сейчас. Вернуться, передать капитану короткий отчёт, оставить пленника — разбирайся сама с ним, что дальше меня не касается — и переодеться перед тем, как пойти домой. Под маской хитрой и жестокой лисицы у женщины было дьявольски усталое лицо. По правде, она ненавидела то, какой стала повседневная жизнь, как она изменилась. Её расплата? Её начало дороги в ад? Да? Она думала, что знает, чем заслужила — чужая кровь на руках, а теперь она хлюпала под перчатками, пока она уходила на миссии. А потом въедалась в кожу, даже когда она сбрасывала форму как вторую кожу и вновь позволяла себе стать Акане. Хотя. Была ли собой она после всего? Узнала бы её нынешнюю та она, какой она была в беззаботной юности? В грязном зеркале — убирать в доме было некому — потускневшие, тёмные, зелёные глаза. И волосы… Когда-то у неё было желание жалеть, что обрезала их — хвосты были бы чересчур узнаваемы. Ей было все равно теперь, внешнее все реже её волновало, но… Акане пыталась найти в этом усталом и больном на вид лице узнать себя прошлую, но видела лишь… Она не сразу осознала, что именно сделала и что это сделала именно она. Осколки зеркала рухнули на пол. Десятки тусклых и мрачных зелёных глаз в десятках отражений в осколках смотрели со смертельным укором. Плечо, раненое утром, слегка кольнуло. Тяжёлый вздох. Когда-то один из тех, кого убила женщина в маске, сказал ей, что боль даёт почувствовать себя живым. Прошло слишком много времени для неё, чтобы она могла вспомнить, как давно это произошло и посчитала бы, сколько месяцев ей понадобилось, чтобы понять его. А потом он упал с распоротым горлом (она не помнила, что происходило между или даже не хотела это запоминать). Вроде бы первый раз, когда пришлось отстирывать серый жилет от крови. Хотелось, чтобы это был последний такой раз, но о таком ей уже осталось только мечтать. Думать о том, что когда-то все изменится и ей либо станет все равно, либо все просто наладится. И, чтобы не дать себе поверить в это, рассмеяться в лицо, отчаянно топча свои мечты и надежды, искренние и такие детские. Такие же, какой была её любовь к мальчику, чьё фото не побоялась украсть? Такеши. Акане помнила все оттенки того чёрного, какого были его глаза. Они всегда были такими грустными, какими она их запомнила? Она хотела поцеловать эту глупую родинку под левым глазом. А потом в самый последний раз расчесать волосы, пока он послушно сидел, позволяя ей делать это. Это ведь только раз было, когда она попросила, но в памяти осталось и врезалось в неё намертво. Эта поза, гладкие как шёлк волосы. Ощущение того, что они наконец перестали быть друг другу просто друзьями детства, сокомандниками или кем бы то ни было ещё. Это должно было быть новым началом для них. Акане тогда алкала этого, чувствуя в душе разбирающее на части желание отвести рукой его тяжёлые и гладкие волосы за плечо, обнажив шею, и коснуться молочно-белой кожи губами. Она потом представляла, каким могло бы быть тогда лицо Такеши и как этот поцелуй изменил бы все. Исправил бы он всю ту боль, что была потом? А после этого были две последние встречи. Предпоследняя оставила боль на душе, последняя оставила боль на теле. Акане было страшно считать как последнюю встречу то, что произошло несколько часов назад. Хотя это было её желание, чтобы увидеть его в деле снова. Это была её прихоть пойти ему в сопровождение. Она уже не знала, стоила ли она того. Но, как она жалела о том, что не могла быть с ним той же, какой была раньше, какой была всегда, когда их команда ещё существовала (даже пусть её не было на бумаге, слишком часто они ходили на миссии вдвоём — послать решать проблему куда выгоднее давно сработавшийся тандем, чем искать кого-то нового). Что не смогла поговорить, помочь со сломанной рукой. Её прихоть больше по ней и била, Такеши и не вспомнит, не узнав её за маской. Или? Это ей казалось или он узнал её даже под попыткой задавить эмоции, даже в маске, даже так? Подводит чутье? Шалят нервы? Его слова на их предпоследней встрече разрывали её. Она не могла вспомнить, почему сейчас она плачет. Жизнь слишком отчаянно летела в никуда на её глазах, разорванная в клочья, что хотелось не так много. Понять, что происходит и найти в этих руинах прошлого хотя бы что-то стабильное и устойчивое, чтобы ухватиться, пока все валится в пропасть. Такеши. Их ведь двое всего осталось. Он и она. Она думала, в предпоследнюю встречу он убил её душу, в последнюю — попытался убить и тело (глупая, ты сама попросила, сама дала ему в руки оружие и попросила сделать это). Старое ощущение давало о себе знать, если решишь вспомнить. Акане помнила только то, как горели раны на левой руке, но то её вина, её боль. Когда проснулась, правая уже была перемотана бинтом. И она не помнила лица, с каким он склонился над ней. На самом деле, Акане была готова поставить на глубокий страх и напряжение, памятуя, сколько же времени она просто пыталась уговорить, что он по идее сделает это по инерции, что это ей нужно, что он так поможет ей. А потом — она и знала, что он сделал с ней, и ненавидела его, и благодарила, и плакала. За то, что не дал увидеть, с какой болью в глазах он повторял все то, что она до того делала с другой рукой. За то, что не увидела, как он сорвался на слезы, как потом исступленно целовал её изувеченные руки, обрабатывая и бинтуя. Как не мог понять, для чего ей приходится делать это с собой. Но не мог отказать. Боль от мыслей была физической, руки, где темнели фуины, горели уже от одних воспоминаний. Акане помнила, как шла на это, зная, что это вряд ли прекратится. Только тогда она все же не видела других выходов и отчего-то верила, что этот замысловатый узор, который она пыталась собрать из сотни символов почти полдесятка лет и правда станет вершиной, оберегом, талисманом, и того, что она заложила в него, хватит, чтобы когда-то вытащить себя с того света (или себя, или его, и Акане была уверена, что ради себя вряд ли сделала бы что-то столь серьёзное). Акане действительно смертельно соскучилась по одному человеку. Только не хотела подходить к нему, когда он ходил по рынку с младшей сестрой, выбирая овощи. Парни всю жизнь дрались за внимание девушки, а она отрешенно и как-то по-красивому тоскливо шла рядом с братом, говорила тихо так и кротко. За неё проливали кровь, а она так красиво и изящно смотрелась с ним. Это не была ревность. Акане была лишней. Их команды не было ведь больше, а их от неё осталось лишь двое. Только вот Такеши в жизни нашёл свое место. Он говорил с женщиной, которую и не запомнил бы, если бы та не подошла и не заговорила первой. Акане даже знала: пока он не знал от лёгкого волнения деть здоровую руку, она так благодарила его, доблестного полицейского, за то, что в чем-то помог ей и её семье, что заставляла краснеть. Мило и упоительно. Это вызывало тягучее чувство в груди, и сложно сказать, была ли то зависть и обида. Акане стояла в стороне, стараясь и вида не подавать, что видела. В такие моменты казалось, что они с Такеши просто поменялись местами: это она ведь в академии знала и тех, кто был на пару лет старше, и тех, кто моложе, и дружила почти со всеми, и успела вызвать почти всех, кого знала, на честный бой, и этой наивной детской дружбой и её счастливыми последствиями наслаждалась ещё годами после того, как закончила академию. Такеши же был тихим и незаметным в чужой тени — в её тени, в частности, угрюмым и нелюдимым даже казался, но и не удивлялся никто — списывали на слишком строгого отца. Это теперь он знал всю деревню лично и поименно, и был уважаем большинством, вечно в чужом внимании, стоило лишь из дома выйти. Акане на его фоне оставалась незамеченной в тени, и, хоть дело было и в её работе тоже, она понимала, что дело не только в этом. У Такеши, в конце концов, осталась его семья. Отец, серьёзно раненый на войне, ещё мог ходить, хоть с трудом, бойкая мать успевала и держать быт на себе, и работать в отделе допросов полиции. Акане даже любила, когда из дороги пересекались с этой женщиной, и болью её было то, что она чем-то совсем подсознательным понимала, отчего же. И понимала, что именно видит в угольных глазах королевы пыток военной полиции — что-то до невозможности родное и ясное лишь тому, кто знает подобное на себе. Потерю. Не смерть, но это казалось хуже — видеть, что жив тот, кто вырезал свое имя на сердце, да только, как ни пытайся, не твой. Акане думала, что и эта измученная неразрешенной тоской женщина думала так же. Незадолго до того, как грянула вторая мировая война шиноби, Акане лишилась матери — её сердце истосковалось по родной стране Воды и остановилось ярким и солнечным утром. Она держала в руках ножницы, и только закончила заказ, думая о том, как когда-то почти такие же ножницы в её руки вложила мать, направляя и беря ещё тонкую мягкую руку девочки в свою, суховатую и мозолистую, давая чёткое ощущение, как должно быть — и как в итоге она сделала то же самое с Юной, её единственной и лучшей ученицей, и как бабушка гордилась бы ей — по правде, женщина и не видела матери с того дня, как её утащили из страны, ревущую от тоски по дому и беременную. Вся работа матери, все её заказы, свалились на плечи младшей дочери. Юна не выпускала из рук ножницы матери, слишком быстро совладав с ними, непривычными поначалу — кожу рук, суховатую и мозолистую, все равно кололо, и иглу, стараясь закончить все, дошивая роскошные кимоно для новой жены феодала. Денег категорически не хватало — сестру убил голод уже на закате войны, последние заказы она отдавала дрожащими руками, едва справляясь на примерках и не подавая вид, каким же тяжёлым казался шёлк. Как сердце её матери скучало по родине, так и Юна тосковала по матери — они обе думали о том, что вернуть нельзя, надеясь на воссоединение. Когда-то она была слегка полнее тощей болезненной матери, болезнь и голод дали ей надеть одежду умершей, а проявляющиеся морщины и тяжёлые мешки под глазами от постоянного недосыпа делали её отражение почти точной копией матери. Юна видела себя в зеркало, не понимая, как это могло произойти. Последние дни своей жизни она видела, как в зеркале рыдает её мать. А потом не проснулась. Отец был ещё более мрачной тенью себя прежнего, седой до последнего волоска, он только смотрел на старые и потертые фото семьи и, ещё помня, что надо держать лицо, вздыхал, но не плакал. Акане винила себя в смерти каждого. Наставник, Дайки, Юна, мать, ставший похожим на живого мертвеца отец… То, что ей дали шанс избежать ещё большей жертвы, отдав взамен свое светлое будущее, было похоже на достойное искупление вины. И Акане верила в это, и знала, что это не зря. Она думала, что то, что сделала на том задании, оттянуло, возможно, на несколько месяцев, начало третьей мировой. Если бы пришедший с мирными переговорами чуунин Конохи был бы убит, до первой стычки двух скрытых деревень оставались бы дни. Рано или поздно это все превратилось бы в неудержное кровавое месиво, и… Она думала вдруг с таким омерзением, пытаясь сложить в голове все в единую картину… Что именно делала бы она. Шпионаж. Убийства. Зачистки. В кровавой реке, которая раскинулась бы вокруг, и плескалась, она надеялась, что забыла бы, что этим самым убитым чуунином, со смерти которого началась война. Был Такеши. Забыла бы, что потеряла свой смысл жить ещё тогда, неизвестно сколько дней, месяцев или даже лет назад. Такеши, вертя в здоровой руке и рассматривая овощи, даже не смотрел на Акане, да и с того угла, где она стояла, он и не узнал бы её. Сейчас, думая о его руке, она думала, как же он стал беспомощен. Работа оставила отпечаток: она думала, как просто сейчас убить его. А Такеши так беззаботно щурится, улыбается торговке. Наивный мальчик, она ведь таким и помнила его. Как улыбался ей, весь в ссадинах и мелких ожогах (от своего же катона, господи боже, серьёзно?), и она так же ясно улыбалась ему, бинтуя и используя последний свой свиток с водой, чтобы промыть этому придурку раны, пока не проснется наставник. Он так и остался таким дураком, как и тогда. Или это она стала жестокой и черствой? Кровожадной. И улыбку она могла вернуть себе лишь ту, что была на её губах недавно, безумную, злую, садистскую. Акане пыталась разделить ту себя, какой она была под маской лисы и без неё, но именно в такие моменты, когда это было нужнее всего, напомнить, что это был чужой приказ, что она ни при чем, что она просто живое оружие в руках Хокаге… В такие моменты Акане лучше всего понимала, что та женщина в маске — это и есть она сама. Руки наемнику она ломала именно по своей воле. Такеши собирался уходить, держа в здоровой руке все пакеты разом и даже не пытаясь слушать Минако, молящую его не мучить себя, раз так ранен. Он только добродушно улыбался. Она не была так рядом с ним так долго, если не считать ту миссию, что уже и не знала, как подойти. Когда-то с этим не было никаких проблем. Но теперь они были почти неизбежны. Акане напряглась, собравшись и решившись. Она наконец приготовилась выйти из тени на свет. — Сколько зим, — окликнула она его, и плечо мужчины дрогнуло, голос казался смутно знакомым. Все же, не слыша его каждый день, он успел отвыкнуть от него. Акане, тем временем, пересекла почти все то расстояние между ними, оказавшись всего в нескольких метрах. Вот так близко, если не считать той миссии, они и правда не были почти год с той последней встречи. — Ох… — На губах Такеши застыл немой вопрос, и он явно был риторическим, как и все те вопросы, какие Акане ждала, что он задаст, и планировала ответить на каждый. Не зная, как, но готовилась в мыслях. — Я даже скучал, — выдохнул он, и она поймала в этом тоне облегчение. Акане хотела бы задушить рвущуюся наружу улыбку, она уж точно не могла позволить себе этого. Знал бы он, как же истосковалась по нему она. Знал бы, что наговорила капитану отряда, чтобы в сопровождение направили конкретно её. Она, девчонка моложе Акане, с тяжёлым взглядом, первый час уговоров была абсолютно непреклонна — должны были послать Сойку (она не могла вспомнить её имени или та его даже не называла). Ну и ладно — будет о чем им всем судачить в раздевалке. Знал бы Такеши, как она скучала по его взглядам, только кажущимся безразличными и холодными. Но Акане ведь знала, что так оно лишь на вид и пока не узнаешь, не рассмотришь ближе каждый взгляд. А уж как хорошо Акане знала его глаза, все их переливы и тонкие оттенки эмоций, так тому позавидовать можно. А та молва, что распускали деревенские, что потому Учиха так обособлено живут да чужаков не принимают, что кроме своих и нет никого, кто увидит душу в их проклятых глазах — Акане смеялась бы в лицо каждому, кто был готов согласиться. Она её увидела у Такеши и влюбилась в эти глаза, хоть и зная, что от них ей будут лишь слезы, боль и горе. — Слушай, — вновь начал Такеши. Пауза между ними стала совсем неловкой, когда он решился её разорвать, — а не хочешь, как раньше, — он запнулся на полуслове, и Акане вздохнула, — перекусим вместе. Минако склонила голову набок и потянула руку к пакетам, которые он держал в руке. Иногда она была настолько дерзкой с братом, и, только когда тот повернулся к ней, поняла вину. Со вздохом, он создал клона, которому и всучил пакеты. — Прости дурака, не против будешь? В следующий раз проведу день с тобой, ладно? Минако давно была не ребёнком, влюбленным в брата так, как любят лишь царя и бога, она видела, как он смотрел на фото того, что осталось от их команды, сделанное за пару месяцев до того, как команды не стало, до того, как он ушёл в полицию. Как глубоко Акане врезалась в его сердце. Так что, она просто сказала что-то дежурное и якобы воодушевляющее, а потом тихо удалилась в компании клона. Такеши сделал бы так же, будь сестра в той же ситуации. — Нам два больших мисо-рамена! — Такеши заявил сразу с порога. Акане только шла рядом, за все это время она так и не смогла найти те слова, которые стоило сказать, и сейчас она только согласилась с его выбором. Или же… Ей давно было все равно. Она таким трудом выпросила ту встречу, что была утром, и с таким трудом вышла к нему сейчас. Все, чтобы теперь молчать, не зная, с чего должна начать разговор. Тишина давила, но это было не настолько страшно, как то, что может быть, когда она прервется. — Расскажешь? — Он вопросительно кивнул. — Изменилось ли что-то в твоей жизни с того дня? — Акане хотела ещё спросить о том, скучал ли он без неё и желал ли встреч и, если да… Почему не заговорил с ней раньше? Пауза снова тянулась, и теперь она казалась ещё более неудобной. Тяжёлой. Акане чувствовала спиной давление этой тишины, и оно заставляло её сказать все, что он не должен был никогда узнать. Сопротивляться было почти до невозможности тяжело. — Минако вышла замуж, — коротко ответил Такеши, — а я сломал руку на миссии. А так… — он вдруг понял взгляд на Акане, — стоп, что-то не так? Она захотела увидеть себя со стороны, потому что, раз даже он заметил напряжение на её лице, она, должно быть, совсем не контролирует себя. Попытавшись выдохнуть (не вышло так ровно, как хотелось, выдох был слишком тяжёлый и рваный, нервный до невозможности), она попыталась вернуть себе привычное выражение лица. — Про руку, я заметила. Надеюсь, что ты догадался показаться с ней в госпиталь, а не приперся домой как дурак с открытым переломом, — бросила она, заметив, как он даже усмехнулся. Тому, что даже ей показались в её прохладном тоне нотки той себя, старой, дурного подростка. Дурного оттого, что лишь шипела на Такеши, ловила его испуганные взгляды, смущенного её грубоватым тоном. А потом осознала, почему хотелось так огрызаться с ним. — Конечно. Каким бы дураком бы я был, если бы пришёл с миссии сразу домой? — Акане кивнула, рассмеявшись в кулак, как-то глухо, это больше сошло бы за кашель. — Таким же, как и всегда? Или таким, каким ты был тогда? — Она пожала плечами. Такеши выглядел расстроенным. — Я, знаешь, ох… Много думала. Как же много времени прошло. И даже наши последние встречи с тобой. Кажется, прошли годы. А это было меньше года назад. Меньше года, как они делают вид, что не избегают компании друг друга. Акане знала, почему. Во взгляде Такеши она ловила лишь то, что… Он остыл? Он забыл? Он говорил правду в прошлый раз на том же месте? В их предпоследнюю встречу. Или.? — Кажется, мы совсем забыли про рамен, да? И за этот поворот головы, когда длинная челка Такеши падала так, что открывался правый глаз, Акане готова была простить многое. То, что промолчал, что не давал и тени ответа, почему не говорил с ней раньше. Почему все сложилось именно так? Она потянулась к палочкам и, разламывая их перед тем, как начать есть (и правда ведь, забыла совсем, а запах перед носом так и манил, напоминая, как долго ей не выдавалась возможность нормально поесть). Её прожигал взгляд угольных глаз. Такеши смотрел на её правую руку, и от этого взгляда кожа, на которой был вырезан фуин. Она не могла вырезать его сама на правой руке. Она попросила его сделать это, но не помнила ни процесса, ни боли. Он впился взглядом в эти символы. — Как давно у тебя на руках, — после паузы, тяжёлой, иных между ними двумя более и не было — эти печати? Акане боялась, что она верно поняла его взгляд, его непонимание и его вопрос не были связаны с тем, что пришло ей на ум. Он хотел вычеркнуть её из своей жизни настолько сильно, что пошёл на подобное? Свежая рана на левом плече жглась.