Поцелуй свои костяшки и ударь меня в лицо

      Акутагава возвращается только через неделю. Сложно поверить, но Ацуши рад его видеть. Он списывает это на своё одиночное положение, мол, совсем одичал, наверное.       Похититель заходит молча и так же молча садится рядом со своим заложником.       Когда Рюноске уходит, то надевает на Накаджиму наручники, как на руки так и на ноги, отчего тот буквально на четвереньках ползет в уборную; так еще и ошейник почти никогда не снимается с шеи, длинный конец цепи, позволяющей передвигаться по всей комнате, которого цепляется за ножку кровати.       И да, намордник надевается также. Как и приносится еда, которую пленник в своём жалком положении не может есть. Но никому, кроме Акутагавы нельзя трогать этот намордник. Поэтому узник молча и с укоризной смотрит на слуг, как называет он людей, приносящих ему эту еду, взглядом говоря: «Ваши издевки забавны». А те лишь слегка вздыхают, мол, а мы что сделать можем?       На неделе заходила Гин, сняла все эти железки, даже те, которые нельзя на целый час и принесла сыра вместе со свежим хлебом. Почему-то Ацуши тогда даже не прикоснулся к еде. — Где ты был? — Накаджима не знает почему так смело говорит с Акутагавой на "ты" и, вообще, почему так нагло пялится, запрещено ведь.       Как ни странно Рюноске за это не ругает, а, снимая намордник, даже сам смотрит в глаза своему заложнику. Около минуты они играют в гляделки, и заложнику приходится отвести взгляд первым, потому что резкая пощечина поворачивает его голову в сторону.       Но Ацуши и не думает сдаваться на этом. Он снова смотрит на своего мучителя. Того такое непривычное для жертвы поведение, кажется, даже не особо удивляет, и потому он бьет снова. Пленник же все равно упрямо смотрит, сквозь щипящие от выступивших слез глаза.       Внезапно Акутагава хватает цепь у основания ошейника и со всей силы дергает к полу. Ацуши не удерживается и падает на пол правой скулой, странно, что не челюстью.       Похититель тут же встает и поднимает цепь над головой, бедный Накаджима пытается встать на ноги, но тут Рюноске бьет по ним своит тяжелым ботинком, отчего избиваемый только и может что безвольно повиснуть на своем собачьем ошейнике, задыхаться и хрипеть что-то похожее на «хватит».       Мучитель, то ли расслышав это, то ли решив перейти к другой забаве, отпускает своего мученика, а тот приземляется на коленки, разодрав их о старые дощечки пола и жадно хватает ртом воздух.       Перед разъярённым Рюноске не надышишься: конечно же, не выжидая и минуты, он пинает Ацуши в живот, а, когда тот, согнувшись, падает, пинает снова, переворачивает ногой на спину, а затем, этой же ногой наступает на шею, словно под ним не живой человек, а просто труп или игрушка.       Пленник хрипит от боли впивающегося в его горло ошейника. Акутагава надавливает ещё сильнее и резко убирает ногу.       Заложник понимает, что ему нужно встать, хотя перед глазами звездочки плывут, а лёгкие словно обдает огнем. Но, как только он встает на колени, его пинают снова, и пленнику приходится выдержать удар по позвоночнику и ниже, у основания ягодиц, отчего он громко вскрикивает.       В конце концов, мальчик не выносит столько невыносимой боли за раз и теряет сознание. — Так соскучился? — сквозь пелену слез Ацуши видит размытое бледное лицо насильника.       Раны саднят, но Накаджима хочет ещё. Всю эту неделю он обессилел от... Покоя? От чего? Почему ему хочется, чтобы его били? Настолько одичал? С ума сошел? Внутренняя тоска замучала?       Несчастный поворачивается набок, чувствует как горячие струи слез катятся по его холодной коже. Акутагава смотрит на него, но это больше не смущает. Словно у них двоих не осталось больше ничего личного. Хотя, у Рюноске ещё есть всякие мелочи… — Расскажи мне о себе, — дрожащим голосом произносит Накаджима. — Не много ли ты просишь? — фыркает Акутагава. — Для заложника?       Похититель хмыкает и двигает Ацуши поднос с большим куском хлеба, яблоком, водой и молоком. Молоко разрешается лишь лакать. «Ты же собака», — объясняет это мучитель.       Пленник мигом выпивая бутылочку с водой, потом жадно приступает к скудной еде, а Акутагава в это время лишь отходит, чтобы сесть на диван в паре метров от избитого, и скучающе начинает: — Я жил в трущобах, на улице, бездомный и слабый до отвращения. Прямо как ты сейчас. Все видели меня, смотрели, но никто не подходил помочь. Нет, не так, никто даже не думал помочь. Всем плевать. Так уж устроен мир. Никто не будет тебя спасать — единственное, что стоит знать, приходя на этот свет и единственное, о чем никто не скажет; тем более, родные, уверенные в том, что всегда смогут помочь, или, равнодушно не желающие тебя даже замечать. Меня нашла мафия и там меня воспитали сильным человеком, способным ломать кости тех, кто когда-то морально ломал меня.       Доевший Ацуши осторожно ложится на бок, чтобы не раздражать сильнее и без того кричащие раны, и переходит ко второму вопросу, подсознательно мучающему его столько дней. — Почему ты...То есть... Ты меня ненавидишь? — запинаясь, спрашивает он. — Молоко. — бормочет Рюноске, покачивая ногой, и Накаджима привычно привстает и наклоняется, чтобы вылакать молоко, уже даже не надеясь на ответ, но он вдруг следует: — С чего ты взял, что я тебя ненавижу? — Я здесь и ты меня мучаешь, — несмело проговаривает заложник в миску. — А может это такое воспитание? Хочу воспитать из тебя сильного человек? — Звучит так, будто ты только сейчас это придумал... — Пф.       В миске не очень много молока, потому мальчик быстро заканчивает с ним, а Акутагава встает и идёт по направлению к нему, чтобы повести в ванную. Узник пытается встать, но вдруг все перед глазами темнеет, голову пронзает резкая боль, и он снова теряет сознание.       Он приходит в себя, находясь уже в теплой ванной в сидячем положении, головой опираясь о ее ржавые края.       Первое, что парень видит — это себя в отражении зеркала, всего в крови и пыли. Он даже не сразу узнаёт своё исхудавшее, словно прозрачное лицо, испещренное ссадинами и синяками разных степеней и оттенков. — Очнулся. — скорее утверждает, чем спрашивает Акутагава и подходит к ванной, хватая с полки мыло, — у тебя кажется вывих ноги и небольшой ушиб бедра. Может, и легкое сотрясение.       "Легкое ли?" — думает Накаджима.       И откуда в этом психе столько сил? Он и сам-то хилый, как и Ацуши. Как и был когда-то Ацуши. Сейчас он стал еще слабее. Растерял все силы, как моральные, так и физические; стал невероятно несамостоятельным; самооценка пала ещё ниже, хотя раньше Накаджима думал, что ниже некуда. И, вообще, он же бесполезный! Как Рюноске его такого терпит? Пленнику даже стыдно, что он такой отвратительный.       Мальчик ойкает, когда похититель умывает его лицо от крови и переходит к волосам.       Как же всё болит. На теле просто нет не ноющего от боли места. Как ещё ребра и позвоночник ни разу не ломались?       Ацуши смотрит на своего мучителя в отражении зеркала, на то, как он вспенивает его волосы с каким-то задумчивым далёким взглядом.       Акутагава не выглядит как убийца на самом деле. Он выглядит как обычный уставший человек, с синяками под глазами, будто не спал несколько ночей. У него тонкий нос; бледные скудные брови, отчего темно-серые глаза выделяются на худом бледном лице ещё больше; черные волосы, с белыми концами; искусанные в кровь губы, прямо как у самого Накаджимы.       У него было тяжелое детство. Плохими людьми не становятся просто так, перенесенное насилие порождает в нас лишь насилие, жестокость порождает жестокость в раскручивающейся спирали всеобщего разрушения.* Невозможно пережить столько дерьма и не стать его частью.       Если бы не все это, Рюноске бы не стал таким. Да и сейчас он не такой плохой.       Просто нужно смотреть с правильной стороны.       Но...       *** — Зачем вы меня здесь держите? — спрашивает Ацуши однажды, когда Акутагава вот так же моет его.       Пленник моется лишь под его присмотром, а, когда у похитителя «хорошее» настроение, то тот моет его сам, «заботливо и осторожно», как почему-то кажется Накаджиме. Вообще, за это время он понял, что этот похититель абсолютно полностью стал для него словно неким... Спасителем.       Да, безусловно, он похитил его и держит в заложниках.Но есть ведь этому разумное оправдание? Определенно есть. И есть объяснение этой жестокости Акутагавы. Просто нужно пробраться к нему достаточно близко, настолько, чтобы достать уровня доверия. Особо ничего не делая, Рюноске уже и сам насильно добился доверия Ацуши. А последний должен сделать это аккуратно, возможно, принеся некоторую жертву со своей стороны, чтобы сохранить их баланс.       Баланс... Мучителя и жертвы?       Да нет же.       Баланс двух абсолютно разных, а потому и прекрасных родственных душ, понимающих друг друга так, как не поймут женатые люди, которые уже десять лет живут под одной крышей.       Это и есть родственные души. Это и есть люди, связанные и предназначенные судьбой. И это просто чудо, что они нашли друг друга.       Ацуши слегка улыбается от этих мыслей и от того, как осторожно Акутагава проводит по его губе пальцем, смывая кровь. — Так я тебе уже говорил. — тихим голосом произносит похититель, — За тобой охотится мафия и детективное агентство. Я добрался до тебя первым и забрал в отместку всем. Они даже не знают, что ты здесь. И ради собственной выгоды, конечно...       «Здесь я в безопасности», — облегченно выдыхает заложник и продолжает: — Вы тогда ещё сказали, что пока не знаете какой от меня прок, и, что, скорее всего, убьете меня? — Убью тебя, действительно, я. Но не знаю когда. Точно не сейчас. Однако, если надумаешь бежать...       У Ацуши на это существует "знаешь ведь, что не сбегу", а у Акутагавы — абсолютная неуверенность в том, что он правда сможет убить этого человека своими же руками. И, тем более, позволить сделать это кому-то другому. — А почему вы не пришли вчера? — Не лезь в мои дела, тигр. — Простите, — Накаджима не хочет злить Рюноске не потому что боится побоев, а потому что просто не хочет его злить.       Цепи звенят, когда мальчик вылезает из ванной, пытаясь безуспешно напомнить, что он все еще пленник, а тот покорно ждет, когда его замотают полотенцем.       По привычной схеме оба играют свои роли. Роли, предначертанные им судьбой.       Потому Акутагава швыряет своего заложника где-то около, но только не на кровать, попадая как раз на ее ножку, чем вызывает у того несдержанный крик боли.       Этой ночью удары следуют на самые больные части тела и с особо сильной мощностью. А когда Ацуши теряет сознание, Рюноске даже не ждет, когда он придет в себя и бьет напоследок кулаком в грудную клетку, где уже потухает сплетение синяков, нанесенных где-то неделю назад. Потом берёт бессознательное тело на руки и немного небрежно кладет на кровать, накрывает одеялом, убирает раздражающую его прядку волос, вечно падающую на глаза Накаджимы и направляется к стене.       Похититель задумчиво смотрит на короткие полоски, выцарапанные ножом на почерневшей от старости стене, и делает ещё одну.       Шестьдесят второй день. — Уже уходишь? — тишину нарушает слабый голос Ацуши, который уже пришёл в себя.       Завтра Акутагава придет рано утром, заложник будет знать от своего похитителя, что это семь часов и всегда были семь, и наложит повязки и пластыри на оставленные прошлой ночью ссадины и побои; аккуратно проведет по молочно-белой щеке жертвы пальцем, облегчая самую сильную боль, которая находится где-то в душе Накаджимы и тому действительно станет почему-то легче.       А сегодня мучитель лишь молча уйдет, не ответив на «спокойной ночи» от своего преданного мученика своим привычно-хмурым «тебе тоже».       «Ну вот, чем-то разозлил все-таки», — с тоской думает Накаджима, оставшийся в одиночестве, и злится на себя, пытаясь понять, чем именно испортил настроение Рюноске.       Их баланс порой немного расшатывается… Словно они не до конца принимают друг друга. Или себя самих. Словно эти отношения, построенные на боли и зависимости, должны страдать еще больше. Словно эта ненормальная парочка должна убить друг друга, разбить, растоптать окончательно и только тогда обрести… А что им нужно?       «Нам всего достаточно, не надо ничего менять», — думает Ацуши, засыпая.       Под крылом Рюноске его сон немного беспокоен из-за физических неудобств. Но без мучителя эта жертва стопроцентно потеряет его и вовсе.       Но никто не разорвет их отношения, никто не сломает их преданность друг к другу, тем более, сами парни.       Они словно создали обоюдный культ боли, подарили друг другу больше новых душевных травм, тем самым, отвлекли от старых, вконец растеряв бывших себя. И уже даже неясно, кто из них двоих боготворит эту боль сильнее.