Цветок в зеркале, луна на воде

Даже во сне она не могла спастись от Такеши. Она видела его, ещё юного, такого светлого, с его глупой солнечной улыбкой. Место казалось незнакомым, а вот все остальное, от всего разговора, по-юношески наивного и бессмысленного, и до улыбки, даже касания, которые казались реальными… Она могла узнать все это, будто это и правда было. Или оно и было в реальности, но было будто бы размыто в воспоминаниях. Не то было в иллюзии, не то были попытки вырвать этот момент из её памяти. Акане проснулась с именем Такеши в голове и, подскочив, она сдерживала себя, чтобы не плакать: у неё просто заболела бы голова, и ни одной слезинки так и не покатилось бы из её глаз. Иногда просто хотелось рыдать, позволить себе, зная, что отец вряд ли обратит внимание на это, и что остальным будет все равно… Акане была бы счастлива чувствовать, как слезы льются диким потоком, будто вымывая боль изнутри. Но их не осталось. Акане мечтала забыть Такеши, как он забыл о ней и том, как закончилось все то, что было между ними. Оборвать последнюю связь с людьми, не создавать новых. Уйти в тень, забыть, что было когда-то в ней что-то от человека, отвергнуть чувства — вот чего Акане хотела. Но этого она тоже не могла, могла лишь душить свои чувства ради миссии, но после все возвращалось. Потому что нельзя убежать от того, что внутри тебя, от того, что так и не разрешилось, от своих проблем. Когда они вернутся, они будут больше, тяжелее и, рано или поздно, они убьют. Убить надо было самой или она будет убита своими же мыслями, так же, как её отец опустошен своей скорбью. Так же, думала Акане, её убьёт эта глупая любовь к Такеши. Тогда лучше она сама убьёт его, не дав чувствам выйти наружу. Когда она решила в последний раз, перед тем, как наконец оборвать все, взяла с полки покрытое пылью фото, слезы были готовы пролиться. Этот его счастливый прищур, яркая, полная искренней радости улыбка, румянец на бледных щеках. Она не смотрела на себя, чтобы не сравнивать ту, невинную и незнакомую с реальной жизнью девочку с собой настоящей. Подтверждением истинности именно той Акане, которая дрожащими руками прижимала к груди старое фото была боль, льющаяся в руках, забывших о ласке. Тяжёлый взгляд. Желание собственными руками убить последнее напоминание, что когда-то Акане плакала и улыбалась. Убить самой, чтобы посмотреть на бездыханный труп Такеши, запомнить его. Погладить шелковые волосы, вдохнуть тёплый запах шампуня вперемешку с кровью, в последний раз погладить ещё тёплое лицо. Коснуться губ. А потом оставить его только в своей памяти, стараясь не вспоминать, что он и никто иной был тем, кого она так отчаянно рвалась защитить. Левое плечо не должно было болеть, но оно болело. Рана должна была зажить ещё давно, но место вокруг странно припухло. Это должно было её волновать, но руки дрожали не из-за этого. Был ли смысл сохранять в сердце связь с тем, кто решил вычеркнуть тебя из своей жизни? Акане уже дала себе ответ. Она глотала застывшие внутри слезы, которые никогда не выйдут из её глаз, хватая воздух открытым ртом. Руки, держащие фото в рамке, тряслись как бешеные — её лицо, детское, не знающее тьмы, и рядом лицо Такеши. В её глазах эти лица наложились друг на друга. Её задушенный крик заставил бы волноваться отца. Но она не заметила, как закусила губу изнутри. Рот наполнила кровь. Снова разбитое стекло, кровь из прокушенной губы капала на бумагу. Красиво. Страшно. Кровь на лице Такеши. Это все не было правдой, но застилало глаза ужасом. Холодным и похожим на страх умереть самой. Разве не его Акане хотела защищать всем своим сердцем? Не за него пела его душа, желая не знать ненависти и тьмы, но познав, хотеть света хотя бы ему? Она должна оборвать это все собственными руками. Дрожащими. Она станет мрачной тенью самой себя, но, видела она, так сможет наконец забыть, жить дальше, дать сердцу успокоиться. Сможет отдать свой долг деревне, перемолов себя и остатки своей наивной детской, любви… Любви? Акане заткнула за широкий пояс кунай, не надевая поясную сумку. Она замерла от своей мысли. Она любила его? Эта любовь осталась? Это должно было когда-то греть душу на тайных миссиях, зная, что она вернётся, увидит, как он вечером патрулирует деревню, разнимает пьяные драки у рюмочных и помогает детям доставать котят с деревьев, и поймёт, что это было не зря. Но все было не так, и это так пугало. Мысль о не угасших чувствах заливала тьмой и без того угасшую душу Акане, и жестоко раздувала огонь ненависти к себе. Такая привязанность к нему, к тому, кому она не нужна была с его защитой, кто предпочёл отказаться от многолетней дружбы. Кто забыл их последнюю встречу. Она хотела умереть после того, как впервые убьёт не на миссии, и это резало больнее, чем когда она резала глотки неизвестным ей наемникам и нукенинам, безликим целям… Кому угодно, кому должна была. Но не Такеши. Он всегда был другим. Другим для неё относительно кого бы то ни было. И это было её главной проблемой, которую она должна была вырвать из сердца. Она не видела, какое было время, не была на кухне и не видела отца с того дня, как ушла на миссию. Акане вырвалась на улицу, не понимая, как холодно, не видя, что она единственная, кто в этот ночной час не накинул хотя бы лёгкий плащ. Она не чувствовала холода, только твёрдо то и решимость. Эту дорогу до его дома она знала как нечто большее, чем просто путь к дому друга. Столько раз и столько дней, что в какой-то день ей стало все равно, как косо на чужачку смотрят в квартале Учиха, она знала, что чужаков здесь не примут, но приходила, и не первый раз в этот район так уверенно. Но этот раз должен был стать последним. Здесь всегда было так тихо? Она слышала лишь обрывки фраз от людей, которые шли мимо, они складывались в непонятную кашу, от которой (или от застрявших внутри слез) болела голова. Сердце билось как бешеное, отзываясь гулом. Когда такое было в прошлый раз, Акане упала в обморок на тренировке, сейчас она не может, не должна ни за что позволить себе такой слабости. Его дом был прямо перед ней. Окно в кабинете уже не горело, только в его комнате и комнате Минако. Если она узнает, если увидит, тут Акане снова дрогнула, начиная чувствовать уходящую решимость… Она могла убить Такеши. Она не смогла бы убить его сестру. Она не видела трупа Юны, истощенной и иссушенной голодом войны. Она не могла позволить умереть чужой сестре оттого лишь, что эти отношения зашли в неразрешимый тупик. Такеши открыл ей с привычной улыбкой. Она все ещё не понимала, насколько поздно, смутно осознавая, что уже должна быть ночь или, как минимум поздний вечер — было темно, был включён свет. Но Такеши был рад видеть её, все ещё, он не видел в её потускневших глазах решимости убить его, желания оставить свои глупые чувства каплями крови на старом фото. Он так тепло улыбался, будто не было того разговора… Не было остальных разговоров. Будто бы все было так, как было до всего, что разрушило все те старые связи. Если есть хотя бы призрачный шанс вернуть это все, она хотела и надеялась, что никогда об этом не узнает. Она отрежет все пути отступления и все попытки вернуться в чистое детство. Сегодня. Она никогда не хотела этого всем своим гниющим сердцем, она сделает это. — Заходи, — улыбка не выглядела живой, глаза Такеши были отчасти грустными или усталыми, она понимала, что это потому, что он недавно пришёл с работы, но почему-то это делало ей больнее, как тогда, когда она в последний раз попросила его и очнулась, не помня боль от вырезанных на правой руке фуинов. У него было практически то же лицо, как и тогда. — Прости, что потревожила, — она отвела взгляд, чувствуя, как слабеет решимость, как её взгляд цепляется за его домашний наряд, простой и скромный, за собранные в небрежный низкий хвост волосы. Как хотелось гладить их, расчесывать, а потом позволить тяжёлым шёлком упасть на широкие плечи. Фото с ним, залитое её кровью. Акане видела это же сейчас в своей фантазии, и чувствовала, как начинает дрожать, не зная, от предвкушения это или страха. — Что-то случилось? — Что он делал в последние минуты, она не знала, погруженная в свои мысли. — Прости, — её рука потянулась к поясу, и она была довольна тем, что он до сих пор не видел, что она не пришла безоружной. Такеши доверял ей настолько, хотя многого и не мог вспомнить? — М? Что-то не так? Что у тебя случилось? Ты сама не своя, нервная, меня не слышишь… — было стыдно за то, как она выглядела, за то, что собиралась сделать, и руки уже дрожали, и решимость угасала, глядя на него. Он так взволнован, как каждый раз, когда Акане ранили, а она продолжала лезть в бой, не давая вмешаться. Она ведь всегда стремилась его защитить? К чему это привело? — Давай чай заварю? — Снова она уловила отрывок. Голова разрывалась от боли. — Мне это обычно помогает, я не буду пока тебя тревожить. Акане не хотела думать, как же ему тяжело даётся она и это общение, попытки успокоить её, ставшую чужой, забытую им. Но заботился ведь о ней точно так же, как когда-то давно, когда жизнь казалась простой. Или до того, как она сама все усложнила? Тишина снова была невыносимо тяжёлой. Такеши суетился, и все ради того, чтобы она успокоилась, и рука, тянувшаяся к поясу, переместилась на колено. Все выглядело точно так же, как много лет назад. Только тогда здесь была и Минако. И на следующий день Акане свалилась в постель, больная до невозможности. Она любила рисковать, и бросилась, спасая щенка, опять в ледяную воду. Она дрожала точно так же. — Ты помнишь? — Она не знала, почему спросила именно это. Голос становился спокойнее. — Ты так же хотел отпоить меня, когда я решила помочь тетеньке и спасла песика. А потом Юна меня лечила, — в тоне Акане давно не было ничего веселого. Она хотела бы, чтобы это было глупой весёлой историей. — Ты никогда себя не жалела. И, если решишь пойти домой сейчас, снова заболеешь, — ей нравилось, когда Такеши звучал так же, как она, отчитывая его за глупость и рассеянность, но одновременно с тем что-то внутри вскипало от раздражения, и признать, что это сочетание ей нравится… Нет. Она не могла. — Я не вижу твоего плаща, ты, что, так и пришла? — Да, так и пришла, — сложно было сказать, для чего же она шла, и она постаралась не говорить. — Важно было увидеть тебя. Команды номер три уже давно не существует, а я ещё вспоминаю нашу дружбу. Прости. Раз ты решил все так, я не должна была. Она ждала, что он выгонит её, хотя мог сделать это множество раз до этого, у него было столько времени, и он все ещё пытался поговорить с ней, будто бы все было так же, как и раньше, или… Она тоже хотела, чтобы это и правда было так. Эта глупая дружба и наивная любовь. Но это уже не выйдет вернуть. — У меня чувство, что я забыл нечто важное, — у Такеши было невыносимо мрачное лицо, и она понимала, что, как и он, она тоже не знает, что же делать. Акане должна была сказать хотя бы что-то, но лишь смотрела. — Скорее, мы просто надолго потеряли друг друга из вида, и сейчас даже просто поговорить для нас сложно. Это не то, как заканчивается детская дружба? — Ты пришла, чтобы сказать то же самое, что и я в нашу последнюю встречу? — Такеши опустил голову. Вина. Акане не хотела бы видеть этого, и не хотела бы говорить, но надеялась, что это наконец разрешит все. Он так искренне переживал за нее, что она достала из своего арсенала самые болезненные слова, чтобы ранить, но причинять физической боли. — Теперь понимаю, что чувствовала ты. Хотя понимал и тогда, но хотел как лучше. Мне стоило… — Но ни ты, ни я не сделали вовремя того, чего должны были, да? — Грустно усмехнулась Акане. Она чувствовала себя злодеем из древних романов, потому что ощущала, что сейчас её не должна подвести скорость, и она вытащит заготовленный кунай, вспорет своей старой любви горло и, может быть, почувствует себя свободной. Может быть, освободится от переживаний и мыслей. Она чувствовала себя готовой сделать это, хотя чувствовала до того надежду на разговор. И, если не убьёт Такеши сейчас, это будет молчаливой клятвой защищать его до самого конца жизни. — Тогда я должен сделать это сейчас. Хотя есть вещи, которые я сразу не вспомню, я все ещё волнуюсь за тебя, не только сейчас. Пытался зайти к тебе с тем же разговором пару дней назад. Только тебя дома не было. — Вот как, — Акане вздохнула, — я была на миссии, правда, не уверена, как давно вернулась, но двое с лишним суток не было, если не больше, видимо, в этот момент пришёл. — Хорошо, что у тебя жизнь идёт так же, как и раньше. Ты вроде и любила бывать на миссиях далеко от деревни. Куда послали в этот раз? Судя по всему, далековато? — Я сказала бы, если бы это не было тайной миссией, — если она вообще хотя бы когда-то могла сказать ему, чем занималась на миссиях, и в глазах Такеши был немой вопрос в ответ на тоску в глазах. — Прости тогда. — И ты. За то, что у меня теперь есть секреты от тебя. За то, что не пришла раньше. С последней встречи год почти прошёл, если только я верно помню. — Разве не больше? Если год с лишним назад меня в полицию принимали, а это было перед этим, разве нет? — Акане боялась того, куда заходит этот разговор. И странным образом её пугало то, что он помнил последней не ту встречу, что и она. С тем разговором, что был в прошлый раз, она хотела понять это не так. Это и делало все проще, и до невозможности усложняло. Лучше было, чтобы он совсем вычеркнул её из памяти, как хотела сделать. Чем ближе тема подходила к тому, что произошло тогда, тем больше, понимала Акане, к ней будет вопросов. Она была единственной из них двоих, кто ещё помнил все о той их встрече. Или, как минимум, помнил хотя бы что-то. — Когда ты спросил про шрамы у меня на руках, я так удивилась не из-за того, что ты вообще обратил внимание на них, — это или сделает все ещё сложнее, или наконец разрешит все, и Акане надеялась, что это будет последней их встречей и последним разговором, так что ей было все равно. Она упустила момент, чтобы убить его, и вся решимость, на самом деле давно куда-то исчезла. Или этот разговор все решит и вернёт хотя бы немного той лёгкости, что была между ними, — а, потому что, — она продолжила после большой паузы, уже замечая, как лицо Такеши менялось, когда речь наконец близилась к раскрытию всего, — те, на правой руке. Их ты мне и оставил. Такая тишина пугала обоих. Как неделю с лишним назад в раменной, или это было даже хуже, и эта тяжесть должна была усугубить все. Акане готова была довести разговор до конца, а потом упасть с головой в пучину работы. Пусть её завалят миссиями, желательно самыми опасными, длительными, подальше от деревни, и пусть она умрёт от вражеского куная где-то, где её не узнают и не вспомнят, умрёт себе, одна из десятков, кто ляжет на благо деревни. Это не даст ей забыть, но этот разговор не будет глодать её изнутри, не будет терзать, и это будет проще, будет спокойнее. Может, так Такеши станет для неё просто мальчиком из её детства, которого когда-то хотела обойти и смогла, а теперь, как более сильная, должна защищать? — Прости, — он опустил взгляд на её руки. — Не хотел причинить тебе столько боли, — но он не видел этих фуинов на её руках, и, может быть, к лучшему, чтобы не думал о том, что наверняка заживляла раны она специально так, чтобы теперь их контуры ясно выделялись рубцами на коже. Если бы он подумал об этом, его бы скрутило от попытки представить эту боль, и чего-то ещё, неописуемого словами. — Не нужно извиняться. Это не было твоей виной. Я попросила сама, к тому же даже не знаю, правда ли это сделал ты, — он бросил на Акане вопросительный взгляд, все ещё полный сочувствия и горечи, и она продолжила. — Ты позаботился, бросил меня в гендзюцу, знал, что не буду сопротивляться. Не помню, сколько из-за тебя проспала, но боли в руке, пока ты меня резал… Не помню совсем. Чайник на плите уже давно кипел, ночь была уже явственной, близилась к своей середине, когда тьма пойдёт на спад. Такеши был напротив, у стены, растерянно смотрел перед собой, но был жив. Акане чувствовала облегчение. — Я помню совсем мало из этого дня, как если бы у меня вырвали память об этом с корнем. Если бы я знал, почему, но… — он подошёл, милый, тёплый, домашний, немного потерянный в себе из-за того, как разворошенно он чувствовал свою память. Он наконец сел рядом с Акане. — Но я не знаю, и важно ли это? Хотя, если это выглядит так, что я насильно был вынужден забыть? И не знаю, хочу ли вспоминать. Акане говорила это, не понимая, что не хотела уходить. Как она скучала по нему, по его голосу, по этому румянцу на щеках, по его рукам, и, хоть он так и не коснулся её… Такеши совсем игнорировал дистанцию, которая до того была построена между ними. — Ты один? — Он отрицательно качнул головой. — И что скажут, что я пришла? Мне кажется, я должна была спросить это раньше. — Отец спит у себя. Мама как минимум до завтра будет на работе. Она ничего толком не говорила, но послали с секретной миссией в отдел допросов, без неё опять никак. В этот раз миссия и правда была не такой простой, как это обычно казалось. Цель оказалась настолько тяжёлой? Обычно отдел допросов не связывался с полицией, и, раз в этот раз дошло до вызова такого гения в гендзюцу, и её вызвали так надолго… Все было невероятно ужасно. — И ты спокойно говоришь мне секретную информацию? Если бы я располагала чем-то подобным, последнее, что сделала бы — рассказала, — Акане поняла, что сказала что-то не то, когда Такеши расстроенно вздохнул, поднялся, наконец выключил чайник, из которого уже выкипела вода, и стоял, не поворачиваясь к ней лицом. — В моей жизни нет ничего настолько особенного, что мне пришлось бы держать в секрете, — она врала, зная, что все, сказанное до того, и так было многим для него, для неё и одной ночи, чтобы пустить ближе, не хватит. У неё были вещи, которые не знал о ней отец, вещи, которые она сама для себя отказывалась признавать. — Как и в моей. Минако не живёт с нами, так что я объединил наши комнаты. У меня нет никаких серьёзных новостей, кроме этого. Теперь у меня есть небольшой балкон. Ты же не была в её комнате раньше? Она и правда не бывала раньше, только в комнате самого Такеши, и она на контрасте с её собственной нынешней комнатой выглядела совсем уж заваленной разным барахлом. В углу были свалены свитки, часть была не сложена, а просто валялась развернутой, рядом стояли ящики с вещами. На стенах висело множество всего, в основном, хоть и были фото, но те, которые вряд ли появились бы на полке у Акане: некоторые она помнила, детские из академии с ними двумя, перемотанными с ног до головы бинтами, обклеенные пластырем, было фото, которое она сама куда-то потеряла, где они были вчетвером, их командой. Гордый Такеши, обнимающий Минако, потом ещё одно похожее фото, где изменился разве что возраст и длина волос. После — фото уже с сослуживцами в полиции. Взгляд цеплялся за фото, которое одно не было покрыто слоем пыли. Такое же, что все это время было у неё, в рамке она сегодня разбила. Когда Такеши обернулся, все это время ожидая на балконе, она стояла, взяв фото в руки и всматриваясь. Она не помнила, правда ли была такой, какая она была на этом фото. Оно было последним их совместным, значит, все это время Такеши, если и думал о ней, если и переживал за неё, то вспоминая ту девочку? Руки снова начинали дрожать. — Что случилось? Тебе точно стоило выпить чая, отдохнуть, ох, — так и не дождавшись, Такеши все же подошёл к ней, положив свою руку на её, и так фото в рамке хотя бы дрожало не так страшно. — Я часто вспоминаю то время, — добавил он, поняв, что за фото так её заинтересовало. — Жаль, что все так изменилось, — Акане задушенно всхлипнула, и это было контрастом с тем, как солнечно она улыбалась тогда — когда сейчас не могла ни улыбнуться, ни сорваться на слезы. — Я стала такой… Такеши не говорил ничего, но взял фото из её снова начавших судорожно трястись рук, и свободной рукой прижал к себе. Если ему помогало её тепло, то это, должно быть, спасло и её бы? Она чувствовала, что он хочет что-то сказать, но боялась это услышать. Если это и правда то, о чем она думала, она уже не знала, считать себя счастливой или же это станет первым шагом к её разрушению. Она боялась позволить себе это. — Ты нравилась мне тогда, — в умиртворяющих объятиях Такеши она дрогнула, не то испуганно, не то удивлённо. Акане знала, отчего-то чувствовала давно, или проецировала свои ощущения на него, а потом удивлялась, отчего же эти её чувства несут лишь боль, — и это не изменилось. Если ты и изменилась, ты стала лишь лучше. Красота, сила… Я завидовал твоей силе раньше, и, думаю, завидовал бы сейчас, если бы видел её. Всегда был слабее. Но меня тянуло к тебе. — Мы были равны все то время, когда были командой, — Акане ответила сухо, и, чем дальше, тем сложнее давалось ей откровение, которых и без того было слишком много. Поставит последние точки над и. — Я смотрела на тебя ещё со времен академии, когда ты все же был на голову сильнее меня. В том плане, ты нравился мне. Это после стало соперничеством, но теперь я знаю, что могу тебя победить, но, знаешь, я готова на многое, чтобы тебе вряд ли пришлось снова драться в полную силу. Чтобы ты был в безопасности, — она хотела бы сказать больше, но и без того понимала, что говорит много. Такеши смотрел с непониманием, и просто молчаливо ждал пояснения, и Акане, пытаясь собрать мысли в голове и высказать, морально готовилась, глубоко вдыхая и пытаясь успокоиться. — Я о том, что твои чувства взаимны. По сути, я была здесь только ради того, чтобы сказать это.