Цветок в зеркале, луна на воде

Акане шла домой, чувствуя себя совершенно странно. Это было не из-за слабости во всем теле, которая раньше не была так заметна, чтобы обратить внимание, а из-за совсем других вещей. Она шла в его одежде, накинутой сверху, и он всю дорогу шёл рядом. Этот милый заботливый жест казался совсем другим после того, как они поговорили, и каждую минуту, пока они были рядом, ей хотелось краснеть до самых ушей, как делал он, смеяться от радости, вспомнив, наконец, каково это. Пока Акане шла домой, она чувствовала себя любимой, чувствовала, что все, что сделала и успеет сделать в своей короткой отведенной жизни было не зря, пока Такеши рядом, и так трепетно заботится о ней. Она была рада, что он отказался входить внутрь: резкое осознание того бардака, который творился в её комнате после той бури эмоций заставило её притворяться, что расстроена, когда он заявил, что ему нужно идти и работа не ждёт. Акане снова хотела сорваться на слезы, понимая, что это ничего, кроме головной боли не даст, не даст облегчения, когда вернулась в комнату и увидела их фото в каплях крови. Фото из его комнаты всплыло перед глазами. То фото, что осталось у неё, было грязным, её глаза на нем казались такими же тусклыми и темными, какими стали сейчас. Только Акане знала, что не всегда была такой. Стала ли смерть матери началом падения в эту тьму, начало войны или что-то ещё? Или это было ее собственное желание? Акане собирала осколки, думая, что, знай Такеши обо всем, что она делала или собирается сделать, он никогда бы не признался ей в чувствах. Он бежал бы так далеко, как могли унести его ноги, и она не стала бы догонять, даже если это значило бы потерять связь с ним навсегда. Она думала, что даже так, все равно, положила бы себя на алтарь мира над его головой. Если бы все её убийства, все её грехи были бы непростительно жестоки для него, Акане все равно сделала бы то, что считала сделать для себя обязательством и данной клятвой и растворилась бы, подобно иллюзии. Если даже её сломанной душе никогда не получить его прощения и не закрыть вины. Любил ли он ту Акане, которая улыбалась на фото, с милыми хвостами, серьгами с недоработанными фуинами на них, которая может сидеть перед ним почти раздетой, с эластичным бинтом на груди? Знал ли он хоть что-то о той Акане, какой она стала сейчас? Хотел ли он это узнавать? Она говорила, что он может никогда не узнать её тайны, но и не знала, была ли ему нужда их узнавать. Это уже не могло остаться просто дружбой двух детей, это не могло остаться детской влюблённостью. Это должно было остаться в прошлом, но, вместо того, чтобы убить Такеши, она сказала о своей любви. Ничего изменить теперь бы не вышло, но то, как он шёл рядом, улыбаясь, в полицейской форме, стараясь выглядеть достаточно похожим на того, кто сможет её защитить. Думая о том, что Такеши совсем не изменился, что он все ещё смотрит на неё этим полным тепла взглядом (черт бы побрал всех тех, кто считает его чёрные глаза лишенными искренних чувств), Акане не жалела ни секунды о том, что сказала ему и о том, что так и не сделала. Она была нужной ему, и она чувствовала это, и она думала, что, возможно, когда-то тот ясный взгляд, какой помнит у себя прежней, когда-то вернётся. Не должна была Акане надеяться, не должно было трепетать её сердце, когда Такеши вновь всплывал в её голове, но не могла сдержаться. Она должна умереть, чтобы он мирно жил дальше, но не надеяться быть когда-то с ним. Да и не стоило ей держать в сердце такую привязанность, она губительна. Но Акане чувствовала, что иначе не хочет. Что ей было тепло оттого, что вся их недосказанность наконец была решена, и того, что он был так мягок с ней. Словно раньше. Она и раньше старалась сбежать из его дома до того, как её присутствие заметит его отец, и в этот раз они постарались уйти до того, как он проснулся (Акане знала, что он сказал бы им, как долго бы отчитывал Такеши тяжёлым голосом, хотя ей бы сказал бежать из дома, и чтобы вновь её не видел). Это тоже почти не изменилось с их юности, и в этом почему-то Акане было так хорошо, почувствовать себя тем подростком, каким она была когда-то, со сбитыми до крови костяшками пальцев, битая и счастливая после тренировки с Такеши, растрепанная и бегущая домой так незаметно и быстро, как она только могла, лишь бы не получить нагоняй от его отца. Знала же, что он против был, когда их с Такеши общение стало дружбой, и приходила все равно. Она думала когда-то, что сможет вернуть это, если только отдаст все, что имеет, но наконец этот день пришёл, и в теле была такая лёгкость, какой не было… Акане не помнила, как же именно долго, но это казалось вечностью. И эта вечность оказалась тем временем, которое можно было потерпеть ради того, что, она надеялась в итоге получить. День был солнечным для ранней весны, невероятно тёплым, и ветер так ласково трепал коротко обрезанные волосы. Возможно, стоило снова отрастить длинные? Максимально непрактично, удлинняет принятие душа, опасно в бою, когда враг сможет схватить её за отросшую прядь… Но Акане помнила и то, как Такеши перебирал её волосы, когда они почти касались её поясницы, играл с длинными хвостами и, когда она сама обрезала свои, сам стал носить хвост. И, не верилось ей, что перебирать её жёсткие пряди было таким же удовольствием, что для неё была возня с дорогим шелком его волос, случившаяся так давно и, казалось, была плодом её фантазии. Акане не чувствовала боли, то ощущение в раненом плече почти испарилось, иногда отзываясь, но это казалось лишь чем-то надуманным М незначительным. Кожа вокруг раны, которая не была заметна уже, не выглядела припухшей и розоватой. Может, это и было тем, что она сама надумала? Мир оказался ярче, чем за все прошедшие недели, месяцы… Прошёл год или больше, когда она перестала обращать на это внимание? На людей, которые, как и всегда были заняты своими делами. Было довольно раннее утро, деревня только начинала свою жизнь, на углу торговка развешивала свой товар, дети шли в академию, сонные и лениво переставляющие ноги. Соседка уже вышла на улицу и снимала белье. Скоро должна открыться чайная, и она сможет поймать там Такеши, отлынивающего от работы в компании сослуживцев — как минимум, она замечала, как он сидел там раньше. Акане готова была на все ради того, чтобы жизнь была такой же, какой и сейчас. Она гуляла, зная точно, что должна быть свободна, не так долго, как, наверное, даже нуждадась. У неё должен быть выходной, и, по идее, завтра, если не произойдёт ничего срочного, тоже, но мозг, не понимая, что Акане впервые за уйму времени просто гуляет, тянул её на базу. Возможно, ей даже стоило пойти в ту сторону, как минимум, из-за того, чтобы пойти в госпиталь и наконец показать раненую руку, что и сделала бы, будь с ней проблемы до сих пор — их не было, и даже прокушенная вчера губа болела и того больше. Только волнение не покидало её, появившееся слишком поздно, чтобы сейчас она успела что-то сделать и исправить. Ноги вели Акане именно в ту сторону, она и забыла, как часто бывала где-то ещё. Она постаралась миновать те места, связанные с работой, от одной мысли ей схотелось отмахнуться. Хотелось всей грудью чувствовать лёгкость от свободы, этот трепет перед будущим днем. Походить по рынку в то время, когда на нем чаще встречаешь гражданских. Когда-то Акане и правда могла встать раньше просто для того, чтобы погулять, а потом прийти на место сбора команды, почти не опоздав, и слушать нотации Дайки. Или гулять до самой ночи, а потом объяснять сестре, что все в порядке и не стоило переживать. Теперь не было никого, кто выговаривал бы за опоздание, кто волновался бы, и каждый свой выходной Акане могла бы проводить, бессмысленно гуляя, но теперь это не было ей нужно. Фактически, это был первый раз за год, когда Акане вышла из дома, не имея для этого ни единой цели. И, как бы это ни давало свободу, это с тем и давило, заставляя иногда вспоминать, что стоило бы купить, или куда нужно было зайти. Она совсем разучилась делать что-то без особой цели. Мог ли это делать Такеши? Она была уверена, что мог, и, наконец оказавшись хотя бы ненадолго свободной от тяжёлых мыслей, Акане вдруг лавиной осознавала впервые, что вчера, наконец сказав о чувствах, она и не была до конца честна. Если она и правда думала о защите его жизни даже больше, чем о деревне, чем о себе (она и не помнила, чтобы серьёзно заботилась о своих нуждах кроме жизненно важных), тогда сказанные вчера слова о симпатии были ложью. Было ли это тогда той же любовью, из-за которой ее отец привёз домой пленницу из другой страны и сделал женой? Акане вернулась домой. Принесла в комнату отца скудный завтрак, умыла лицо, понимая, что разбитое зеркало было последним и она не увидит свое лицо. Это удручало, но давало надежду, что, не видя своих потухших глаз, она снова не сорвется туда, где была и откуда смогла выбраться, спасенная лишь улыбкой Такеши. Она, не видя своего лица, могла верить в ту собственную ложь, что она и правда сможет быть той же, какой была в далёком детстве, снова. Что эти бесконечные месяцы падения во тьму выйдет перечеркнуть его улыбкой, что тепло, идущее от Такеши, снова разжигает огонь в потухших глазах. Акане была рада не видеть себя нынешнюю, у неё остались лишь старые фото, совсем детские — то время, которое она никогда не вернёт. Она надеялась в самой глубине души, до какой сама не смогла бы достучаться, что сможет стать хотя бы призрачно похожей на тогдашнюю девочку с глупыми хвостами. Она пошла за продуктами только днем. И, если для Такеши та прогулка на рынок с сестрой была просто развлечением, то для Акане это таковым быть перестало. Когда-то такой стороной быта занималась мать, став постарше, это стала делать и Юна, а её саму… Не то, чтобы не допускали до домашних дел, скорее, Акане не хватало времени, чтобы уделять его дому. Даже сейчас удивительно было наличие выходных, ведь до того время было более тяжёлое, из-за серьёзных угроз на границе отдыха её отряду, да и не только ему, видимо, и не давали. Акане помнила только, что либо мчалась с миссией сама или с кем-то еще к границам страны Огня, либо сидела на базе, вооруженная до самых зубов и готовая в любой момент сорваться в качестве подкрепления по первой команде. Так, помнила она, она и познакомилась с Маи. Они провели почти сутки в боевой готовности, и просто в какой-то момент одной из них наскучило точить оружие и проверять снаряжение в гробовой тишине. Подругами так и не стали — слишком уж охочая до чужого внимания, самолюбивая даже Маи вызывала у Акане отторжение. Не как хороший боец, скорее, как человек, они же вроде и были детьми одного поколения, но та разница слишком цепляла. Точно сказать она не могла, но чувствовала, что раз на границе постоянно приходится решать сложные вопросы, постоянно в избытке опасные и секретные миссии, какие и не поручить никому, кроме АНБУ, мирное время — это ненадолго. Можно было такое положение списать на тень прошедшей войны, вот только места были другие, их посылали в другие страны, много совсем новых людей, цели были совсем незнакомыми. Акане готова была ставить деньги, большие, весь свой гонорар за последнюю миссию, что до того, как происходящее перестанет быть секретом и страны объявят войну, осталось всего лишь около года-полутора. Этого должно хватить, чтобы накал наконец достиг своего пика. Слишком мрачные мысли, и, когда она выбирала овощи, на неё смотрели косо, некоторые — с опаской. Может, дело было в ещё более потемневшем, чем обычно, недобром взгляде. Акане, если бы видела себя сейчас, поняла бы, что все её попытки поверить в возможность вернуться в детство — это просто мечты, манящие, но и иллюзорные, как отражение цветка в зеркале. Акане думала, что ей пора отпустить детство, и здравый смысл шептал, что, не будет она нужна Такеши со всем тем, какой наложен на неё отпечаток всеми стараниями и страданиями, на какие согласилась ради него — это будет неважно. И смысла не должно было быть в том, что она так смотрела на прошлое, сожалея об утраченном. Он ведь сказал, что она стала красивой? Это был не сон? Той девочки из их общего прошлого не было больше, Акане не знала, это она убила её сама, или это сделало время, сделали миссии, убийства и тьма, от которой не вышло бы скрыться, ведь она всегда была внутри. Но вместо неё была та она, какой она стала. Столько времени ушло для неё, чтобы понять. Хотя бы попытаться принять то, какой стала. Как она думала он смог бы принять её, если она сама глушила мысли, забывая себя на миссиях, пытаясь сбежать от осознания, которое всегда шло по пятам? — Сколько знаю тебя, а только в первый раз встречаю на улице, — со спины окликнули, и, пока Акане не обернулась, она не понимала, кто это её звал. Не так много у неё было подруг или хотя бы знакомых, чтобы строить предположения вообще. Она не привыкла видеть капитана Юкари не в униформе, без маски, с волосами, небрежно собранными в хвост. Сколько бы, Акане думала, она не смогла бы воспринимать её иначе, как привыкла уже, не смогла бы увидеть в её неотесанных, грубовато высеченных чертах, в ещё не оформившемся до конца теле — подростка, каким капитан была все же, сколь опытной ни была. — Я и не выхожу на улицу слишком часто, так что ничего удивительного, если вы не видели меня здесь раньше, — она кивнула в знак приветствия, по правде и не зная, что ей делать и как говорить. Разговор в её глазах шёл как-то тяжело и неловко, и не было будто того разговора, когда капитан раскрыла Акане душу. Сама она, кажется, не готова была раскрыться до конца, и неважно, кому. — Мы похожи в этом, я тоже не так часто выхожу куда-то, — возможно, и со стороны капитана все это общение шло с трудом. Акане думала на секунду сейчас, что, возможно, не стоило Юкари открываться перед ней, надеясь получить взаимное откровение и дружбу. Никакая симпатия как к человеку и как к шиноби не смогла бы исправить внутреннюю неловкость при общении. Возможно, старые порядки, царившие в отряде, и были для Акане самым лучшим вариантом, и именно потому сама Юкари установила эти негласные правила, что самой ей тоже было лишь лучше от этого? — Возможно, и мне, и вам не хватает человека, с которым можно было бы выйти на улицу без веского повода, — и они, наверное, думали о разном. Разных людях и разной любви к ним, но этого пока хватало, чтобы, наверное, друг друга понять. — Сколько бы раз не отклоняли моё заявление на опеку сестры, я буду продолжать подавать его, — Акане, не зная такого же чувства, все равно чувствовала, что понимает. — Возможно, что это и есть та связь, которую невозможно разорвать. — Думаю, когда-то вам позволят быть с ней, — вздохнула Акане. Вряд ли она сама была уверена в этом: хоть Хокаге и был в целом благосклонен к своим личным отрядам АНБУ, он все ещё понимал опасность их миссий. Это никогда не было гуманно, но, в любом случае, шло на пользу — в голове всплыл образ ребёнка, каким она представляла Мики, которой пытаются объяснить, что случилось с сестрой, возвращают обратно в приют её, захлебывающуюся слезами. Это и правда было бы ещё более бесчеловечно. — Я много думаю об этом. Даже если нам не дадут этого в этой жизни, когда-то, спустя годы, когда уже не будет скрытых деревень, Каге, пропадёт необходимость в отрядах АНБУ, а, может, и шиноби не будет больше… Ты считаешь меня наивной с такими детскими мечтами? — Нет, — кивнула Акане. Она и сама мечтала о том, чтобы уметь мечтать точно так же, и фантазия Юкари о времени, когда все и правда будет мирно и не будет необходимости в вечных войнах… Это было похоже на детство. Это было тоской по утерянному. — Я и сама в этом считаю себя наивной. Но я верю, что будет это время, и когда оно придёт, мы с Мики снова родимся и будем сестрами. — Хотела бы я снова родиться в таком мире, если когда-то он и правда наступит, — для Акане и не было смысла быть в нем одной, если, думала она, в нем никогда не родился бы Такеши — из рая, где её жизнь наконец была бы достаточно долгой, чтобы взять её, вывернуть наизнанку снова, как и в этой жизни, и без остатка ему подарить… Жизнь стала бы адом, где не было бы никого, кто закрыл бы пустоту в темноте её души. — Значит, мы снова родимся. Я была бы не против, если бы мы встретились тогда. Мне кажется, что это то, что я должна была прояснить. Я не хотела близких отношений в отряде только из-за того, что… Ты ведь тоже прекрасно понимаешь, что мы умрем. Не хотела привязываться, а когда ты не знаешь имени, ты не можешь привязаться к человеку. Ты не побоишься его потерять. Спокойно пожертвуешь им. Это может быть так же жестоко, как запрет… — Юкари остановилась, чтобы тяжело выдохнуть, и Акане снова, как в прошлый раз, стало до жуткого неудобно, как оно и бывало, когда открывают душу. -…запрет опекунства над сестрой. — Но так проще, — Акане закончила вместо неё. Так ведь и правда не было ни тоски, ни жалости, только работа и ничего, кроме работы. — Это значит, что вы жалеете о том, что решили изменить это в общении со мной, капитан? — Иногда должно быть сложно, чтобы потом не жалеть о том, что не успел. Чем жизнь короче, тем меньше шансов исправить ошибки, а у нас с тобой… Ох. Зови по имени, кстати. Мы, в конце концов, не на миссии. Не люблю выносить работу за пределы базы. — Всё ещё сомневаюсь, что могу называть вас, тебя так. Все же, я не в том статусе. — Можешь попробовать считать нас подругами? Хотела бы я, чтобы это было так. У меня не было подруг в отряде и не было их в приюте. Возможно, эта моя попытка не изменит ничего. — Всё, что у меня есть и все, что осталось — отец и Такеши, тот парень. Единственная подруга… Я не видела её давно и я даже рада, что у меня не было никого, кроме нее. Почти никого из тех, кем я дорожила, их больше нет. Они замолчали надолго. Акане думала, что Юкари знала об этом, хотя сама она не рассказывала. Был ли тот разговор, о том, сложнее ли не иметь ничего или же потерять, имея, лишь в её голове? Тогда, в раздевалке, кажется, Акане так и не сказала ничего о себе. Юкари стояла, мрачная, как небо перед грозой, не зная, как и какие слова подобрать, и нужны ли они были для Акане. В конце концов, для них обеих так непривычно было вести разговоры о личном. Одной никогда и не приходилось открываться перед другими, а вторая давно избегала разговоров о том, что лежит на душе. — Прости, — Юкари наконец прервала тишину, — я не должна была говорить об этом. — Ты не знала обо мне ничего, кроме позывного и того, что написано в личном деле, — Акане отмахнулась и попыталась криво улыбнуться. Вышло даже хуже, чем при прошлой попытке. Но не было сожаления о сказанном. Может, это стоило того? Для неё, и правда потерявшей все и практически забытой детскими приятелями, не знающей, жива ли ещё единственная близкая подруга, этот разговор был спасительным. Отчего-то она не чувствовала себя одной. Весна уже подходила к своему началу: небо было до невозможности ясным, последний снег прошёл так давно и скоро, кажется, совсем исчезла бы необходимость в тёплой одежде. Цвела слива, одинокая в том районе, где они были с Юкари. Они, не идя никуда конкретно, были совсем недалеко от здания полиции. Совсем недалеко были ворота квартала Учиха, а за поворотом до ужаса знакомая Акане чайная. Хозяйка уже давно состарилась и отдала заведение в хозяйство дочери. Тёплый запах чая и сладостей манил, и и на заре весны это и правда было каким-то счастьем, оказаться рядом. Близость чайной к работе и родному дому всегда манила и Такеши. Акане помнила, как прибегала туда и, буквально не давая доесть моти, хватала его и волочила, когда он снова опаздывал Она не сомневалась, что увидит среди посетителей знакомый силуэт и сегодня. Эту расслабленную фигуру она узнала бы всегда, он сидел, и напротив сидела женщина. Акане не знала, что это было, но это кипело в ней. Ревность? — О, и правда, — Юкари поймала взгляд, и её осенило, — Давай чая попьем? Акане уже вошла внутрь, и Юкари вслед за ней, молодая хозяйка ласково поприветствовала вошедших.