Цветок в зеркале, луна на воде

Времени на отдых Акане никто не давал. Она понимала, что его и не должно было быть с тем, что всю ночь провела у Такеши. Тело дрожало так же, как и несколько дней назад, когда она едва не убила его. Хотелось быть благодарной себе за дрогнувшую тогда руку. За то, что тепло чужой улыбки стало сильнее её решимости. Дрожь в теле и правда была лишь от усталости? Акане хотела знать, но не знала. Не хватало сейчас заглушить эту дрожь энергетической пилюлей, унять, сделать вид, что этой дрожи нет. Выспаться — такая роскошь была не всегда. Приготовила завтрак для отца и себя, скупой и привычный. Снова давилась рисом — послевоенные земли не слишком богаты на что-то иное. Поправила, смотря в искаженное отражение, верхнюю блузу. Пожалела, что своими руками разбила единственное зеркало в доме, что осталось. Силы после завтрака так и не вернулись. Непривычно. Они не вернулись и по дороге на базу, и в раздевалке она была мрачнее ночи. Правда, и дела до того не было, все были столь же тихими и бессловными, как минимум, в присутствии капитана. Одного взгляда хватало ей, чтобы все замолчали. Ежихе, разве что, всегда было отчасти плевать. Вертелась, натягивая перчатку у шкафчика Воробья — она раздраженно шипела в ответ, умоляя заткнуться. Акане сама была бы не против такого. — Да отвечаю, — доносился женский визглявый голос, за остальным шумом слышались обрывки фраз, — ну, а что же ещё? Да дерево у неё, иначе чего так шифроваться? Косарь ставлю, да не, — Ежиха бросила краткий взгляд в сторону них с капитаном, а потом фыркнула, — а лучше два! По рукам? — Да отъебись ты уже, не по рукам, — Воробей со всей силы ударила собеседницу по руке, — всех уже заебала, овца ты, а не ёж. Иногда Акане завидовала неудержной грубости Воробья, когда сама привыкла тихо молчаливо шипеть на подобную болтовню Ежихи. Та, как правило, бесилась от подобного отношения ещё больше, фыркала что-то едкое в адрес Акане или затыкала свой рот. Стоило переодеться, и Акане сразу исчезла из раздевалки. Последнее время даже факт присутствия капитана, хмуро оценивающей ситуацию, не был для некоторых веской причиной закрыть варежку и приберечь свою болтовню для более уместной ситуации. Где-то в забытой богами забегаловке, где трезвых людей отродясь не водилось, это было бы куда более уместно. Акане надеялась, что на сегодняшнюю миссию их хотя бы не отправят вместе. Иначе, одной, даже безобидной неосторожной фразы Ежихи хватило бы, чтобы миссия переросла в потасовку. Она думала, что их странные отношения с Такеши сейчас смогут дать внутреннее спокойствие, но слабость во всем теле, видимо, из-за недосыпа, не давала спокойно вздохнуть. Она легла поперёк груди, словно обманчиво ласковая кошка, тем временем вонзая в кожу свои когти так, что и не вырвать. То, что после вчерашней ночи у неё остались вопросы к Такеши, ситуацию лишь усугубляло. Кто та женщина, которая была с ним в чайной? Ночью он был только с ней, с Акане. Но это могло успокоить и увести мысли с верной тропы лишь прошлой ночью. С той встречей, которая стала последней для них на целый год, она тоже не понимала многого, хотя и догадывалась. Выходило, вчера она пришла лишь дать ему ответы? Попробовать ухватиться за мнимое спокойствие на душе? Так или иначе, хоть чувства в груди увели ярко, будто бы в беззаботном детстве, когда жизнь была намного проще, взрослая жизнь не давала полной грудью вдохнуть этой любви. Чувство так и не оставляло, будто времени оставалось мало, чтобы насладиться всем, что отведено им жизнью. Будто успеют отхватить от уготованного лишь маленький кусочек, будут упиваться им, и, когда жизнь наконец покажется такой же светлой и понятной, как годы назад, все оборвется. Не то, чтобы Акане хотела надеяться на это, но видела, что так этому и быть. Может, именно то, что она знала, что мирная жизнь ей уготована совсем ненадолго, злило её даже больше, чем та встреча в чайной, чем утренние разговоры в раздевалке, чем все эти вопросы, на которые она не получила ответ. То, что она, даже если это все изменится… В конце концов, времена становились все мрачнее. Все больше и больше Акане понимала, что чертовски устала. Жизнь вытягивала последние силы и, чем ощутимее, даже не в направленности миссий, а даже в самом воздухе, было понимание, что это начало… Когда-то она слышала мысль о том, что смерть — это лишь побег от ответственности и последствий. Она думала, что это более жестоко, чем просто побег, когда её смерть, и смерти остальных в отряде возвестят начало войны. Это витало в воздухе, хотя пока не говорили прямо. Все же, оставалось хотя бы немного времени, и некоторые ставили на пару лет нервных попыток оттянуть это. Никто из тех, кто прошёл вторую мировую, а таких в отряде было большинство, не ждал третью. В кабинете Хокаге, отчитываясь за вчерашнюю миссию, Акане понимала, насколько чертовски устала. Понимала, что после грядущей миссии придёт и нагло ляжет в объятия Такеши да так и уснет, не дав никакой силе их разделить. Даже если придёт его мать, не побоявшись двух миров в её глазах, из которых лишь единицы вышли живыми, решится и бросит вызов. Она устала и у неё совсем не осталось времени. Она думала о том, как ласково Такеши погладит её жёсткие спутанные волосы, вдыхая её тяжёлый запах, взглянет в тёмные глаза. Все, что хотелось — насладиться хотя бы немного его нежностью. После можно было хоть в самое жерло. Мышь пошёл с ними. В такое, почти мирное, время было всего два типа миссий. На первом приходилось высиживать в засаде где-то на границе, по очереди сменяя друг друга и лишь иногда из привычной тьмы укрытия замечать смену дня и ночи. Миссии второго типа редко занимали недели, но процент успешного завершения и число выживших делали их особенно нежеланными. Имена целого отряда высекут на мемориальной плите. Миссии второго типа никто не любил. В этот раз целью были особо опасные предатели. Спасти тех, кто ещё выжил, хотя бы одного из врагов оставить в живых для допроса. Странно, что послали так мало людей. Акане поняла, почему, когда увидела поле боя. Большую часть работы уже сделали и оставалось немногое. Мышь осматривал тела, хмуро и мрачно выискивая тех, кто ещё дышал, среди трупов. Акане увидела бы, как он ещё больше хмурится, пытаясь отвести взгляд, когда пытается срастить кости на руке ещё молодого мальчишки. Лечит, не глядя. Она увидела бы, но, на лету глотнув энергетическую пилюлю (сил все ещё не хватало) вступила в бой, который ещё не был завершён. Пацан, которого спасал Мышь, и правда был ребёнком совсем, с детским писклявым голоском. Хныкал под чужими руками и переживал за изорванную казенную форму. Для неё, правда, её голос заглушил плеск водяной стены и лязг металла. Бросаясь на нукенина, Акане думала о том, что с утра её раздражение так и не исчезло. Можно было выместить свою ярость сейчас, надеясь, что не убьёт прежде того, чем его сдадут отделу допросов. Руки почему-то все ещё дрожали, и уставшее лицо под маской должно было быть полным ярости. Никто не увидел бы все равно, но оно было просто уставшим, только глаза от злобы блестели. Капитан не церемонилась. Двоих недобитых она прикончила в пару быстрых ровных движения. Если не думать об убийстве, то это было даже красиво настолько, чтобы восхититься. Когда они пришли, оставалось всего трое. С обеих сторон. Мальчик плакал ещё, пытаясь не всхлипывать так громко. Двое, что сражались один-на-один, пытались перевести дух. Старший из двух или, хотя бы, тот, что покрупнее, зажимал рваную рану на животе голой левой рукой, правая выглядела так, что восстановить это разорванное в клочья и обугленнное мясо не смогла бы и великая Цунаде. Второй, пощуплее, хоть и выглядел отчасти лучше, харкал кровью. Верный знак скорого конца. Акане поморщилась, сожалея. Их редко посылали на подобное. Для Мыши это был и вовсе первый подобный случай. Налепить на руки врагу свои привычные печати, а потом уже остальное. Скорее всего, до глубокого вечера не увидятся с Мышью. Это отчего-то расстраивало Акане — пусть бой и был недолгим, сил у неё было на дне пиалы, и отчего-то она была уверена, что он даст ответ лучший, чем в госпитале. Оставленного в живых, ещё брыкающегося, оставалось отдать в руки правосудию и пыткам. Акане хотела бы вырубить его одним быстрым прицельным движением, но негодяй выглядел слишком истощенным, что неосторожное движение могло бы сделать его движение последним. Приходилось церемониться. Его, еле живого, сдали молодому парню из отдела, и эти двое скрылись в застенках. Дальнейшая судьба нукенина была известна — вытрясут все, что получится, да и убьют тем же ровным и привычным движением, каким убивает капитан. Уже не их юрисдикция, да и не хотелось быть причастными (все ещё мечталось наловчиться отнимать жизни одним простым движением, без лишней боли). Судьба молодого парня, который ещё по недостатку опыта слегка испуганно смотрел на них, тоже была ясна. Заматереет. Потеряет остатки своей детской психики. Научится мучить максимально болезненно. А потом светлые голубые глаза потемнеют и потеряют былую яркость, и Акане старалась не думать о том, что знает это по своему опыту. Она думала об этом, о том, как беднягу сломает жизнь, о том, как её неровное течение сломало их всех, незаметно для кого-то, но заметно для неё оно сломало и саму Акане. Когда-то небо было выше, а сейчас остались лишь воспоминания. Возможно, дело было в том, что было ещё самое начало весны, когда ещё отцветала свой короткий срок слива и ещё не были готовы раскрыться во всей красе лепестки сакуры, но солнца на небе будто и не было. Только воспоминания о нем да память об улыбке Такеши — и как он умудрился совсем не измениться с самого детства. На детском фото, что Акане хранила в фуине на руке, он улыбался точно так же, как вчерашней ночью. Она выкрала это фото, чтобы гладить истончившимися пальцами уголки его губ, но бумага не была и в половину такой же тёплой и мягкой, как его губы на самом деле. Скорее похоже на её собственные. Как же чертовски она устала. Энергетические пилюли не спасали. Или дело в скуке по его рукам и легкому дурманящему запаху сливового цвета? Капитан составляла отчёт, и на самом деле работа Акане была завершена давно. Слова как-то неохотно выползали из-под чужого пера. Или, может, это был такой день? Может быть, из-за того все были такими замученными? Может, поэтому Воробей не держала свою глупую ярость, а Ежиха — возмутительную глупость? — Обычно ты уходишь сразу, — констатировала капитан, оторвавшись от свитка. Один был заполнен, оставалось ещё полдесятка. — Я мешаю? — в ответ был отрицательный качок головой. — Жду одного человека. Капитан кивнула и занялась отчетами снова. После недавних разговоров её серьёзность и молчаливость выглядели непривычно. Возможно, не стоило давать ей раскрыться тогда? Подобные вещи лишь делают все сложнее. Время впустую терять не слишком хотелось. Акане не сразу заметила, что уже целую уйму времени начищает меч. В конце концов, она не слишком хотела думать о том, что делает и, стоит вернуть себе контроль над собой вместо привычных механических в движений, она вновь ощутила бы эту неприятную дрожь в ослабшем теле. Чем дольше это продолжалось, тем менее выходило думать, что причина кроется в стрессе и недосыпе. В отражении на глади клинка Акане видела свое лицо. Она помнила свое лицо пару недель назад. Она помнила то лицо, которое было у неё когда-то давно и которого больше нет. Но с идеального металла на неё не смотрело ни одно из них. Она выглядела так, будто в одночасье постарела на десяток лет. Глаза выглядели потерявшими блеск провалами. Акане не знала, не от страха ли дрожат её руки. Акане не знала, дрожат ли они от осознания, что Такеши видел её именно такой. Акане не знала ничего, она думала лишь о том, как же она устала. Думала, что вплоть до того, что готова была свалиться здесь, в раздевалке. Будто время действия пилюли уже истекло. — Только заметила, что этот ублюдок меня ранил. Выпишете новые перчатки? — Голос был такой же, как обычно, только слегка более хриплым. Если не думать о слабости, может, её не будет вовсе? — Ты могла сказать раньше? Потом, ладно? Я уже почти дописала, — капитан и правда оставила ещё несколько коротких фраз на свитке, а после отложила к остальным. Только дурак завидовал бы этой бумажной работе. Лишние проблемы, лишняя возня. Акане не нашла бы в себе силы, чтобы когда-то заниматься подобным. Она могла слушать чужие приказы, могла подчиняться, но брать на себя такую ответственность, работу, которая была намного больше неё самой. Мышь уже вернулся, и она заметила это лишь потому, что он возился где-то рядом. По запаху чужой крови — свою проливать ему, как медику, нельзя было. По мрачному лицу его было видно, что задавать вопросы — не лучший вариант. — Из троих я спас двоих, — он сказал сам, отчитываясь перед капитаном. Акане горько вздохнула, было тихо. Остальные не скоро вернутся с миссии. Эхо отозвалось от тесных стен. Она не знала, что ответить, пока он скидывал обмундирование, надеясь так избавиться от запаха. Мышь сегодня был нервным, хотя это не была первая его миссия. Но первая, на которой он не смог кого-то спасти. Акане почти не видела его без маски, и не видела его в штатском ни разу. Без привычной формы он выглядел неуместно для этих стен. Вот о чем она думала. Ему бы работать в госпитале, подальше от подобных миссий. Подальше от постоянных смертей. На мрачном лице юного щуплого мальчишки, едва ли сильно выше и крупнее самой Акане, был ужас. Когда-то этот мальчишка казался опытнее, сейчас само встало на места. Капитан уже уходила, ждала их. На улице жизнь текла привычным чередом. Это особенно напоминало о долге защищать то, чтобы и впредь жизнь шла тем же привычным чередом. Дети шли из академии, толкались. Когда-то они были там же? Хотелось бы вернуться в то время. — Ты же меня ждала? — Мышь начал разговор первым. Акане не заметила, что шла рядом. Забыла заговорить с ним, раньше такого не случалось. Раньше, думала, многого не случалось. — Ага. Слушай, Мышь. Ты мне как медик нужен, — наконец сказала то, что стоило начать ещё тогда, когда он с мрачным лицом переодевался. — В госпиталь идти не хочу, а ты, вроде как… Из своих, вроде того. — Что-то с руками? — Кажется, по виду он надеялся, что он неправ. Акане пожала плечами. — И у меня есть имя. Мы, в конце концов, не на миссии. Зеницу. — Да, — она кратко кивнула. С её стороны разговор слабо клеился. Не любила просить. Не привыкла общаться с кем-то вне миссий. Он сторонился её, держа достаточную дистанцию, чтобы это было некомфортно. Этот разговор, возможно, никогда не должен был происходить. Она даже не сразу поняла, что он представился. — Маэда Акане. Рада знакомству. Они молчали недолго, чтобы это сделало и без того неудобную ситуацию ещё более неудобной.га тёмном небе где-то вдали разгорался закат. Когда наступит лето, это должно быть красиво. Акане на секунду подумала, что хорошо будет когда-то пробыть с Такеши с заката и до самого рассвета, просто нежась в его руках. Пока они могут дотронуться до тьмы в её душе, пока они могут оттолкнуть её ненадолго. Это было эгоистично? Она не была уверена. — Давно пора было, наверное, — Зеницу вернул её в реальность. — В чем дело? Ты о чем-то хотела спросить. — Именно. Я устала, — он пожал плечами, давая понять, что не его дело. Она не могла отдохнуть, и это было всем, что волновало её. — Пилюли не спасает, еле продержалась миссию. Как будто силы не копятся. — Голова? Болит? — Показалось, что он заинтересован, пытается вникнуть. Акане все ещё шла за ним. Не слишком знакомый район. Она качнула головой, надеясь, что увидит. — Кружилась? — Только немного, но вчера ночью. Вроде, ничего серьёзного. Они шли куда-то, пока Зеницу пытался выпытать из Акане что-то, что хотя бы что-то прояснило ему касательно симптомов. Иногда сил что-то сказать не находилось и она либо кивала, либо пожимала плечами. — Мам, я дома, — белокурая женщина махнула ему. Акане скользнула за ним, едва разулась. — Как дела, солнце? — Зеницу уже ушёл и едва слышал мать, вряд ли звук доходил до него лучше, чем до Акане. — Твоя подружка? — Он раздраженно вздохнул. — Это по работе, мам! — Крикнул он. Наконец-то они были в его комнате. Напоминало старые времена. Лёгкий беспорядок в комнате, куча книг и свитков на столе. Какие-то вещи. В отличие от комнаты Такеши, желания убраться не появилось. Акане не знала, к лучшему ли это. Пока Зеницу спешно сгребал вещи сам, убирая по полкам, Акане стояла посередине комнаты. Неловко — лучшее описание всего вечера. Сказать, что не хотелось задерживаться с ним — не сказать ничего. — Ты же так и не сняла бинты, да? — он нервно тряхнул головой. Она ответила утвердительно. Дискомфорт от них ещё как-то возвращал её в реальность в самые тяжёлые моменты. — Хорошо, разденься. Попробую осмотреть. И сядь куда-нибудь, ага? Кровать как единственное место, где она могла сесть, жалобно скрипнула под весом тела. Рядом с собой Акане аккуратно сложила сначала верхнюю блузу, после сложила рядом нижнюю. Возможно, когда-то раньше это волновало бы её, хотя это точно был не первый раз, когда он видел её без одежды. Чего он не видел в общей раздевалке? Зеницу подошёл, его тёплая рука коснулась её тела. Немного щекотно от его рук. Раньше обычно не раздевал, вроде. Да и лечил её реже остальных, кажется. Оттого и смотрел, как старый рваный шрам ниже груди прячется под бинтом. Этот Акане помнила, этот ещё с войны — тот же бой, когда Такеши рассекло левую щеку. Странным было то, как после всего он из них двоих выглядел так, будто пострадал сильнее. Её шрамов никто не знал и не видел, когда его были на самом видном месте. Об этом она думала, пока Зеницу её осматривал. Помогало не думать о том, как от его касаний и прощупываний зудела кожа. На самом деле привычно, просто немного неприятно. У Зеницу были холодные руки. Это помогало справиться с поглощающей слабостью. Возможно, дело было в бессонной ночи, но Акане была уверена, что дело не в этом. — Тебя недавно ранили? — он оторвался, стараясь не глазеть на ее руки, сложенные на коленях. — Ты прекрасно знаешь, кто я и где работаю, — вздохнула Акане. Странный вопрос. Зеницу кивнул. В конце концов, это было причиной, почему проще было попросить его, а не идти в госпиталь. — Ладно. А странного ничего не было? Не замечала, чтобы до этой слабости что-то непривычное происходило? Почему-то Акане думала, что он уже знает ответ, по его озадаченному лицу было видно, что пытается подобрать слова. Ей было все равно, в какой жёсткой форме он скажет свой вердикт. — Ну, пару недель назад… Просто царапина, — она сама едва помнила подробности того дня, но в точности помнила хруст костей Такеши, помнила, как убила наёмников, которые посмели на него напасть. Остального не помнила. — Но заживала долго, как будто порезали глубже. Или я не заметила, и так и было. Болела не сильно, но долго, — и попыталась найти то место на левом плече, которое тогда было рассечено. — Вот, значит, как, — Зеницу снова вернулся со своими касаниями к телу. Акане потряхивало. Его рука, объятая зеленоватым свечением, медленно извлекла из тела Акане что-то чернеющее на его пальцах. — Наверное, неважно, — она не сразу обратила внимание на руку. — Стресс. Я и до этого уставала. Зеницу очень тяжело вздохнул, подносе руку к её лицу. Его лицо было таким же мрачным, что и до этого, когда говорили в раздевалке. Ничего приятного это не сулило. — Тебя именно тогда отравили, чудо, что ты почувствовала это настолько поздно, — чёрное в его руке все ещё было перед лицом Акане. Это и правда все это время было внутри? Этот яд и правда действовал все эти дни? — Мне хотя бы много осталось? — Это было все, что её интересовало, пока Зеницу отошёл, чтобы взять свиток, начертить простой фуин и продолжить свою работу. Все это происходило молча. Давящая тишина. Ещё немного и стены задушили бы её, прежде чем яд сделает свою работу. — Постараюсь извлечь хотя бы большую часть, — руки касались все ещё мягко, но от того, что Зеницу ковырялся внутри, выискивая давно уже распределившийся по телу яд, это было, скорее, неприятно. После того, как он закончит, она пойдёт к Такеши. Даже если рядом будет та незнакомка из чайной, ей будет все равно. Она растворится в его объятиях. Молчание в ответ на вопрос не давало ни одной позитивной мысли. Возможно, что все, что он делает, было лишь бесполезной тратой времени и сил. Она придёт к Такеши и, даже если после этого она познает мир одного из глаз его матери, она приникнет к его мягким губам поцелуем и ни одна сила не даст им оторваться друг от друга. Вот что она думала. — Если бы ты сказала раньше, не было бы тяжело сейчас. Яд сильно распостранился. Твоя слабость — одна из побочек, — Зеницу говорил, и его лицо было до невозможности сосредоточено. Руки водили по торсу, иногда сбрасывая чёрную жижу в фуин. Сил не прибавлялось, но и это было ответом на все её вопросы. Такое не должно успокаивать. Но Акане чувствовала себя спокойнее. Это наконец давало понять, что происходит. Не давало ни ложного спокойствия, ни смирения, хотя это было неизбежно. Приходилось сидеть, напряженно, чтобы, расслабившись, не обмякнуть. Руки, которые касались почти одновременно, трогая её почти везде, стали уже привычными. В конце концов, в этом была её вина. Но виноватым выглядел Зеницу. Это, должно быть, вторая жизнь, которую он вряд ли сможет спасти, за день? Ему бы на мирную работу. Где товарищи в казенной форме не принимают миссии, заранее думая, что каждая может стать последней. Ему бы туда, где с такими, как она, приходится иметь дел по минимуму. — Если начну работать с внутренними органами… — он хотел бы начать фразу, но оборвал её на полуслове. — В общем, это достаточно опасно, и я не работаю с ядами обычно, но у меня теперь есть образец. То, что ты так долго продержалась… Даже не знаю. Акане стало страшно. Она думала, что знает то, что скажет. Она думала, что знает и понимает. Лучше бы это было не так, но надежда была не в её юрисдикции. — Разработка противоядия может занять больше времени, чем я должна прожить по самым оптимистичным прогнозам? Молчание Зеницу уже было ответом. Ему и самому было страшно говорить. Он извлек из неё последний сгусток яда, который ещё мог, не повредив органы. На самом деле, было немного легче. На улице уже стемнело. Рано же ещё весной темнеет. Когда-то, она уже не надеялась, будет прохладный май, и они с Такеши посидят вдали ото всех от заката до самого рассвета. Не будет ни миссий, ни переживаний. Только он и она. Только его рука в её жестких волосах. Только её рука, гладящая его бледную шею. И луна в немых свидетелях их любви. Скорее всего, это так и останется мечтами, верно? — Я не могу тебя расстраивать, потому что и сам не знаю. Как минимум, поэтому. Но ты не права. В любом случае, я помог всем, чем только мог сейчас. Я начну работать над противоядием, — голос срывался. Не лучший знак. Акане все равно понимала. Врачебная этика, верно? — Спасибо, — она была краткой, пока искала кошелёк. Зеницу остановил, положив свою руку сверху. Только потом заметил это и не одернул руку. — В моих интересах, чтобы ты выжила, я бы не взял деньги за помощь товарищу. — Даже при том, что мы познакомились только сегодня? — Эти отношения в отряде одновременно и раздражали, и казались лучшим вариантом. — Мы полгода работаем вместе. Просто постарайся в ближайшее время не напрягать себя. Ты не в том состоянии сейчас. Действительно, это и правда было справедливо. С тем, что они пересекались на каждой миссии, кроме одиночных, которых у него не было, хоть и не знали имён, но привыкли быть друг другу опорой. Скрытность и командная работа. Уходя, Акане уже знала, куда пойдёт этим вечером. Дорогу отсюда к кварталу Учиха она едва ли вспомнила, но все равно пыталась сориентироваться по крышам, найти уже давно знакомый двор с ярко цветущей сливой. Возможно, Акане думала, ей стоило бы поспать, сил хватило бы ненадолго, но, как и прошлой ночью, у них снова не было времени. Она думала, как устала и как хочет лечь в его объятия и чтобы не было в мире ничего, кроме этих рук, гладящих её изувеченную спину.