Доминанта

Среди долгой нерешительности и бесконечной тишины стоял в коридоре, опершись на белую, как простыня, стену, Киришима. Он стоял, думал, как бы рассказать Кацуки о том, что происходит сейчас у него на душе, как вообще подступится к нему сейчас. Бакуго вышел из туалета и вперился взглядом в Киришиму, который стоял прямо перед дверью. От Кацуки несло сигаретами и табаком. — Прекрати курить в туалете. И делать вид, что я об этом не догадываюсь, — цыкает Киришима, разворачивается и уходит, уже позабыв напрочь о желании поговорить. Бакуго почувствовал себя школьником, которого застукали за сигаретами его родители. Его стыд быстро сошел на нет — он уже давно не мальчик, и давно уже не поддается дрессировке. Кацуки моет руки, идет на кухню и садится за стол. Им предстоял тяжелый разговор, и не обо всем Киришима готов был сейчас разговаривать. Он сел напротив. С вещей на сушилке все еще капала вода, которой они пропитались под ночным ливнем. Солнце еще не встало, они спали около четырех часов, и обычно светлая кухня была залита полумраком. На холодильнике Киришима сам себе рисовал смешные рожицы и напоминания о том, что ему нужно бы сделать. Например, вчера у него был план выпить не более двух бокалов игристого. Эйджиро почти соблюдал это правило. Сегодня — визит к терапевту в 09:30 утра. В последнее время у него тянуло плечо. Но он уже понимал, что никуда не пойдёт. Кацуки внимательно прочитал все напоминания, не видя связи между ними. Киришима сел напротив, и Бакуго напрочь забыл о разноцветных бумажках на магнитах. Они оба прекрасно знали, что этот разговор состоиться. Знали, чем он, возможно, закончиться. — Не увиливай от ответов. Ладно? — как-то неуверенно начал Киришима. — Ладно. Наверное, ты хочешь спросить, что произошло в ту ночь, когда ты меня выгнал? — Кацуки скрестил руки на груди. — И это тоже. Бакуго отвел взгляд в сторону, сложил руки на стол и поежился. — Я нажрался, — начал Кацуки. — До ужаса. Ты видел. Пошел в туалет, за мной пацан какой-то здоровый увязался. Начал приставать, я не придал значения. Я бы сам мог завалить его, если бы не был пьян. Решил, что можно поиграть с ним… Киришима внимательно смотрел на Кацуки, внутри уже была пустота — и слова Бакуго просто падали в эту бездну. Он не ощущал ничего, кроме пустоты. Это было ощущение, которое пугало его все больше: ему было все равно. Все равно на слова Бакуго, на его объяснения. Он его уже давно простил, но тем не менее слушал дальше. — Все зашло слишком далеко. Я даже не знаю, как это… Блять… Почему так сложно? — зарычал Бакуго в пустоту и запустил в волосы пятерню. — Я уехал оттуда, как только он начал заявлять на меня права. — Права? — Он хотел трахнуть меня, Киришима. Я сказал ему нет, но этот уебок продолжал меня склонять. Ничего не было. Я ушел. — Ладно… Прости, что я не стал слушать тебя с самого начала. Киришима нахмурился и встал изо стола, подошёл к Бакуго. Кацуки встал, думая, что его сейчас выгонят, уже сделал шаг, но Эйджиро поймал его в свои объятия и зарылся носом в волосы на виске. Сердце Кацуки пропустило удар, он прильнул к Эйджиро, осторожно, боясь быть отвергнутым. Его руки не выказывали никакого намека, только тепло грело казавшееся таким маленьким тело Кацуки. Щекой Бакуго прильнул к чужому плечу, не двигая руками и не пытаясь что-то сказать. Они стояли, исполненные нежностью, плескавшейся в их сердцах уже несколько месяцев. Ладонь Киришимы невесомо нежно касалась чужой спины и гладила. Это объятие будто бы длилось вечно. Бакуго чуть повернул голову, коснулся губами теплой шеи и застыл так на пару мгновений, прикрыв глаза. Казалось, что этот момент будет длиться вечность. — Я тебя люблю, — прошептал едва слышно Бакуго. — Мне жаль… Эйджиро прижал его сильнее к себе. Они застыли в этом мгновении, прижатые друг к другу, не ощущающие ничего, кроме друг друга. Они будто стали единым целым. Тишина растворилась в их тихом дыхании. Киришима держал его крепко, боясь проснуться от этого сна, боясь отпустить и никогда не вернуть его себе. — Я люблю тебя до безумия, — зашептал Киришима, будто бы боясь, что их услышат. Бакуго поднял руки, обвил их вокруг спины Киришимы и крепко сжал. Кацуки стало так комфортно, что ему захотелось спать. Эйджиро зажмурился, захрипел, и Бакуго понял, что он плачет. Уголки его губ поползли вниз, в горле засел ком. — Прости меня, прости, прости, — бесконечно извинялся Кацуки, хватаясь за чужую спину. Киришима сделал шаг, и Бакуго отступил назад. Они пятились к дивану, не желая расцепляться ни на секунду. Они упали в мягкие подушки, и Бакуго ничего не говорил. Он слышал, какое тяжелое у Киришимы дыхание, как тяжело ему даются эти слова, что он шепчет неустанно, непрерывно. Они лежали в объятиях друг друга, слушали дыхание с закрытыми глазами. — Я люблю тебя, — повторял из раза в раз Киришима. Кацуки прижимал его к себе, даже не ощущая слез, катящихся по лицу.

***

— Бакуго, почему ты ничего не ешь? — произнес Каминари в общем шуме столовой. Тишина воцарилась на несколько секунд, а потом Кацуки демонстративно отпил из большого стакана воды. Киришима глянул на друга с вопросом в глазах, но Бакуго не намерен был отвечать на вопросы. Сэро стал говорить что-то о возможной стажировке Кацуки, где очень важны физические показатели, но все за столом знали, что Бакуго слишком хорошо сложен для каких-либо показателей. Тем более для того, чтобы не входить в эти стандарты. Обед плавно перетекал в урок, и Кацуки допил свой стакан и отправился в класс, не проронив ни слова. Во время ужина Бакуго едва притрагивается к жареному тофу, Эйджиро внимательно смотрит на него. Неужто Кацуки начал голодать всерьез? Бакуго обычно не страдал мыслями или комплексами тела, он был отлично сложен, и Киришима не понимал, в чем может быть проблема. Вечером в гостиной, когда все разошлись по комнатам, Эйджиро решил поговорить об этом. — Ты сегодня ничего не ел, — обеспокоенно констатировал факт Киришима. — У тебя все хорошо? Тебе что-то в себе не нравится? Кацуки посмотрел на волнующегося Эйджиро, в его глазах была буря эмоций, вплоть до вины. — Все нормально… Ты можешь мне рассказать, — Киришима взял его за руку. Бакуго нахмурился. — Я голодал не потому, что мне что-то в себе не нравится. — А почему же, — Эйджиро непонимающе нахмурился и откинулся на спинку дивана. Бакуго в одно движение сел на его разведенные колени и прислонился лоб-в-лоб. — Ты идиот, — ласково прошептал Бакуго. — Идиот. Эйджиро испуганно начал озираться по сторонам. — Все спят, — зашептал снова Кацуки. В глазах Киришимы Бакуго увидел понимание. Наконец-то, до него дошло. Улыбка тронула губы Эйджиро и обнажила острые зубы.

***

Они сидели на диване напротив друг друга, забравшись голыми холодными ногами на теплый плед, и смотрели друг другу в глаза. Они говорили о многом, что раньше замалчивали или обходили стороной. Киришима слушал внимательно тихие, до ужаса искренние слова, и вздрагивал каждый раз, когда Бакуго говорил о каких-то ужасах. Эйджиро понимал все больше, что он ничего не знает о Кацуки. Ничего не знает о том, какой он человек. Он не пытался залезть в его душу никогда. Его мало волновали переживания Бакуго, потому что они никогда не были в тех отношениях, чтобы об этом говорить. Сейчас Кацуки говорил о том, как лежал в больнице больше двух недель из-за того, что его «маленько» задело осколками бетона на операции. — Почему ты не говорил мне?.. — Ты не очень интересовался, — пожал плечами Бакуго. — А если бы ты умер? Мне бы кто сообщил? — Киришима обеспокоенно всплеснул руками. — Это было давно. — Это не имеет значения! — воскликнул Эйджиро, накрыл лицо руками и вздохнул. — Говори мне обо всём, что тебя волнует. Пожалуйста. Ты же знаешь… — Знаю. Киришима наблюдал за Кацуки, его взволнованные глаза не находили места. Они ни на чем не останавливались и ничего не выражали. Эйджиро молчал, понимая, что Бакуго хочет что-то сказать. — Ты забрал мое сердце. И я не хочу, чтобы ты мне его возвращал. Мне хорошо с тобой. До ужаса хорошо, понимаешь? — Бакуго зажмурился. — Ты знаешь, как меня понять. Эйджиро коснулся чужой руки и взял ее в свою. Они оба ощущали, что все маски слетели, им больше не нужно притворяться. Им больше не надо скрывать своих чувств. Эти слова звучали красноречивее любых признаний в любви. — Хочешь что-то спросить? Киришима вжимается головой в подушку, убирает руку и отводит взгляд. — Почему мы так… Сбились? Кацуки открыл глаза и заглянул в чужие, видя смятение и боль.

***

Киришима скользнул по торсу Кацуки, подтягивая майку наверх и снимая ее. Возбуждение тут же поползло от пульсирующего мозга по телу, стекая румянцем от щек к ключицам. Бакуго пододвинулся почти вплотную и зарылся в волосы Киришимы, тут же целуя его с напором и чувством. Кацуки гладил кожу его головы и каждый раз, когда он спускался по затылку, Эйджиро вздрагивал. Шея — его чувствительное место. Бакуго закатал футболку Киришимы, припал к соску губами и обвел его языком. Эйджиро тихо простонал и заулыбался. — Тише… — Идем в комнату, иначе… — Киришима облизал сухие губы, его щеки были практически такого же цвета, как и волосы. — Мы не сможем молчать. Кацуки взял свою майку, собрался было встать, но Киришима поднял его под бедра, Бакуго испуганно вскрикнул, тут же хватаясь за плечи Эйджиро и подтягиваясь. Киришима шел к своей комнате, крепко держа ладонями бедра Кацуки в джинсовых шортах. Дверь поддалась натиску, она не была закрыта плотно или на ключ. Ногой Эйджиро захлопывает ее, они падают на кровать, Кацуки смущённо прячет лицо в ладонях. — Ох, ты идиот, Киришима! Эйджиро встает, смеется, закрывает дверь на замок и возвращается. Бакуго растерянно взглянул на Киришиму, позволил ему упасть рядом и поцеловать себя. Кацуки обнял Эйджиро одной рукой и развернул их, седлая бедра Киришимы и улыбаясь. Сегодня они позволяли себе то, что не позволяли до этой минуты. — Держись, — засмеялся Киришима, стягивая с себя футболку и бросая ее на пол. Кацуки нетерпеливо заерзал на кровати, подтянулся к изголовью и показал язык. — Хочешь отсосать? — Эйджиро знал, что Бакуго нравятся грязные словечки. — Да, сэр, — улыбается в зубы Кацуки.

***

— Чего бы тебе сейчас хотелось? — спрашивает робко Киришима, внимательно смотря на чужие грубые руки. — В душ и спать… — проговорил Бакуго. В комнату крался тусклый свет через окно. Он плыл по ламинату, застывал около кровати и исчезал на миг или два. Облака плыли быстро. Киришима уступил Бакуго первому пойти в душ, сам лежал и смотрел в потолок, заложив руки за голову и чуть улыбался. Чувство теплоты разливалось в груди. Было ощущение, будто груз великой тяжести свалился с плеч. Они наконец поговорили обо всем, что их гложило. Кацуки вошел в комнату, его волосы были влажными и осевшими. Их как будто примяли. Киришима взглянул на него, на нем были только сползающие с бедер спортивные штаны Эйджиро. Киришима встал с кровати, потянулся и пошел в душ. Солнце совсем ушло за тучи, и Бакуго прикрыл глаза, сел на кровать и улегся поудобнее, накрываясь одеялом и стараясь заснуть. Из ванной послышался звук разбивающейся воды о теплую кожу Киришимы. И эхом его голос. Он что-то напевал. — You caught me… on wrong day… — раздавалось приглушенно. Он притих, и Кацуки подумал, что он забыл слова. Или шум воды заглушил его голос. — My love… see me dancing in the rain… My love! Бакуго заулыбался. Он был молчаливо счастлив. Он знал, что Киришима не идеален. Знал, что и он тоже. За собой он замечал немногое, но Эйджиро никогда не говорил о том, что его не устраивало в Бакуго. Киришима любил его всего. Единственное, сигареты, которыми Кацуки увлекся с недавних пор. Это было увлечение на неделю, и Киришима высказался по этому поводу. Это было единственное, о чем он ему сказал. Киришима выполз из душа в пижаме и с полотенцем на голове, протяжно зевнул и улегся рядом с засыпающим Кацуки. Его тихое дыхание представлялось единственным звуком в этой вселенной. В Эйджиро проявляется за секунду чудовищная нежность, щемящая в груди и расползающаяся по рукам. Ему хотелось сжать Кацуки до звона в ушах, но лишь пододвинулся вплотную и приобнял его, Бакуго сам подался к нему и прижался спиной к его груди. Клонило в сон, но Эйджиро не мог спать, он думал о том, как же ему повезло. Он подумал, что, наверное, и есть любовь.

***

Бакуго наблюдал, как Киришима крадется к нему и встает на колени, Кацуки съезжает до его бедер, чувствуя дрожь в своем теле от предвкушения. Для Эйджиро секретом не было — Бакуго нравится сосать. Его ладони скользят по трикотажным штанам и сжимают ягодицы, толкает его таз к своему лицу. Киришима тыльной стороной ладони прикрывает рот, пытается скрыть свое красное лицо. Он до ужаса обожал все в Кацуки, его решительность и непоколебимость в принятии этих самых решений. Бакуго освободил одну руку и спустил штаны и трусы Эйджиро до середины бедра. Делает глубокий вдох, прикрывает глаза, когда горячий член Киришимы касается его щеки и дергается. Кацуки отодвигается и сжимает губы — головка касается рта, и Эйджиро рвано выдыхает. Бакуго приоткрыл рот, позволяя головке скользнуть по языку и верхнему небу. Начинает медленно сосать, периодически сжимая губы плотнее, но напряженные бедра Эйджиро, которые тут же тянутся за отодвигающейся головой Бакуго, просят о большем. Киришима что-то сбивчиво шепчет, и Бакуго не пытается вслушаться в его тихие молитвы — нет смысла взывать к Богу, когда перед тобой сам дьявол во плоти. Кацуки играет с ним, дразнит, слышит, как дыхание Киришимы сбивается, когда ему особенно хорошо, и его слова смолкают. Выпускает член изо рта, расслабленным языком обводит головку по диаметру и кончиком активно играет с уретрой, обхватывает губами чувствительный конец и медленно, плотно сжимая губы, насаживается до половины. И так по новой. Волной удовольствия Киришиму накрывает неспеша, они накатывают бризом движений головы Кацуки, тишина превращается в вакуум, но Бакуго вовремя отодвигаетая — и Киришима поднимает лицо к потолку, напрягаясь всем телом, стонет или хнычет, сам не понимает. Эйджиро шумно выдыхает, мычит, Кацуки мягко гладит его сильные бедра. Киришима, если бы захотел, мог завалить его прямо сейчас, но он стоял и пытался оклематься, не разрешая себе кончить. Тяжело признаться, что даже взгляд Бакуго готов заставить его излиться. Кацуки пытливо наблюдал за своим творением, Киришима осел на пятки между широко разведенных ног Бакуго. — Боже, — застонал низко Киришима, снова напрягаясь. Эйджиро дрожащими руками зарывается в волосы Кацуки, целует его неистово, напористо, и Бакуго даже не думает перехватывать инициативу. Уши будто бы заложило, он слышит только звуки их поцелуя, только свои тихие стоны, которые не в состоянии уже контролировать. Все тело горело и ныло, хотелось большего, а Киришима его как назло целует до беспамятства. Одно движение вверх бедрами, и Киришима вспоминает о том, что им нужно делать дальше. Эйджиро ведет от всей этой картины, Бакуго обтирает пот с ладоней об простыню, стягивает свои джинсовые шорты вместе с бельем и жадно смотрит в красные пытливые глаза напротив. Киришима освобождается рывками от оков одежды, и ложится рядом, его горячее тело кажется Бакуго красным углем. Кацуки снял с полки над кроватью смазку и один презерватив. — Все хорошо? — спрашивает Эйджиро, и Бакуго кивает, его щеки настолько красные, а глаза осоловелые, что Киришиме хочется расцеловать каждый сантиметр его пламенной кожи. Киришима аккуратно передвигает руку и берет из ослабевшей ладони тюбик, открывает и выдавливает себе на пальцы немного, скользит вниз по мошонке, чувствуя, как яйца под рукой поджимаются, а сам Бакуго не отрывает глаз от Эйджиро, один палец Киришима проталкивает без труда, они встречаются взглядами, и Кацуки сгибает ноги в коленях, приподнимается на локтях и целует его с такой нежностью, что Эйджиро невольно стонет и шумно выдыхает, чуть сгибая палец вверх и водя им. Кацуки дергается, и Киришима дергается от неожиданности вместе с ним. Дыхание Бакуго учащается, он отрывается от губ, повторяет еле слышным шепотом «сделай так еще раз, прошу». Эйджиро придвигается еще ближе, целует Кацуки с напором, повторяет движения пальцем, Бакуго жмуриться и расслабляется, ложится опять спиной на кровать и снова обтирает пот с ладоней, пока Эйджиро проталкивает второй палец. Кажется, они слились с друг другом языками и телами, им ничего не оставалось, кроме как останавливаться, застывать, глядя в ошалелые глаза напротив и дышать. Дышать одним воздухом, надышаться вдоволь и снова припадать друг к другу в бешеном порыве. — Ах, Киришима, — стонет Бакуго, когда Эйджиро наконец-то входит в него наполовину. Воздуха катастрофически не хватает, Кацуки лежит спокойно, несмотря на боль и неприятное ощущение наполненности. Эйджиро, подождав немного, входит до конца и, судя по его глазам и открытому рту, чуть ли не кончает. Киришима делает пару движений, но внутри Бакуго так туго, что он изливается в презерватив, а Кацуки лежит, закрыв локтем лицо от смущения. Эйджиро выходит, жмурится, снимает презерватив. Ему, кажется, стыдно. Но стоящий колом член Бакуго куда интереснее собственного оргазма. Он наклоняется почти что инстинктивно, рычит, облизывает губы, и Кацуки смотрит вниз своим алым взглядом, тишина крадет все стоны и превращает их в всхлипы. Киришима размашисто лижет, работает только языком и губами — в рот не берет, знает, что Бакуго боится. Кацуки стонет, и Эйджиро вводит палец, быстро находит, как Бакуго понравилось в самом начале. Тишина быстро разбавляется кроткими стонами и просьбами Кацуки. Киришима рычит, придерживая член у основания. Чувствуя, как Бакуго, весь сжимается, напрягается, а искры бьют из его ладоней, он берет его руки в свои, крепко сжимает и придавливает к кровати, открывает рот как можно шире и пробует взять до основания. Бакуго стонет громко, почти кричит, вовремя затыкает себя, пытается оторвать руки, чтобы убрать Эйджиро от себя, хнычет, потому что сколько бы ни пытался — Киришима сильнее. Это подавление возбуждает Кацуки еще сильнее. Эйджиро отрывается только когда Бакуго начинает умолять, Киришима облизывает губы и щекой припадает к напряженному животу Бакуго. — Прости, — Эйджиро поднимает глаза, снова облизывается, чтобы прогнать это чувство семени на своем языке. Не выходит. — За что? — Бакуго прикрывает глаза. — Это было охуенно. — За то, что я так быстро кончил, — Киришима чмокает его в живот и виновато глядит на Кацуки. Тот открывает глаза и чуть улыбается. — Мне все равно не особо понравилось. В плане… Минет ты делаешь круче, чем ебешь, я думаю, — голос Бакуго был сонным и тихим. — Я постараюсь быть лучше, — Эйджиро вовсе не обижался на такие умозаключения. Бакуго был прав. Он всегда говорил правду.