Доминанта

— Киришима, я помню, как… — начинает рассказ Сэро, и губы Эйджиро плывут в улыбке, когда Ханта смеется. — Как один раз тебя девочки, пока ты спал, накрасили! Киришима заулыбался в зубы, тогда было неловко до жути, а сейчас он мог смеяться над этой ситуацией. Мина рассмеялась, а Бакуго рядом с ней хмыкнул и покрутил стакан в руке. Сэро углубился в рассказ, он умел рассказывать хорошо, даже Токоями заулыбался. Киришима сделал опору для головы из своей руки и смотрел на рассказчика с каким-то необыкновенным спокойствием. Он не слушал его. Следил боковым зрением за Кацуки, который о чём-то шептался с Миной и еле заметно улыбался. Эйджиро прикрыл глаза, отпил из своего стакана. В последнее время он много пьет, стал раздражительным, до жути сентиментальным. Кажется, он слишком много на себя берет. Слишком долго его чувства выливались наружу. Сейчас, когда он пытается сдерживать их, не улыбаться так много, не уверенный, что сможет после найти в себе силы вообще делать счастливый взгляд, будто бережет свои эмоции. Ханта заканчивает историю, и Эйджиро, извиняясь, выходит на балкон. За ним никто не идет. Он стоит и смотрит вниз, на улицу, смотрит на машины, несущиеся куда-то. Куда они все несутся? Мог бы Киришима когда-либо стать толпой? Зачем нужно это общество, зачем нужен винтик-Киришима? Что ему делать со своим безразличием? Эйджиро уже сам не мог себе доверять. Он не верил порой своим чувствам — его рвало к Бакуго неустанно, невыносимо. К его до безумия красивым рукам, к его улыбке, которую так редко можно увидеть, к его измученному взгляду, в котором можно прочитать миллионы нежных строк. Кацуки стал его тоской, его тревогой. Киришима сам не знал, почему он не может его забыть, отпустить. Эйджиро достал телефон и зашел в приложение такси. Не смотря на цену, заказал. Надоела эта фальшивая игра. Киришима вернулся в помещение, чтобы забрать свое пальто и барсетку. Попрощался со всеми и ушел, видя на экране, что такси уже приехало. Спустился на лифте, уже чувствуя наливающуюся усталость в костях. Он сел на заднее сиденье и вгляделся в темную улицу. Лило как из ведра. Кто-то бежал к машине. Эйджиро попросил не трогаться. С другой стороны забежала фигура в капюшоне, открыла дверь и села, стянув капюшон. Киришима смотрел в профиль Бакуго, хмуро смотрящего в окно. Эйджиро попросил тронуться. Они ехали в молчании, Киришима смотрел на катящиеся капли по стеклу, чувствуя, как сам едва держится от слез. Эйджиро устал до невозможности. Ему хотелось разрыдаться в чужое плечо. Почему они оба такие упрямые? Киришима готов уже простить измену, которой по факту и не было, лишь бы Бакуго был хоть сколько-нибудь рядом. Эйджиро не может даже коснуться его руки сейчас, в этом душном такси, убежище от холодного дождя. Тяжесть одиночества и забытых чувств хлынула по груди ледяной лавиной. — Остановите здесь, — говорит Бакуго. Машина останавливается около автобусной остановки. Кацуки выходит, Киришима ошалело смотрит на водителя и просит не ехать дальше. Он выскакивает, оплачивает поездку и бежит к Кацуки, сидящему на остановке. Они молчат, дождь барабанит по козырьку остановки, а уезжающее такси — последний яркий свет этого дня. Киришима стоит перед сидящим Кацуки, который смотрит на него из-под капюшона. — Зачем ты вышел? — спросил Бакуго. Эйджиро не знал, что ответить. — Хочу побыть с тобой немного, — голос срывается, едва слышен среди тысячи бьющих капель. Кацуки поднимает взгляд, видит блестящие в темноте глаза Киришимы, испуганно смотрит в сторону и снова опускает взгляд. — Просто побудь со мной сейчас… — Эйджиро отворачивается и закрывает ладонью лицо и поджимает губы. — Пожалуйста. Бакуго сидит молча, дрожа от холода. — Иди сюда, — Кацуки хлопает продрогшей рукой по скамейке. Эйджиро садится, уже не прячет лицо. Они боком прижались друг к другу, как попугайчики-неразлучники. Слезы хлынули из глаз, а автобус все не приезжал. Киришима не мог просто успокоиться, даже когда Кацуки взял своей ледяной рукой его руку и сжал, попросил успокоиться. Небо плакало вместе с Эйджиро. — Что случилось? — спросил мягко Бакуго. Эйджиро закрыл глаза, еле совладая со своими эмоциями. Он молчал, не в силах ничего объяснить сейчас, он сам мало понимал себя. Он прикрыл глаза, прижался теснее к промокшему Кацуки. — Тут от тебя недалеко. Будем ждать? — прошептал Бакуго. — Разве ходят автобусы в такое время? — подал слабый голос Киришима. — Нет, — ответил Кацуки, поднимаясь. — Идем. Бакуго протянул ему руку, и Эйджиро взял ее. Грубая ладонь Кацуки ощущалась сейчас куда нежнее любой другой. Они шли быстро, молча, только их обувь хлюпала от влаги. Темнота украла их мысли, украла их слова, они молчали, довольные этой спокойной тишиной. Не обо всем нужно говорить. Киришима сжимал чужую руку, боясь, что сейчас потеряется в темном промежутке от фонаря до фонаря. Эйджиро боялся отпустить руку. Бакуго терпеливо вел его пустой дорогой, даже машины не ездили здесь в такой час. Как они так заблудились в своих жизнях, что больше не мыслили жизни друг без друга? Уже прошло около трех месяцев после той ночи, когда Бакуго пришел к нему пьяным, а он так и не объяснился. Да и что тут объясняться? Кацуки смотрел в мокрый асфальт, желая поскорее оказаться под козырьком парадной Эйджиро, окунуться в его объятия, вдохнуть запах его тела, его квартиры. После душа от него всегда пахнет одинаково — что-то похожее на грейпфрут. Он уже давно понял, что все, что между ними было в этот промежуток — это попытка Киришимы избавиться от чувств. Бакуго остановился. Следом остановился Киришима. Они застыли, словно два обелиска, посреди ливня. Они почувствовали себя сейчас гранитными, будто ни один дождь не сможет намочить их. Кацуки холодными, мокрыми губами целует чужие, ледяные губы, которые неспеша отвечают на поцелуй. Рука Эйджиро ложится на чужую щеку, проверяя, реальность ли это. Киришима смотрит на прикрытые глаза и тоже закрывает свои, отчаянно впиваясь в губы. Дождь бьет по головам, но у них нет сил оторваться друг от друга. Разве можно так неосторожно все погубить на корню? Это будет кощунство, оторваться сейчас друг от друга. Они стоят, прижавшись, будто они одни в этом мире, одни в это время стоят здесь, а эти бетонные здания с горящими кое-где окнами — всего-то декорации к их жизни и ничего более. Как будто в этих домах никто никогда не жил и не будет, как будто все это сделано только для них. Они наконец отстраняются, разгоряченные поцелуем и эмоциями. Разве может быть такое? Разве это реальность? Эйджиро внимательно смотрит в чужие черные из-за темноты глаза и замирает. Он не видит в нем злости. Бакуго смотрел с выжиданием, все его дрожащее тело просило: не отрывайся от меня, поцелуй меня еще. Зацелуй меня, пока губы не заболят. Киришима зажмурился, чувствуя, как слезы снова накатывают. Бакуго снова берет его за руку и тянет за собой. Они шагают, хлюпая промокшей обувью, по тротуару. Как они могли превратить то нежное, то невинное, что у них было в то, что есть сейчас? Как они могли загубить два юных, два искренне любящих сердца?

***

Бесконечная череда машин тянется к горе, на которой стоит Юэй. Бакуго смотрит на свои часы и рычит. Начало третьего года обучения, а он опаздывает. Его бессильная ярость передается всем пассажирам, ему жарко, и он уже закипает. Наконец автобус открывает двери душного салона, и Бакуго выскакивает, не оплатив проезд, несется, сжимая лямку сумки, к горе Юэй, считая секунды. В гору бежать куда сложнее, но ему ничего не остается — нельзя опоздать. Он спотыкается несколько раз, матерится, но бежит дальше. В конце концов он успевает, встает в ровные ряды учеников и замирает, пытаясь восстановить дыхание после бега. Тут ветрено, и Кацуки благодарит природу за маленькую прохладу. Он здоровается с Каминари и Сэро — они вымахали за лето, как и он сам. Киришима подает ему бутылку воды и улыбается. Этот коренастый парень только в плечах прибавил, в росте — разве что чуть-чуть. Эйджиро и без того был тем еще дылдой, так что ему и расти было некуда — он был гораздо крупнее и сильнее любого парня в 3-А, кроме, конечно же, Сато. Бакуго принимает воду и здоровается с ним, замечает, что Эйджиро улыбается как-то по-другому. Ему выбили зуб? Вроде все на месте. И клыки свои он не спилил. Так что поменялось в этом бесконечно добром взгляде и лучезарной улыбке? Бакуго задумчиво пьет, отворачивается к сенсею, обещая себе, что потом подумает над этим. Кацуки не особо общался с кем-то на каникулах, посвящая все время тренировкам и должному отдыху. Даже с матерью съездил к океану. Подвиг — вытерпеть с ней хотя бы пару часов. Хотя его отцу надо поставить памятник — как Масару их обоих терпит… Кацуки до сих пор не понимал, откуда у его старика такое большое сердце. Хотя, наверное, в этом Бакуго был похож на него. Кацуки умел, как и отец, понимать людей без слов, но не часто ему удавалось сделать это правильно. Вежливости Бакуго еще предстоит поучиться у отца. — Постройтесь нормально, — шипит Айзава, ковыляя вдоль рядов. — Наконец-то вы выпускаетесь. Сенсей одаривает их вялой улыбкой и встает рядом с Иидой. Торжественная часть уже началась. Кацуки еле может вытерпеть нудную речь директора, хотя, судя по звукам, сзади Киришима прослезился. Бакуго закатывает глаза, терпеливо стоит, и когда их уже приглашают в общежитие, Кацуки первый срывается в учебный корпус. Он желает закрыться в своей комнате до начала учебного года и не выходить. Но перед этим, конечно же, душ, смыть пот и почувствовать себя снова живым. Когда он возвращается из душа с полотенцем на голове, уже в домашнем — все сидят в общей комнате и ебут друг другу мозг своими планами на будущее и проведенными каникулами. На их приглашение Бакуго качает головой и уходит к себе, не замечая среди рядов однокурсников Эйджиро. Видимо, опять свои гантели тягает. Кацуки открывает дверь ключом, заходит, пугается и видит, что на его балконе сидит Киришима по-турецки к нему спиной. — Какого хуя?.. — тихо говорит Кацуки, закрывая за собой дверь и проворачивая замок. Киришима, если что, уйдет как и пришел. Бакуго выходит на балкон, внимательно смотрит на Эйджиро и нарочно задевает его ногой. — Ой, привет, Бакубро! — Эйджиро заулыбался. — Я ждал, пока ты вернешься! — Зачем? — Кацуки сел рядом с ним и свесил ноги с балкона, болтая ими в воздухе. — Хотел отдать тебе, — Киришима протянул ему магнитик из Осаки. Бакуго взял его в руку и покрутил. Сзади была нарисована рожица и его имя. Не теми иероглифами. Нарочно, наверное. Кацуки сжал ее в ладони и поблагодарил. — Так, значит, ты был в Осаке? — спросил он. — Угу, с родителями, — Эйджиро улыбнулся. — Ты никуда не ездил? — Не-а, — Бакуго подставил лицо солнцу. — Круто, — откликнулся Киришима. — Слушай. Можно тебя попросить? Ты ведь совершеннолетний? — Нет, — Кацуки глянул на Эйджиро с непониманием. — Я не в плане… Ох, — Киришима отвел взгляд. — Я про возраст согласия. — Мы одного возраста, к чему вопросы? — Бакуго подобрал ноги, чуть не потеряв сланец. Почувствовалось напряжение. — У тебя уже было? — Эйджиро поднял взгляд. Кацуки нахмурился, закипая, как чайник. Вот-вот пар из ушей повалит. — Было что? — Бакуго сжал сильнее магнитик в руке. — Ну… — Эйджиро зачесал затылок. — Нет, — ответил поспешно Бакуго. — Не было. А что? — А тебе хотелось? — Иногда. А тебе? — Кацуки снова расслабился. Наверное, это обычный дружеский разговор. — Угу, — тихо и слабо ответил Киришима. — Я совсем не знаю, как вести себя. — Ты говорил со своим отцом? — Бакуго стал разглядывать магнитик. — С отцом? — Киришима начал ломать руки. — Мне кажется, он не будет мне ничего объяснять. — Как будто я буду? — Бакуго легонько улыбнулся и одной рукой прошелся по волосам, сцеживая влагу. — Бакубро! — Эйджиро схватил его за предлечье и потянул на себя. Кацуки еле удержался за перила, чтобы не завалиться на него. — Помоги мне. Прошу. — Я сам ничего не знаю! — зарычал Кацуки, вырываясь и поднимаясь. — Боже мой. Решай свои проблемы сам. Киришима долго смотрел в чужие глаза, в надежде найти поддержку и помощь. На самом деле, он сам слабо представлял план своих действий, но обратиться было банально не к кому. Каминари и Сэро стали бы давать глупые советы, желая подколоть его. Кацуки не был тем, кто смеется над чужими чувствами. Бакуго зашел в комнату, и Эйджиро последовал за ним, мягко ступил на ламинат и замер, наблюдая за Кацуки, который полотенцем тер влажные волосы. Киришима закрыл дверь балкона, зашторил окна, как обычно делает Бакуго. — Что там не уметь? — зарычал Кацуки низко. — Подойди сюда, идиот. Бакуго откинул на кровать влажное полотенце. Киришима сделал пару шагов вперед, не зная куда себя деть. — Наверное, тебе надо обнять? Не знаю, — Кацуки нахмурился, скрестил руки на груди и развернулся от Эйджиро, но тот продолжал стоять как вкопанный. — Я жду! Киришима вздрогнул, подошел к Кацуки вплотную и легонько коснулся его голых плеч в майке. Бакуго напрягся, видя, как руки Эйджиро мягко и нежно обвивают его со спины. Его никогда так не обнимали. С каких пор он смущается? Это же просто практика… Бакуго закусил щеку, чувствуя чужое тепло и мягкую кожу. Эйджиро пододвинулся еще немного, прижавшись сзади к спине Бакуго. Кацуки слышал теперь только свое тяжёлое дыхание и сердце в висках. Волнение под кожей кипело, заставляло орать и кричать все нервные окончания. — К… — голос сорвался, Бакуго сглотнул и продолжил. — Киришима. Ты все? — Вроде бы, я понял, — зашептал Эйджиро. — Тебе не обязательно шептать, идиот, — зарычал Бакуго. — Извини, Бакубро. Что еще мне нужно сделать? — Киришима растерянно смотрел в чужой затылок. — Делай, что хочешь. — У тебя голос какой-то странный, — заметил Эйджиро. — Ты просто… Блять! Все, отстань от меня! — Бакуго выпутался из объятий и зарычал. Кацуки благодарил судьбу, что у него была длинная майка и неприлигающие спортивные штаны. — Извини, Бакубро, что я сделал не так? Как выпроводить его теперь, не обидев? — Все нормально. — Я настолько плох? Кацуки закрыл лицо рукой, а потом сквозь пальцы оглянул Эйджиро. Так у него тоже встал. — Пиздуй в свою комнату, — выдохнул Бакуго. — Прости меня, — Эйджиро сел рядом. — Давай сделаем… Это… Кацуки ошарашенно вперился взглядом в друга. Если не согласиться — не дай бог примнет под себя. Если согласиться — непонятно что из этого выйдет. Чем черт не шутит? Дрочкой в одиночестве за восемнадцать лет он насладился сполна. — Хорошо, — он сам не поверил своим ушам. Словно по сигналу старта, рука Киришимы тут же скользнула по его спине, разгоняя волны мурашек по телу. Они пододвинулись чуть ближе, неловко посмотрели друг на друга. — Бакуго, мне можно?.. — Кацуки, прервав его слова, поцеловал его. Они оба целовались впервые в жизни. Они не умели, но пытались. Бакуго рукой залез под резинку коротких шорт Киришимы и через ткань трусов сжал член в руке. Почему-то Кацуки не чувствовал никакого отвращения к Эйджиро, к его члену и к тому, что он парень. Они стукнулись зубами, и Кацуки отстранился. Они оба замерли, Киришима придвинулся еще ближе. — Может, ляжем? — спросил Эйджиро, и Бакуго залез с ногами на кровать, позволяя Киришиме нависнуть над собой на вытянутых руках. Он выглядит таким потерянным с румянцем и этим взглядом, готовым жрать заживо. Бакуго чувствовал, что сейчас он не имеет права делать что-либо. И ему нравится, что над ним берут верх. Он может расслабиться, отдать себя в чужие руки и закрыть глаза. Кацуки без боя смирился, свыкся, лишь пытливо глядя в чужие глаза и наблюдая за кончиком языка, проходящимся по припухшим губам. Они снова поцеловались, Кацуки поспешил стянуть с Киришимы шорты, Эйджиро же спустил его спортивные штаны до колен, позволяя ему раздеться самому. Они застыли еще на десять секунд, Киришима лег рядом, проходясь дорожкой поцелуев по румяной от возбуждения шее. Кацуки рукой огладил чужие бока и закрыл глаза, издавая первый в своей жизни стон удовольствия. Эйджиро залезает рукой под боксеры и сжимает член Бакуго, на что сразу же получает резкий выдох и руку на шее. Эйджиро ошарашенно смотрит на испуганного Бакуго, который сжимает кисть на его шее, не давая дышать. Тут же отпускает, жмурится, когда Киришима большим пальцем чертит круг по головке, приспускает боксеры и щупает пальцами крем для рук. — Сойдет… — говорит Бакуго, выдавливая на пальцы крем себе и Киришиме. Они даже не знали, как правильно. Чего делать нельзя, как делать можно. Они двигались по инерции, ласкали так, как нравилось им самим, рычали и шепотом просили больше, целовались до боли в губах, улыбались друг другу в приливах нежности и припадали к шеям, пытаясь найти убежище от стыда в чужих ключицах. Когда все закончилось, Киришима сидел на Бакуго верхом. Край футболки Эйджиро был в сперме, как и живот Кацуки. Они оба стыдливо отвели глаза, вытирая семя с себя взятыми на спинке кровати салфетками. Киришима слез с Бакуго и отсел в угол, притянул колени к груди и вперился в стену. — Прости, — зашептал сбивчиво Киришима. — Я принудил тебя? — Нет, — Бакуго лежал и смотрел в потолок, его клонило в сон. — Я пойду? — спросил тихо Эйджиро. — Ну, иди, если хочешь… — сонливо произнес Бакуго. Они оба поняли, что натворили уже когда столкнулись в классе на следующее утро. Смотреть в глаза было невероятно сложно — невольно вспоминается тихий стон, сбивчивое дыхание и рычание в шею. Киришима еле держался до вечера, а после пришел снова к Кацуки. Они с порога упали на кровать, едва не сдирая друг с друга одежду. Потом решили сходить в душ, заперлись в одной кабинке, включили полный напор воды и не отлипали друг от друга около получаса, Кацуки пытался отсосать, но чуть не откусил Киришиме половину, так что Эйджиро пришлось использовать причуду, шутить, что Бакуго похож на щенка с косточкой. Потом поменялись — Кацуки боялся двинуться, чтобы Киришима не оттяпал ему половину к херам собачьим. Эйджиро не мог дышать носом под сильным напором душа, так что он отстранялся, давая нервам Бакуго передышку. — Стой спокойно, — попросил Эйджиро, и Кацуки, покраснев, будто врос в кафель стопами…

***

Бакуго прижался к Киришиме в холодной кровати вдохнул его запах. От него пахло одеколоном, дезодорантом и чистым бельем. Кацуки обнял его, чувствуя, как в ответ его прижали к себе еще сильнее, поцеловал его плечо и щекой лег на плечо. Эйджиро поцеловал его в лоб, посмотрел в глаза Кацуки — вся тревога в алых глазах растворилась, потонула в пучине вишневого цвета, сменилась нежностью. Киришима смотрел, как Бакуго отчаянно вертится, пытаясь найти удобную позу для сна и улыбался. Эйджиро развернулся на бок, и Кацуки пододвинулся почти вплотную. — Мы так и не поговорили… — Бакуго отвел взгляд. — Насчет той ночи… — Все нормально. Спокойной ночи, — прошептал Киришима. Кацуки закрыл глаза, чувствуя, как его неумолимо клонит в сон. Тишина воцарилась на мгновение. Эдйжиро закрыл глаза, чувствуя, как Бакуго разворачивается на другой бок и еле слышно всхлипывает. — Спокойной ночи, — отвечает он Киришиме. Эйджиро зажмурился, сжал челюсти, слушая, как тихо Бакуго плакал. Киришима знал, что у него нет права обнять его сейчас. Нет права касаться его, нет права поддержать. По сердцу будто ударяли ножом каждый раз, когда Бакуго всхлипывал и рычал от слез. Они снова прижались к друг другу, как попугайчики-неразлучники и замерли в нелепом порыве. Кацуки засыпал, кашляя от слез, а Киришима едва мог сдержаться, чтобы не удариться в рыдания самому. Как они смогли разрушить то, что было начато так давно?