А впрочем, вести есть…

- Как вы это сделали? Останавливаю своего оруженосца за руку и, чего тут таиться, немного придерживаюсь за него, пока не слишком уверенно чувствуя себя на тонких лезвиях коньков. - Показать? – юноша подъезжает еще ближе, встает рядом, ставит ноги так, как стою я, чтобы сделать разворот из этого положения. Шутка стара как мир. Когда просишь старшего брата научить забираться на лошадь и он делает вид, что сейчас объяснит все подробно, а потом лихо запрыгивает с земли так, как ты точно повторить не сможешь, ты даже не понял, как это произошло, а он наслаждается твоим потерянным выражением лица. С каждым мальчишкой мира пошутили так, и ты обязан передать эту шутку дальше. Смешно, потому что я попался снова. Потому что не ожидал от него такого коварства. Мне, конечно, давно не пять и не составляет труда запомнить и повторить пару движений даже если они были стремительными. А он улыбается, подъезжая ко мне. Я снова и снова разворачиваюсь, не давая ему встать рядом, вынуждая также кружить вокруг меня. - Вы обманули меня, да? На самом деле вы умете ездить? - Нет, я вас не обманывал. Просто это… Почти как танцы. Он заливисто смеется, запрокинув голову, а я смотрю на него и не помню, видел ли когда-нибудь моего сурового оруженосца таким. Сколько искренности и счастья. Ловлю себя на том, что очень хочется сделать что-то, чтобы слышать его смех чаще. - Нет, это точно не похоже на танцы! - Танцы бывают не только на королевских балах, юноша. Когда-нибудь я покажу вам, что такое настоящие танцы. Он улыбается, а потом отводит глаза, срывается с места на другой конец озера, покататься еще, пока совсем не стемнело, и я провожаю взглядом его почти заворожено. Можешь не верить мне, можешь смеяться. Я бы предпочел, чтобы ты впредь только смеялся, чтобы никогда не видеть в этих глазах того безысходного, бессильного состояния, как этой зимой. И румянец на щеках, только такой: от мороза и стремительного бега по льду, и тяжелое, сбившееся дыхание тоже отныне только от быстрого бега... С берега машет Эмиль, их отряд догнал нас, значит сегодня последний вечер, а завтра возвращаемся в столицу. - Вот вы где, голубки. Я искал вас, мне сказали - вы частенько уединяетесь тут на озере. Он бы тоже хотел маяться бездельем, предаваясь прелести зимних забав, оттого и поддевает так топорно. А может нарочно смущает нашу надорскую невинность. Мне эта фраза забавна и отчего-то рассчитывая увидеть такую же улыбку Ричарда, бросив на него взгляд, замечаю лишь, как темнеет и каменеет лицо моего оруженосца. И вот теперь я досадую на Эмиля. Но эта шутка подарила мне кое-что. В пору мне прятать взгляд, прятать новое понимание. Как Ричарда смутили эти слова, значит меткое определение попало в цель: тебе есть чего стыдиться. И не того, что ты учишь кататься на коньках человека, которого должен ненавидеть... Мы выбираемся с озера, я отдаю снятые с сапог лезвия на ремешках моему верному оруженосцу, а он, старательно избегая случайного касания, идет возвращать их в лавку на краю озера, а потом медленно бредет за нами, не приближаясь, тащится, я бы даже сказал, где-то в отдалении. Как не думать теперь о том, что ему стыдно, стыдно что ему это нравится. Касаться рук больше необходимого, смеяться вместе со мной, барахтаться в снегу, пытаясь в шутку не дать мне встать, пока я позволяю это. Подобие дружбы, но слишком мало для дружбы. Слишком много для отношений эра и оруженосца, слишком мало для возможности любых других отношений. Мы возвращающемся в лагерь пить горячее вино со специями, наслаждаться обществом друзей и соратников, ловить за хвост последние спокойные часы и я лишь под конец вечера замечаю, что оруженосца сегодня с нами не было. Какой уже раз за сегодня я чувствую досаду думая о нем?.. Ну, если ты сидишь сейчас у себя, перебирая четки, и опять предпочитая жизни пустые молитвы! Еще не знаю, что грозит ему тогда, но решительно направляюсь в комнату, уверенный что застану его там за этим создателеугодным занятием.