Доминанта

Киришима холодными скользкими пальцами прошелся по выгнутой спине, по которой тут же табунами прошли мурашки. Тело под ним вздрогнуло, тихо окликнув «с-сэр», но Эйджиро мало волнует чей-то голос сейчас. И даже на секунду пожалел, что не закрыл ему рот как следует. Он ведет ладонями по бокам, снова возвращаясь к замершей в ожидании груди. Его руки холодные от косметического масла с ароматом виноградной косточки, он ведет ими до сосков, чуть сминает и возвращается назад, игнорируя чужую дрожь. Он трет разгоряченное тело ледяным маслом, сжимает и щипает напитанную кожу, спускается к ягодицам и кусает одну из них почти до крови. Простыня душит чужой болезненный стон, но Эйджиро мешает эту боль с прикосновениями. На языке еще есть горький вкус от масла, он с силой водит по напряженным мышцам связанного тела. Ладони надежно зафиксированы цепями у изголовья, на шее мягкий кожаный ремешок с рельефным узором, к нему прикреплен цепной поводок. Киришима опускает руку к паху и мягко массирует мошонку ладонью, слушая, как чужое дыхание учащается. Рука возвращается к пиале, зачерпывает немного густого масла и наносит на ягодицы, разгоряченные несколькими шлепками и укусами. Потом, когда на горячей коже масло начинает таять, Эйджиро дал ему стечь между ягодицами прямо мягким кусочком ему в руку. Киришима припадает языком к среднему шву, ведет кончиком к анусу, тут же рукой чувствуя, как яички поджимаются, а само тело начинает бить дрожь, дыхание глубже, чаще, шумнее, временами стоны заглушают все окружающее. Киришима отстраняется, смотрит на простыню — на ней застыли вязкие капли семени. — Посмотрим, сколько еще из тебя выйдет. Эйджиро двумя пальцами свободной руки продавливает мышцы. — Расслабься, — шепчет он, ласково ударяя по ягодице. — Ну же… Киришима терпеливо ждет, а потом вталкивает махом пальцы, начиная двигать ими мягко, нежно и медленно. Стон заполняет комнату до краев и сладостью тянет у Киришимы в паху. Ничего так не радует, как чужие стоны в пустой комнате. Эйджиро массирует простату с умеренным нажимом и хорошей амплитудой. — Сэр!.. Мх! — раздается шепот, и Киришима улыбается. — Нравится? — Эйджиро всасывает кожу на пояснице в рот и чуть прикусывает. Масло почти впиталось, но еще блестело на коже. — Да, сэр, — шепчут в ответ. Эйджиро недолго смотрит на опущенную светлую голову и пододвигается. — Я не слышу, Кацуки, — он намеренно сделал акцент на имени. Бакуго ведет плечами и дергает головой, бросая на Эйджиро взгляд, полный исступления и злобы. — Да, сэр! — выпаливает он, тут же поджимая губы и прикрывая глаза, потом снова опускает голову и расслабляет плечи. — Вот так-то, — ухмыляется Киришима, намеренно сильнее толкая пальцы. Кацуки все еще слабо понимает, как он оказался здесь, как так случилось, что спустя столько времени над ним снова виснет Киришима, снова просит называть его сэром, но Бакуго несоизмеримо счастлив — давно у него не было нормального секса. Он с ума сходит от запаха этого масла, он его кутает с ног до головы, от этих мягких касаний и укусов невпопад. Киришима был идеальным любовником, и Бакуго всегда знал, что ему равных нет. Эйджиро трет его простату, с нажимом, так, что по ляжкам бежит еле уловимая для самого Кацуки дрожь, он поджимает пальцы ног и выгибает спину горбом от удовольствия. Эйджиро тут же давит на поясницу, и Бакуго снова прогибает ее. Киришима водит ногтями по напитанной коже, не оставляя царапин, кусает другую ягодицу, и Кацуки давит стон. Невыносимо приятно разливается по телу нега, невыносимо сладко по мышцам расходится волна, ведущая к оргазму. Бакуго дергается, чувствуя, что близок к очередному оргазму, слышит тихий смех Киришимы, начинает дрожать, губы сами стонут чужое имя и просят большего. — Уф… Смотри, вытекает, — шепчет Киришима. Бакуго наклоняет еще голову вниз и смотрит между своих ног. Кацуки шепчет мольбы, но Эйджиро продолжает массаж. Ему до лампочки все, что говорит Бакуго. Важно его мучить, выжать без остатка. Кацуки едва держит самообладание и стоит на затекших коленях. Он смотрит, как из него вытекает семя, прогибает спину сильнее и стонет. Внутри все горит, головка болезненно пульсирует, Кацуки хочется просто пару раз провести пальцами по члену, но вместо этого хнычет, снова прося большего. Он подаётся на пальцы с силой, горя идеей получить желаемое. Киришима тут же убирает пальцы. Применяет причуду и ведет рукой по спине, тут же оставляя царапины и мелкие порезы. У Бакуго спирает дыхание, он несколько секунд не двигается, не дышит и пытается оправиться от пульсирующей жгучей боли. Киришима ведет каменными пальцами по внутренней поверхности бедра, и Кацуки крупно вздрагивает, а потом рычит от боли, прерывисто дыша. Это ощущение невыносимой пульсации по всей спине, желание получить разрядку и наконец отдохнуть, все сводило Кацуки с ума тысячью способов. Киришима знал, как сделать из Бакуго тряпичную куклу. — Прошу, с-сэр. Прошу… Эйджиро ударяет по ягодице затвердевшей рукой, и Бакуго подается вперед, вскрикивает, тут же кусая губу и рыча в подушку, глубоко вдыхает, выдыхает стоном, рычит и кусает простыню, когда Эйджиро губами проходится по горящей от боли коже. — Сэр… — тихо, едва уловимо произносит Кацуки. Киришима будто не слышит, ударяет еще раз, и Бакуго заваливается на бок, крича в зажатую между зубов простыню. — За что?! — кричит он. — Тварь, я тебя убью. Прикончу… Убью… Кацуки через плечо смотрит на нахмуренного Киришиму, который держит руку на замахе. — Хватит! Хватит! Прошу… — Кацуки стихает, и Эйджиро снова ставит его на колени, вводит пальцы. Киришима злился, сам не знал на что. На то, что Кацуки такой желанный, любимый, зазноба сердца его — и не его? Что не может просто завладеть им, подавить, заставить остаться? Киришима достает один из вибраторов, вводит его в Бакуго даже без подготовки и смазки. Включает на среднюю мощность и начинает массировать им простату. Бакуго еще душит боль, но тепло и удовольствие снова разгорячает его тело, желая большего. Бакуго не понимал, за что Киришима так с ним обходится. Что теперь между ними происходит? Кто они теперь друг другу? Что происходило с Киришимой все это время? Что он чувствовал? Кацуки хотел бы спросить об этом, хотел бы рассказать, как жил сам эти несколько месяцев в одиночестве, до мероприятия, где они пересеклись и не сумели друг от друга отказаться. Кацуки сжимает в зубах простыню, подаваясь назад и выгибая поясницу сильнее. Киришима кладет руку на его дрожащее бедро, и Кацуки замирает, но его все равно мелко трясет. Киришима аккуратно, мягко и нежно двигает игрушку внутри Кацуки, и Бакуго тает от этих противоречий. Задница вся болит от ударов и укусов, ему невыносима вся эта пытка, которую он, наверное, запомнит навсегда. Кацуки не может больше терпеть, он смаргивает слезы. — Опять кончил… — шепчет Киришима. — Какой же ты извращенец, Бакуго… Кацуки закусил губу, хныча и упираясь лбом в простыню. Все тело будто налилось свинцом, а игра все не прекращалась. Киришима вынимает вибратор, кладет его рядом и массирует подушечками пальцев растянутый анус. Бакуго прикрыл глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Киришима языком припадает к сфинктеру, размашисто лижет, проталкивает подрагивающий кончик языка внутрь, и Бакуго рычит, хнычет и ругается. Эйджиро мучает его, дразнит, ласкает языком быстро, прерываясь и отстраняясь — все ради игры. Кацуки трясет, он еле держится, судорожно, слабыми руками, вцепился металлические прутья кровати. Киришима тянет за цепь поводка, и Бакуго вскрикивает, моля о большем. Эйджиро берет в руку красный, налитый кровью, член и быстрыми, четкими движениями двигает кистью. Бакуго крупно вздрагивает, когда Киришима снова припадает к анусу ртом, громко стонет. — Киришима, — зовет Кацуки тихо. — Хватит… Мне плохо. Бакуго тяжело дышит, в его глазах темно, он содрагается в еще одном оргазме уже не помня как, он понимает, что упал в обморок только тогда, когда просыпается. Эйджиро обтирает его влажными холодными полотенцами. На ягодицах охлаждающая мазь с заживляющим эффектом, а сам Кацуки лежит на животе. У него нет сил даже глаза открытыми держать. Он видит спокойный взгляд Киришимы, шевеление его губ, но ничего не понимает, что он говорит, закрывает глаза и засыпает. Мягкие прохладные касания и нежные растирания только сильнее клонят в сон. Шепот будто буддийская молитва — Бакуго уже не в силах сопротивляться сну. Утром на кухне играет какая-то музыка с бубнами. Кацуки открывает глаза, слышит тихие подпевания Киришимы и встает, накидывает халат на голое тело и идет на кухню. Он наблюдает за Эйджиро из-за угла. В спортивных штанах без верха он стоит у плиты и варит что-то. — How could we wreck this happy home? — тихо подпевает в такт Киришима, но у него не получается взять такие высокие ноты. — How could we wreck this happy home? How could we end up all alone? Он придурковато двигается, и Бакуго еле давит смех. Похоже, его не заметили. Кацуки подходит ближе, опирается на стойку и наблюдает. Песня кончается, и начинается новая. Киришима подпевает, качает бедрами, и Кацуки завороженно смотрит на спину Эйджиро. Позволял ли раньше он смотреть на себя вот так? Вел ли себя когда-то Киришима так с ним? — I gave you every reason, — подпевает Эйджиро. — Every reason to get up and leave… Бакуго не решает прерывать его готовку, слушает его, и улыбка расползлась по его лицу сладкой негой. Кацуки всегда удивляло, как Эйджиро может быть добрейшей души человеком и при этом творить с ним такие вещи? — Don't stay for me! — пропевает Киришима, снова пытаясь взять высокие ноты. Бакуго нечаянно задевает стул, и он шумно двигается. Эйджиро испуганно вздрагивает, вскрикивает и оборачивается. Кацуки тоже застыл в шоке. — Ты проснулся? — Киришима шумно выдохнул. — Ам-м, ага, — улыбнулся Бакуго, наблюдая, как Эйджиро пытается унять волнение. — Как спалось? — Киришима деловито разворачивается. — Шикарно, учитывая, что я не могу сидеть и лежать на спине, — Кацуки чуть сощуривает глаза. — Может быть поговорим? — Насчет чего? — Киришима выключил плиту. — Насчёт моих засосов? Как ты тогда назвал. Эйджиро врос в плитку ногами, напрягся. — Что тут говорить? — Киришима нервно хохотнул, переставил кастрюльку и повернулся. — Мне плевать на тебя. Где ты, с кем ты. Меня не касается. — А вчера что было? — Я был пьяным, — Эйджиро скрестил руки на груди. — Если бы это был не я? Ты бы тоже потащил его к себе домой и отымел? — Кацуки смотрел прямо в чужие глаза. — Конечно, нет! — хмыкнул Киришима. — А я при чем здесь был? — Кацуки непонимающе вперился в столешницу. Киришима промолчал, отвел взгляд в сторону, в его голову закралось болезненное осознание. — Ты же знаешь… Что я чувствую… — Что ты чувствуешь? Эйджиро отворачивается. Ему тяжело об этом говорить. Он заставил себя похоронить эту любовь глубоко в сердце, позволяя себе лишь особо грустными вечерами вспомнить о Бакуго и зарыться носом в одеяло. — Ничего я не чувствую. Ешь и уходи, — Киришима ушел в спальню. Бакуго услышал щелчок замка. Бакуго увидел свои вещи на сушилке, телефон на подоконнике. Все, что Киришима с него вчера снял, висело на сушилке. Кацуки шмыгнул носом, костяшкой большого пальца стирая набежавшую слезу. — Идиот, — прошептал одними губами Бакуго, одеваясь. — Идиот… Кацуки покинул квартиру, рыча и пытаясь унять боль, тут же проснувшуюся во всем теле. Бакуго хотелось, чтобы Киришима выскочил и позвал его назад. Даже подождал пять минут прежде чем вызывать лифт. Останавливать его никто не собирался. Бакуго пожал плечами, вошел в лифт и затаил дыхание. Шагов не было слышно. Нажал кнопку первого этажа. Заглянул в зеркальце в лифте. В глазах своих увидел пустоту. Бакуго цыкнул, моргнул пару раз и улыбнулся. Надо же было так влюбиться. Неосторожно.