Водитель

Михал кажется все таким же, словно не было почти поцелуя и жуткого испуга у него в глазах. Даже оставаясь с ним наедине, Симон стесняется спросить, что произошло. Вероятно, тогда, когда подопечный рассказал ему об авариях и брате, это было уже достаточно откровенно. Мама Михала наливает им по тарелке тыквенного супа и уносится куда-то, нарядная и с элегантной сумочкой в руках. — Поехали с отцом знакомиться с девушкой брата, — поясняет парень с явным раздражением, как только стихает звук машины. — Очередная шлюха. Симон смотрит на фотографию на комоде у Михала за спиной. Два брата на фоне бескрайнего синего моря. Один широко улыбающийся, эдакий зажигалка и любимец девчонок, второй очень красивый, но какой-то замкнуто-отстранённый. Это фото, как и другие, он видит не впервые, и удивляется, как может быть обманчива внешность. Жестокость и издевательства ожидаешь скорее от Михала, чем от его обаятельного родственника. — Почему ты так думаешь? Суп очень вкусный, но оставшись один на один с Михалом, Симон начинает робеть и стесняться, и есть при нем сложно. Благо, супа уже почти на дне. — Он таких любит, — вяло поясняет парень. — А ты… — вопрос сам срывается с языка. Симон сразу понимает, что натворил, но приходится договаривать: — Каких любишь? Михал широко хищно ухмыляется. — Миленьких, — отвечает он, и ехидно добавляет: — Как ты. У Симона и без того трясутся руки, сжимающие чашку с чаем, но когда Михал бросает на него взгляд исподлобья, рука дергается. — Придется тебе переодеться, — замечает тот, наблюдая за расползающимся по белой рубашке пятном. Дернул же черт его надеть рубашку. Все потому, что Михал как-то заявил, что ему идет… Симон торопливо прикладывает к пятну салфетку, краснея и пряча глаза. — У меня есть свитер в машине… — Да ну, пошли, — отмахивается парень. — Дам тебе чистую рубашку. С тарелками разберемся позже. Симон поспешно доедает суп и таки идет за подопечным, хоть и понимает, что это ловушка. В комнате Михала он впервые. Здесь довольно уютно и не особо прибрано. Тяжелая деревянная мебель, как и во всем доме, книги и диски для приставки на полке, учебники и тетради на столе. Михал отодвигает створку большого шкафа и вынимает первую попавшуюся белую рубашку. Потом командует: — Раздевайся. Симону не остается ничего, кроме как глянуть на него с подозрением и нерешительно тронуть пуговицы. После того, что между ними было, ему кажется очень интимным раздеваться при Михале. Даже в фитнес центре, где им приходится бывать в одной раздевалке, Симон прячется за шкафчик. — Тебе помочь? — вкрадчиво спрашивает Михал, делая шаг вперед. — Я сам, — поспешно возражает парень и, отвернувшись, быстро расстегивает пуговицы. Нетерпеливый Михал все равно стаскивает грязную рубашку с его плеч и помогает надеть чистую — словно девушке. Симону отчего-то неловко оборачиваться и смотреть ему в глаза, поэтому он делает шаг к столу, притворяясь, что заинтересован коробкой с часами. Несколько дорогих часов под стеклом и правда любопытные. С ними вместе лежат цепочки и браслет, тускло блестящие в полумраке комнаты. — Нравятся? — голос Михала раздается совсем близко, а потом спину буквально обжигает теплом чужого тела. — Могу подарить тебе что-нибудь. Как назло, Симон и пуговицы не успел застегнуть, а потому чужие властные руки тут же касаются груди и скользят вниз, оглаживая бока и прижимая к себе. Все тело покрывается мурашками. Парень замирает, интуитивно ощущая опасность и безысходность своего положения. — Не стоит, — говорит он то ли об этих откровенных прикосновениях, то ли о предложении выбрать подарок. — А мне кажется, стоит, — Михал тянется одной рукой и откидывает прозрачную крышку коробки. Когда Михал прижимается так тесно, Симон чувствует, что тот возбужден. От этого у него самого начинает предательски тяжелеть в паху. Он ненавидит себя за то, что снова так легко откликается на чужие ласки, но ничего не может с собой поделать. — Вот, — Михал подцепляет тонкую серебряную цепочку. — Я ведь порвал ту, да? — Да, — коротко выдыхает Симон. На его цепочке сломалась застежка, когда Михал тряс его у отеля. Но это все кажется незначительной мелочью по сравнению с происходящим сейчас. После тренировок Симон знает, как вырваться из захвата сзади, но не может и шевельнуться. В руках именно этого человека тело словно немеет, позволяя делать с ним все, что угодно. Михал надевает цепочку ему на шею и застегивает. Потом коротко прижимается губами к чувствительной коже за ухом — Симона всего аж перетряхивает — и шепчет: — Если ты скажешь, я остановлюсь. Мысли отчаянно мечутся в голове. Симон чувствует себя абсолютной грязью, позволяющей пользоваться собой как заблагорассудится этому странному мажору, но не может сказать «нет». У него стоит, и ему до одури хочется, чтобы Михал потрогал еще. — Продолжай, — одними губами обреченно отвечает он. Михала не нужно просить. Он покрывает поцелуями его шею сзади, крепко сжимает пальцы у него на бедрах. Симон невольно подается назад и трется ягодицами о его член. Одежда притупляет ощущения, но Михал все равно тяжело выдыхает ему в волосы. Стягивает рубашку он так же легко, как и помогал надевать, и поспешно расстегивает свою. Симон прислоняется спиной к чужой теплой груди и понимает, что попал окончательно. Тем временем Михал уже тянет руки к ремню на его джинсах и продолжает целовать за ухом — так хорошо, что хочется зажмуриться и всецело отдаться ощущениям. Обнаженные бедра обдает прохладой, а потом на них снова сжимаются горячие пальцы. Свободной рукой Михал спускает свои джинсы, и теперь Симон чувствует как его член упирается ему между ягодиц. Михал прикусывает кожу ему на плече, зацеловывает следы зубов и спрашивает, словно издеваясь: — Точно хочешь? — Хочу, — почти хнычет Симон, опираясь о стол. Жутко стыдно подставляться ему, с другой стороны, эта откровенная поза лишь больше распаляет. Михал разглядывает его и трогает везде, где хочет, а он даже не видит его лица. Михал ищет что-то в ящике стола, и, спустя мгновение, когда скользкие теплые пальцы касаются входа и надавливают, Симон понимает, что это смазка. Михал недолго растягивает его, а потом плавно толкается внутрь членом, придерживая за бедра. Симон приподнимается на пальцах, позволяя ему проникнуть глубже, хотя и так чувствует, как от напряжения и удовольствия вот-вот подкосятся ноги. — Я по тебе с ума схожу, — шепчет Михал, тычась носом ему в затылок. Он сразу берет быстрый темп, и дыхание у него рваное и тяжелое — жарко. Симон и вовсе не может вымолвить и слова, только отрывисто хватает ртом воздух, зажмурившись и сконцентрировавшись на удовольствии. Увлекшись, Симон не замечает, как на его собственный член ложится чужая ладонь. Михал дрочит почти так, как сделал бы он сам, и парню остается только исступленно касаться его запястья и едва сдерживать стоны. Когда он кончает, ноги все же подкашиваются, сведенные судорогой. Михал поддерживает его, перехватив поперек живота, и размашисто входит еще несколько раз, до тех пор, пока Симон не ощущает горячую сперму на внутренней стороне бедра. Потом тянет на кровать. Они падают прямо поверх покрывала, выпутываясь из оставшейся одежды. Михал приходит в себя первым. Одевается, что-то ищет. — Я положил тебе другую рубашку. Та была велика в плечах, — говорит он и выходит из комнаты. Симону остается лишь закрыть лицо руками. В машине он отчаянно стесняется смотреть на Михала, но тот не лезет к нему и никак не комментирует произошедшее. Просто садится рядом за отсутствием Федора и командует: — В универ. А после, сходишь со мной в клуб? Пить заставлять не буду, просто посидеть. Симон соглашается. Михал хмурится каким-то своим мыслям, но больше ничего не говорит. В клубе как всегда темно и многолюдно. Михал легко выцепляет в толпе каких-то своих знакомых, здороваясь с ними и перекидываясь ничего не значащими фразами. Один раз Симону кажется, что в руках подопечного мелькает пакетик с белым — но если это и так, это более чем в характере Михала. И если он употребляет сам, это наконец объясняет все его странности. Настроение в клубе сегодня лирическое. Симон падает на мягкий диванчик рядом с Михалом. Тихо подпевать треку о потерянной любви получается само собой. Молодой исполнитель в панамке поет так душевно, что едва ли не пробирает на слезы — или это он так перевпечатлился происходящим между ним и Михалом? Михал же болтает с каким-то приятелем, темноволосым и пухлым, кажется, совершенно забыв о своем водителе. Симону это только на руку: он наконец расслабляется, сжимая в пальцах стакан с холодным фрешем.