фруктовый сад

«Он знал также, что нет на земле другого лица, которое обладало бы над ним такой властью». Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка».

      Однажды Эрену приснилось, что ему пробили легкое. Оказалось, он всего лишь напоролся грудью на запутавшиеся наушники, выползшие ночью из-под подушки, но не суть — сон нехороший. И кровь, и мясо, и темнеющий небосвод над головой, плавно переходящий в потолок комнаты, сердцебиение учащённое, мокрая щека. Все по классике.       И он бы забыл. Правда. Утром за столом, допивая кофе или ещё что-нибудь. Сморгнул бы, сплюнул, стряхнул с сигареты по дороге в школу. Есть дела важнее. Типа учебы, его задолженностей по ней.       Сейчас Йегер понимает, что всё – пыль, кроме её волос, например.       Он замечал Микасу, и в то же время не видел совершенно. Ежедневно, слоняясь из кабинета в кабинет, дожевывая приготовленный мамой сэндвич с ветчиной, докуривая за школой, пропуская через себя болтовню Флока о «The Last of Us». В голову не врезались ни её губы, ни брови, ни ресницы, ни глаза — ни-че-го. До момента, пока она прямо перед ним не потянулась за подносом в столовой. Дело в мелькнувшей полосе кожи между топом и вязаной кофтой — багровой и жирной, действующей на сознание так же, как хлыст действует на подставленную спину. Или, может быть, это сравнимо с долгим процессом наслаждения гладкостью столешницы и внезапным ранением о гвоздь, прорезающим руку почти до мышц. Её пальцы тогда тут же пробрались к шее, тут же вцепились в сползающую ткань, а глаза, острожные, метнули в сторону Йегера невидимый осколок, и сон с пробитым легким по-настоящему замкнулся именно в то мгновение.       — Уходи.       Микаса стоит перед ним сейчас на крыльце собственного дома, укутанная с ног до головы первым, что попалось под руку. Босой ступней жмётся ко второй ноге, продолжая натягивать плед на плечи.       — Ты слышишь меня? — смотрит внимательно. — Эрен, уходи.       Голос не дрожит. Он никогда у неё не дрожит. Всегда ровный. Всегда спокойный. Какой-то нежный, как чай с молоком и мёдом, патокой тянущийся из её горла в его голову. Но сейчас Микаса просто бьет. Неистово лупит.       — Не надо приходить сюда больше.       Не надо звонить мне. Не надо писать мне. Не надо караулить меня после уроков. Не надо навязываться, провожать до дома, присылать какие-то несмешные картинки и говорить, что всё может плохо закончиться.       Он стоит перед Микасой, смотрит на её тонкие щиколотки, на сине-белые пальцы в темноте улицы, как под гипнозом, понимая, что уйти почти невозможно.       У Эрена иногда случаются заскоки, и он жалеет, что не является ни деревом в саду её дома, ни кустом и даже ни веником, который всегда покоится в углу на крыльце. Быть веником, наверное, круче, чем мальчиком с разбитым сердцем, но он-то, Эрен, не думает, что оно до конца разбито. Он просто ощущает эту тоненькую веревочку между своей грудью и её. Неизвестно, что это, но его так тянет, и внутри, вероятно, уже гноящийся нарыв.

«Пожалуйста, уходи...»

      Он не может смотреть ни на что больше, кроме как на запекшуюся рану, двигающуюся вместе с её нижней губой.

«Мои родители вернутся с Леви через десять минут...»

      Это должно быть больно, но ей же, блять, очень нравится, когда больно, правда?

«Они поехали встречать его в аэропорт...»

      Когда твой язык уже едва не высыхает.

«... ты ведь знал».

      — Что скажешь про губу? — он внезапно оживает.       А она наоборот как будто раскалённый кинжал проглотила и ни слова больше сказать не может.       — Несчастный случай на физулькутре, — едва слышно.       Из телевизора в гостиной через светлый коридор к ним, на улицу, проносится закадровый смех.       — Как колени? — Эрен не двигается с места.       Он, если честно, не знает, зачем делает это. Может, чтобы у неё хоть немного под рёбрами пощипало. Это, конечно, не скальп, как в его случае, но тоже неприятно.       Что ты скажешь своему брату, когда он заметит твои багровые колени, скорее, похожие на сервелат, чем на нечто здоровое и человеческое? Что ты скажешь?       — Эрен, уходи.       Микаса начала злиться.       И когда её рот наливается чем-то острым и злобным, что она так отчаянно пытается в себе подавить, Йегер вспоминает, как она целуется, когда никто не видит. Правда, они и не целовались никогда при людях. Как она жмётся к нему там, за дверью, за непроницаемыми шторами, практически в темноте. Ему казалось, что в такие моменты у него череп начинал трескаться от поднимающегося давления. Настолько это было плотно и жарко, что кровь заливала уши изнутри.       И если вдруг он сейчас к ней поднимется, он уверен, что Микаса вцепится в его шею точно так же, как и всегда, поэтому делает уверенный шаг.       — Нет, уходи.       А сама не двигается. Только тогда, когда подошва его обуви уже оказывается на верхней ступеньке, она наконец-то срывается с места, но у Эрена цепкие руки. Когда надо.       — Микаса, пожалуйста, я...       Он успевает почувствовать запах её шампуня, зажать мягкую ладонь в своей, как она тут же ускользает следом за пощёчиной. Ядреной, как неразбавленная водка, красной, как её колени, которые она так старательно пытается скрыть пледом. От него? Смешно. Эрен видел нечто круче её бледнеющих синяков. На ней же и видел.       От неожиданности его немного клонит назад, но он держится, он напоследок обрисовывает помутившимся сознанием её узкую переносицу, багровую корку на пухлой губе и горький взгляд. Она никогда не была нежна к нему. Она почему-то всегда резала его.       Может быть Эрен простоял у неё на крыльце ещё минуты три, чувствуя, как теплота от щеки разливается по всей нижней челюсти.       И что ему, блять, теперь делать?       Наверное, действительно уходить. Он чувствует себя котёнком, которого пытались утопить в ближайшем водоёме, как мешающийся булыжник на городском пляже. Вот его выкинули, а он магическим образом всплыл и ещё что-то пищит.       Эрен идёт вдоль чернеющей улицы, почти заставляя одним взглядом асфальт крошиться, как дорожная фреза, ибо его чертовски глушит и бьет. Настолько давит, что он способен уничтожать прохожего, едва подняв глаза.       Микасе нравится маньячить. Она круче того чудовища с пирамидой вместо головы из «Сайлент Хилла», и все, что она может — это насиловать. Непрестанно. А Эрен ничего сделать не может, потому что мало понимать, надо ещё хотеть избавиться от этого, но ещё лучше — успеть сбежать, а он, как ему кажется, не успел, и гильотина мирно разделила сонную артерию на две равные полые палки.       Он не пойдёт домой в таком виде.       Он не пойдёт домой в таком виде, потому что мама опять застынет перед ним в своём темно-зелёном фартуке с венчиком в руках. Застынет, глаза ещё шире раскроет, и такая: «Эрен, милый, что-то случилось?».       А он такой: «нет, нет, что ты», а папа недалеко, на диване, опустит крышку ноутбука и тоже посмотрит на сына, поправляя очки, и тогда Эрен Йегер точно ебнется, потому что он не умеет врать, а его родители слишком его любят. До эпилептического припадка.       Но он не бухнется на пол в пене, он должен будет срочно ответить что-то. Может быть: «Одна девчонка меня уничтожила».       Она меня использовала. Я лох. Извините.       Папа, я не Зик, извини.       Зик может использовать, а я могу быть использованным. Такое случается.       Нет, Эрену нельзя домой. Поэтому он сворачивает на перекрёстке в противоположную сторону. Ноги сами волочатся к «Колфилду», хотя до его закрытия осталось каких-то несчастных тридцать минут.       Он понял это только тогда, когда в его глаза врезались красные цифры электронных часов на пустой парковке, свет которых буквально заползал через глазницы внутрь головы.       Йегер примерно представлял, с чем столкнётся, когда проникнет в кафе, потому что даже за дверью, ещё с улицы, ему неразборчиво слышался знакомый возбужденный голос и виднелась высокая фигура в чёрной, поблёскивающей при ярком освещении, байкерской куртке. Стоит отметить, что у её обладателя не было мотоцикла. У него вообще никогда ничего нет, кроме разве что зажигалки, и то постоянно не работающей.       — Ничего, что мы закрываемся через пятнадцать минут, Эрен Йегер? — раздраженно-тихо прилетает с порога, как будто следующим ходом пойдут столовые ножи.       — Энни, да ладно тебе, — Жан раскинул руки. — Это мой лучший друг — Эрен, он пришёл меня встречать, а я ведь даже ещё не доел свой положенный обед. Ты знаешь, чем тут кормят, Эрен? Кукурузой. Нахуй она мне нужна?       Представлял, с чем столкнётся, но не настолько. Он даже не понял: сам дошёл до первого столика или это Кирштайн как-то подхватил его за локоть и потащил.       От Жана пахнет мятными конфетами. Он выше и склоняется над Эреном, как лист бумаги — такой же тонкий и белый. То ли от света, то ли от наркоты, во что, если честно, Йегеру верить не хочется, потому что Жан, на самом деле, парень неплохой, правда, приставучий, но все мы, как говорится не без изъяна.       Энни тоже хорошая, но почему-то почти никогда не улыбается. Она закатывает глаза и скрывается за служебной дверью, пока Кирштайн садит Эрена напротив себя.       — Будешь кукурузу? Она вареная. Типа початок с солью.       — М-м, нет, — Йегер как будто ещё задумался.       Но Жан и не слышит. Он смотрит сквозь и, ни секунды не медля, произносит:       — Есть взаймы пять долларов?       — Только два могу.       — Серьезно? — Кирштайн почти ложится на стол от радости. — Давай.       Ему что цент, что доллар — всё в одно место. Эрен на секунду подумал об этом месте, скользнул по схуднувшему лицу напротив и замер, зажав в кармане купюру между указательным и средним.       А Жан кстати все понял. Он расслабленно откинулся на спинку дивана и выдохнул шумно, как бы утомлённо, типа «ясно».       — У всех у вас одно и то же.       Дверь рядом с барной стойкой резко открылась, пропуская в зал Леонхарт с голубым ведром и шваброй. Сухая тряпка так неприятно тащилась по плитке, что Йегер поморщился.       — Кирштайн, если ты сейчас не свалишь отсюда вместе с Йегером, то полы сегодня будешь мыть ты, — она сказала это, медленно направляясь к самому дальнему столику.       — Я Конни жду, если что, — скрестив руки. — Ему это скажи, пожалуйста, — он снова посмотрел на Эрена и продолжил оживленно, тыкая назад большим пальцем. — Она меня ненавидит. Она только на меня так ругается постоянно и никогда не отвечает на сообщения, хотя я просто спрашиваю ко скольки приходить...       — Каждый раз, — насмешливо доносится с конца зала.       — Каждый раз по-разному, — раздраженно.       Губы Йегера трогает едва заметная улыбка.       — Кстати, Эрен, ты так оброс, конечно, — Жан возвращает внимание. — Нет, это нормально выглядит: пучок твой. Тебе идёт.       — Спасибо.       — Да не за что.       Кирштайн никогда не дружил с Эреном. Типа они существовали в одной плоскости, но не более, хотя иногда могли поговорить в перерывах. Могли поговорить минут пять, а потом также не замечать друг друга в толпе до следующего приступа дружелюбия. Это не странно, просто Жан такой. Йегеру было бы, наверное, все равно, но когда он видел его впалые щеки, то на душе становилось как-то тревожно.       Жан зачем-то зажал кончик носа пальцами, словно замёрз, а потом выдохнул тяжело, положив руки на стол.       — А ты зачем пришёл?       Если бы Эрен мог дать вразумительный ответ.       — Я договорился с братом встретиться тут.       — Ясно, но мы типа уже закрываемся, — он вновь отвёл большой палец, указывая назад. — Она убьёт нас всех, если сюда придёт кто-то ещё.       Эрен усмехнулся.       В кармане раздался звук пришедшего сообщения.       «Эрен, ты домой собираешься?»       Он потёр глаза.

«Да, я жду, когда Зик встретит меня. Мы вместе приедем»

      «Хорошо. Ждём»       От мысли о маминой еде, у него в животе что-то свернулось в голодной судороге. Но это не стояло первым в списке его проблем. Если Микаса в нем главенствовала, была выведена кровью, то второе — это Зик, о встречи с которым знают все, кроме него самого.       Жан, кажется, сказал что-то ещё, но Эрен не обратил внимания. Он вскочил с места, направляясь к выходу из кафе, и прижал сотовый к уху.       На улице стало как будто ещё темнее и единственное, на чем Йегер мог зафиксироваться — это раздражающий фонарь напротив автобусной остановки через дорогу.       — Да, — гудок обрывается.       — Зик, привет, ты же едешь к нам сегодня? — произносит торопливо, дёргая болтающиеся чуть ниже горла завязки толстовки.       — Еду.       — Прямо сейчас?       — Прямо сейчас.       — Забери меня, прошу.       Эрен улавливает голос Дебби Харри сквозь паузу.       — Окей, откуда? — звучит расслабленно.       — От «Колфилда».       — Ладно, но вообще это будет не раньше минут пятнадцати.       Энни Леонхарт вспорет Эрену брюшину.       — Всё нормально. Давай, Зик.       Йегер мог бы и на парковке подождать, но так это тоскливо. Он стремительно рвётся к двери кафе, а она сама чуть не врезается в лоб.       — ... мне его жаль, если честно, — звучит голос Конни. — О, Эрен, привет!       — Пока, Эрен, — Кирштайн со всей дури зачем-то хлопает парня по плечу и улыбается.       — Пока.       Он пропускает их вдвоём.       — Если хочешь — можешь с нами пойти, — Жан на мгновение останавливается, за ним и Спрингер, застегивая куртку.       — Нет, спасибо.       — А-а, точно, за тобой ведь брат заедет, — произносит это, плавно разворачиваясь на пятках.       Когда-то, в очередной раз их спонтанного столкновения в туалете, Эрена посетила мысль, что у Кирштайна в голове звучит вечный разговор, что ему так-то можно и не отвечать, он сам себе ответит спустя секунды четыре. Типа такой: «а у нас была контрольная по алгебре уже?», и ты только открываешь рот, но тебя затыкают: «блин, нет, сегодня же, вот пиздец». Он следом сплевывает в раковину и выходит в коридор.       Но это ладно, это так... не несёт в себе абсолютно никакого смысла для Эрена. Йегер шагает к тому же столику, не замечая Энни в конце зала. Только швабру и ведро.       Она появляется спустя минуты две, стягивая резиновые перчатки с рук и мгновенно смеряет Эрена взглядом. Недобрым.       — Попросила же.       Ему даже становится как-то неловко.       — Мне надо дождаться брата, разреши я...       — Ладно, ладно, — она кидает перчатки на барную стойку, направляясь в сторону Йегера устало, — главное, чтобы не Кирштайн, а то его не заткнуть иногда.       Энни неторопливо развязывает светло-бежевый фартук, кидает на пол, и Эрен случайно замечает бордовое пятно на коричневом платье чуть ниже талиевой вытачки справа. Оно тут же скрывается за складками подола, потом снова мигает, когда Леонхарт коленями забирается на противоположный от Эрена диванчик, тянется к ручке окна, дергает её на себя грубо и достает из кармана пачку сигарет. Йегеру не предлагает. Да он бы и не стал, если честно. Он внимательно наблюдает за тем, как она плавно подносит красную зажигалку к поджатым губам, щелкает, затягивается и, слегка наклоняясь, выдыхает в открытое окно.       Они давно знакомы, но что он о ней знает?       Ничего, пожалуй. Единственное, изученное Эреном — это её задумчивый, курящий силуэт за школой на пожарной лестнице или худенькая, но в то же время какая-то сильная спина, нависающая над партой, когда она перед ним в классе конспектирует слова учителя биологии, а потом опирается на спинку стула и острым локтем случайно задевает край его парты.       — Это из-за наркотиков? — решается наконец-то задать вопрос.       — Что именно? — переставляя пепельницу со стола на подоконник.       — Его разговорчивость.       Леонхарт пожимает плечами, непрерывно что-то разглядывая в темноте улицы. До щеки Эрена долетает слабый порыв ветра. Он тут же вспоминает горячую пощечину от Микасы, и внутри всё содрогается.       — Интересно, где он их берет только, — вылетает из него как-то само собой.       Если бы можно было насквозь поражать взглядом, то Энни прямо сейчас прорубила бы Эрену череп. Она реагирует на сказанные слова моментально, устремляя большие голубые глаза на его слабо освещенное лицо, только он этого не видит: разглядывает собственные кроссовки. Она травится табаком дальше, выдыхая дым в сторону парня, и он, наконец-то, возвращается к ней.       — Не знаю, — отрезает.       — Энни, у тебя бывает такое, что ты чувствуешь монстра в себе?       Йегер так пристально всматривается в неё, словно признак согласия отыскать хочет хотя бы в секундной крохотной морщинке на лбу, но она выглядит замороженной, какой-то скованной, только спустя время приподнимает подведенную бровь, застывая в непонятной эмоции, и у Эрена под кожей пробегается ток.       — В смысле я имею в виду, что ты живешь, живешь, и всё у тебя вроде нормально, но ты случайно в себе обнаруживаешь червоточину что ли. Так это назвать? И ты потом всё больше и больше её осматриваешь, тычешь туда свои пальцы, а она всё ширится и ширится, а что с ней делать? Короче... есть что-то в тебе такое мерзостное, на что ты случайно натыкаешься. Бывало у тебя такое?       Она колит Эрена своей улыбкой, выдыхая сквозь плотно прижатые друг к другу губы, водит по дну вычищенной пепельницы бычком, размазывая черно-серый пепел и произносит, не глядя:       — Эрен, если я села сюда, это не значит, что я собиралась с тобой разговаривать. Я просто пол в той стороне помыла, здесь нет еще.       Он трет ладонью лоб, понимая, что опять сказал какие-то совершенно ненужные вещи. Что за пиздец?       — Ну вообще, да, — она закрывает окно, и свисающие локоны волос у лба слегка дергаются.       У него внутри что-то распустилось.       — Это нормально, наверное, — говорит, поднимаясь из-за стола.       Йегер немного хмурится. «Нормально»? Нет, это точно ненормально. Когда ты с удовольствием себя топишь в дерьме — точно ненормально.       Энни пинает скомканный фартук в угол и хватает перчатки.       — Подожди своего брата на улице, пожалуйста. Мне нужно домыть эту часть.       — Хорошо, без проблем, — он быстро соскакивает с места, обхватывает пальцами карман толстовки, убеждаясь в наличии телефона. — Энни, может быть тебя подвезти? Я попрошу Зика. Думаю, он будет не против, а то уже поздно одной идти.       Он смотрит, как она спокойно натягивает резину перчаток на руки, а потом поднимает на него свои печальные глаза. Ему от них хочется поскорее сбежать, но одну её оставлять нехорошо. Эрена посещает мысль, что Энни дерется ничуть не хуже Райнера какого-нибудь, но, блин, как-то неправильно это.       — Всё нормально. Я вызову такси, — запускает пустую пачку сигарет в мусорное ведро напротив служебной двери. — Иди, Эрен.       — Пока, — он зачем-то поднимает ладонь в прощальном жесте и выходит на парковку.       Ждать ему остается недолго. Он успевает вновь прогнать недавний диалог с Энни, вспомнить её выражение лица, торчащую изо рта сигарету и поморщиться от собственной болтливости, как до ушей доносится звук хрустящих камней. Он поворачивается и сталкивается с ослепительным светом фар белой Тойоты.

***

      — Я не спрашиваю, кто будет вишнёвый пирог, потому что его будут все, несмотря на двенадцатый час ночи.       Карла отрезает огромный кусок и кладёт на белую тарелочку. Одна ягода падает прямо на скатерть, и Эрен вспоминает губы Микасы, разглядывая каплю темно-красного сиропа на белой ткани.        — Ничего страшного, — зачем-то комментирует отец, передавая кружку с чаем Зику.       Затем он поправляет свои очки и разрезает ладонью воздух, мол: «хватит», но миссис Йегер остановить сложно.       — Мама, да куда столько? — Эрен цепляет пальцами одной руки тарелку, понимая, что ему срочно нужны пальцы другой, чтобы удержать такой кусище.       — Вы опоздали. Теперь ешьте, — она наконец-то оставляет в покое остатки пирога и садится.       Эрен чувствует, как Зик рядом растягивает губы в улыбке, потому что, если честно, связь между тонной пирога и их «опозданием» уловить сложно. Типа наказание? Удивительно.       — Карла, спасибо, — брат ломает кусок вилкой.       Она сама начинает улыбаться, и в уголках её губ появляются крохотные ямочки. Эрену кажется, что его мама каким-то магическим образом иногда начинает светиться. То ли это из-за её карамельных глаз и ярких лампочек люстры над столом, то ли она реально противостоит законам физики. Он бы не удивился, серьезно.       — Вкусно?       — Да, — отец осторожно подносит кружку с чаем к губам, и у него стёкла очков забавно запотевают.       Эрену жутко хочется смеяться, словно ему весной не восемнадцать, а восемь, и он косится на Зика рядом, но Зик, кстати, сегодня в линзах.       — Спасибо, мам.       — Да пожалуйста, приятного аппетита, мальчики, — она не прекращает улыбаться. — Как твоя стажировка, Зик?       — В целом отлично, меня уже со следующего месяца возьмут стажироваться в качестве тестировщика, — он шумно ставит кружку на стол.       Кажется, пора проверить новые сообщения.       — Это замечательно, Зик! Много вас таких ещё взяли?       «Эрен, у меня комп накрылся, не смогу сегодня».       Учитывая сегодняшнее настроение, не особо-то и хотелось, Флок.       —... мама-то? Да у неё все хорошо. Она собирается открываться ещё в одном месте.       Микаса не обновляла ни истории, ни профиль, ничего. Она была в сети три часа назад, и Эрену становится невыносимо оттого, что она наверняка все эти три часа нескончаемо улыбалась. Прямо как его мама сейчас, но не ему, конечно же. Своему родному брату, своим родителям. Она хорошо играет. Она кажется спокойной, рассудительной и послушной девочкой. Она кажется, и ему хочется себе пальцы вырвать от мысли, что все на это покупаются, а он ни слова сказать не может. Он вообще ничего не может, когда она рядом, натягивает ворот свитера почти к горлу и говорит, что сегодня как-то прохладно. Он понимает, что дело не в прохладе. Он понимает, и зубами скрипит на последней парте, щёлкая ручкой десятый раз подряд.       —... им сейчас очень сложно, Зик. Я не перестаю удивляться, какие они с каждым годом разные приходят.       Почему в голове вечно какая-то кухня: стук, бряк, то жар, то леденящий холод, а на деле язык не может повернуться?       Эрен отпивает уже остывший чай, и листок мяты застревает на нёбе.       —... честно, мне не приходилось, но к нам такая милая девочка недавно на работу устроилась. Я узнаю, мне несложно.

«Знаешь, ты не можешь так поступить, Микаса».

      Пальцы едва слышно стучат по дисплею.

«Давай я тебя встречу завтра и мы вместе пойдём в школу?»

      — Я хотел узнать у него, но он мне не ответил толком.

«Ты не понимаешь всей опасности».

      — Серьезно? Эрен.       Он нажимает «отправить» и смотрит, как галочка внизу сообщения тут же дублируется.       — Эрен!       Мамин голос звучит громче бьющегося стекла, и он тут же резко блокирует сотовый, поднимая голову.       У неё глаза сейчас искриться начнут, честное слово. Папа молчит. Зик сидит с приоткрытым ртом и смотрит, как будто что-то понимает.       Они кстати доели уже, а у Эрена кружка наполовину полная и пирог с отломленным кончиком. Всё.       — Не хочешь поговорить с нами? — она пытается быть мягче при Зике. Важное замечание.       Он сглатывает.       — Извините, мне надо было ответить Флоку. Срочно.       — Зик хотел сводить тебя в IT-компанию, где проходит стажировку, чтобы ты посмотрел. Почему ты не хочешь? — Карла тихонько клонит голову вбок.       У Эрена ощущения, словно он прилип к стулу.       — Не знаю, мне... Я не знаю. Можно завтра ответить?       Мама смотрит многозначительно, словно в этой компании сама работает.       — Да, все нормально, Эрен, — Зик пытается улыбнуться.       — Дорогая, спасибо ещё раз, — отцовская ладонь тянется к материнской и легонько её сжимает. — Очень вкусно.       Благодарю, отче. Она была готова убивать.       Эрен пропускает мимо все её слова насчёт того, что ей очень приятно, что она рада видеть Зика в гостях. Он только отвечает «хорошо» на предложенный завтрак, даже не расслышав, что она собирается готовить.       Кивает и буквально ускользает на второй этаж, хлопая дверьми ванной.       Ещё летом он даже не думал, что всё вот так обернётся. Неплохие качели: без бортиков, с поломанным деревянным сидением и ржавыми цепями, от которых руки потом ужасно пахнут и ладони пачкаются. И вот летишь на них высоко-высоко, цепи эти дергаются неравномерно, у тебя наслаждение от высоты плавится где-то в области солнечного сплетения, сжирая кислород. Ты открываешь рот, обжигаешься и плюхаешься в грязь. Поднимаешься с трудом, и сиденье это по затылку — хрясь! Ну вот. Как-то так.       Эрен выдыхает спокойно, слыша, как мама на первом этаже включает воду, гремит тарелками и смеётся. Потом папа смеётся. И всё вроде бы хорошо, но самому рыдать навзрыд охота.       Он отходит от двери, наваливаясь на раковину, смотрит, как у него глаза странно темнеют при таком освещении. Как он жалко глядит сам на себя из зеркала.       Потом он заползает холодной от кафеля рукой под толстовку, тянется к груди и шипит тихо, сквозь сомкнутые зубы. Микаса любит прижиматься к нему с левой стороны и шутить про то, что сердца почти не слышно. Блять, откуда ей знать вообще про это сердце? У неё ведь его нет.       Он голову даст на отсечение. Он поступит в медицинский институт, отучится на патологоанатома, и сам её отпрепарирует, чтобы доказать всем: «Смотрите, она жила без сердца!». Её возьмут в музей, и Эрен уверен, что даже в формалине она будет также прекрасна: холодная, белая и нагая. Она будет красивой даже мертвой и законсервированной. Она создана, чтобы губить его в любом состоянии.       Правая рука Йегера поднимает ткань толстовки, и он поворачивается к зеркалу спиной.       Черт, она выглядит, как полотно художника-абстракциониста, правда, бледнеющее, по причине того, что встречи с Микасой сократились. Бывало и ярче. Бывало настолько больно прижиматься к спинке стула в классе, что он случайно как-то раз простонал, но его, к счастью, никто не услышал. Елена на физкультуре, правда, покосилась подозрительно, когда он сказал, что отравился, и черкнула что-то в своих листочках. Она почти никогда никому не верит, ну, если ты не футболист, конечно.       Указательный палец дотянулся до заживающего синяка и стукнул тихонько, вызывая слабое покалывание.       Что ему делать?       — Эрен, — прямо за дверью голос Зика, — у тебя телефон звонил, ты его оставил внизу.       Достаточно слова «телефон», чтобы он вмиг забыл о всех своих ссадинах и кинулся дергать защёлку, как умалишённый.       — Спасибо, — цепляет сотовый из рук брата и кидается к себе в комнату.       Почти налетает на письменный стол, пытаясь ввести пароль со второго раза, но...       ... это был Флок.       — Да бля.       Он совсем не слышит, как в дверном проеме за ним кто-то останавливается. Он хватает себя за растрёпанный пучок на затылке и обновляет сообщения.       «Спасибо, не нужно. Леви довезет меня».       — Эрен?       Это был Зик. Он переоделся в домашнюю одежду, видимо, собираясь уже ложиться.       — Да? — отвечает не сразу, медленно переступая с ноги на ногу, разворачиваясь к старшему брату.       Он заснул руки в карманы спортивных штанов и как-то громко выдохнул.       — С тобой всё нормально, дружище?       — Да.       Зик чешет переносицу прямо как отец.       — Ну ладно.       — Ты где ляжешь? — Эрен скрещивает руки на груди.       — Внизу, а что? Ты хочешь поговорить?       — Нет, я... — он зависает, как компьютер Флока. — Всё нормально. Я тоже уже сейчас пойду спать.       — Спокойной ночи, — Зик улыбается.       Ещё старший брат всегда закрывает за собой двери. Эрен почти гордится этим.       — Зик...       — Да?       — Можешь довезти меня завтра до школы? Папа не успеет, а на автобусе ехать не хочется, если честно.       — Без проблем.       — Спасибо.       Зик улыбается ещё раз и уже точно уходит.