Нападая на Шотландию

—Ах ты сука! —Рома, стой! Несколько часов. Буквально несколько часов назад все было прекрасно, замечательно, великолепно, охуенно просто. Они проснулись, собрались, настолько быстро, насколько это было возможно, пообжимались немного в подъезде, Рома выкурил три сигареты полностью и четвертую наполовину, оставил какому-то чуваку, которого явно мучало похмелье. «А вы че» —спросонья чел тыкает пальцем на Глена, который прилип к Роме и стоит, — «мутите, типа?». В ответ два уверенных кивка. «А Никитос?» —Рома поглаживает Глена по плечу, не понимая вопроса: «причем тут Ершов?». «Все думали, что вы с ним того», —пацан мотает головой, смахивая лезшую в глаза челку, — «ну встречаетесь там, вы ж вместе постоянно были, да и Никитос не отрицал» —Рома как-то напряженно сглатывает, останавливая руку на плече Макларена. «Мы больше не общаемся» —сухое, он все еще не совсем может принять этот факт, но так оно и есть. Никита как пришел в его жизнь ураганом—быстро, стремительно, так и ушел, оставив после себя лишь пустыню и разруху. «Хуево» —отвечает ему пацан и пожимает руку, когда Рома говорит, что им пора валить. —Когда Ник ушел? —Тебе ли не похуй? Они спускаются на лифте на первый этаж. —Ну просто… —Глен, —вздыхает Белов, —все решено. С Ершовым покончено. Глен жмет плечами, мол ладно, как скажешь, тут же меняется в лице, наваливается на Рому и дует щеки: «у меня все еще болит живот» —Белов гладит по волосам, хмыкая: «что ты хочешь, чтоб я сделал?». С секунду Глен уходит в раздумья, пока Рома успевает какой-то бабке, что уставилась на них с крысиным лицом, показать средний палец. «Мороженое? Или сока? Точно!» —восклицает Макларен— «хочу этих, как они там…сухарики! Во! Хочу сухарики!» —Белов смеется с этого ребяческого поведения, вздыхая. «Лан, ща в магаз по дороге тогда зайдем» —Глен активно кивает, сжимает Рому в объятиях и отстраняется. Дальше идут рядышком, Глен держится за запястье Белова, игнорируя то, что собственный телефон в куртке Белова просто разрывается от звонков и сообщений. По дороге зашли в какой-то «Магнит» сраный, купили Глену сухарики. Роме вообще вся эта тема ехала-болела, он не фанат, поэтому посоветовать толком ниче не мог. В итоге взяли те, что по скидону. Либо просто Рома на них долго смотрел, либо Глен начал понимать, что желтые и красные ценник—то, что нужно для нищих жителей России. Забавно. Пока Макларен жевал свои сухарики с крабом, попутно раз сто не забыв предложить курящему Роме, они успели дойти до Ромкиного района и уже двигались по направлению к школе. «У тебя мобила трезвонит уже час безостановочно» —все-таки решает сказать Рома, хотя сам знает, что в этой куртке нихуя не услышишь и не увидишь. В ней даже дрочить неудобно из-за того, что она тяжела, вибрация от телефона так вообще нахуй идет, она просто не чувствуется. «Да?» —искренне удивляется Глен, доставая телефон, на котором видит шесть пропущенных от отца и двенадцать от мамы, а также штук двадцать сообщений, которые, из-за своего объема, не вылезают на экран, и он не может их посмотреть, не открыв, — «Как понял?» —Рома в ответ затягивается: «увидел, у тебя экран загорается периодически, заметно» —Глен хмыкает «все-то ты замечаешь» и тут же «потом перезвоню», Рома жмет плечами: «уверен, что не стоит сейчас?», на что Макларен лишь отмахивается, выкидывает пустую обертку из-под сухариков в мусорку, в которую потом Рома выкидывает свой окурок, и оба заворачивают за угол. До школы остается каких-то пара метров. «Позже» —вздыхает Глен, — «не хочу сейчас» —Рома кивает головой. Его дело, Рому это ебать не должно, Рому это и не ебет особо. Рому вообще больше никто и ничего не ебет. Вздох. Снова сигарета из пачки, тлеющий кончик, как-то неспокойно, отвратное чувство, словно кошки над дверь насрали и сидят рядышком, ждут, когда ты пройдешь и увидишь, специально на самом видном месте. В школе Ершова не оказалось. Это Рома понял по тому, что на их привычном месте, где они, или он, в зависимости от того, кто первый приходил (обычно это был Никита) зависали перед занятиями, начиная свой школьный день с одной сигареты Роминого L&M на двоих (или же одного, как повезет), было чисто и сухо, то есть полы от окурков и пепла не мыли. Странно. Может это и к лучшему. «Не сдавай ее в гардероб» —останавливает Белов Глена, когда тот уже собирался снимать с со своих плеч тяжелую, военной расцветки куртку Ромы. «Что? Почему?» —непонимающе вопрошает Макларен, когда они проходят мимо училки ИЗО начальных классов и Белов затягивается. «Не знаю, плохое предчувствие» —и тут же, — «мы тут не задержимся» —Глен останавливает Рому, когда он уже успел затащить Макларена на третий этаж, разворачивает его к себе и хлопает по щекам. «Таблетки, Ром» —в ответ закатанные глаза. «Ты мне их высрать предлагаешь? Нет у меня с собой нихуя, и дома тоже нет,» —раздраженный вздох, — «мне для них к одной бабе сходить придется, без ее рецепта мне только хуем по голове постучат «без рецепта пиздуй нахуй, мальчик»», —спародировав типичных теток, сидящих, напыженных в медицинских халатах, все из себя такие ебать ты мне должен, но я сегодня сука, потому что меня не уважают и не ценят выблядки этого поколения типа Белова, Рома пропускает воздух сквозь зубы, отстраняется от Глена и делает тяжку, скуривая ей чуть ли не всю сигарету. «Ты уже?» —почему-то тихо спрашивает Макларен. «Ебнулся? Ну да, походу, по мне не видно?» —Глен берет его за руку, сжимая чуть дрожащие огрубевшие пальцы в своих. «А что-нибудь другое?» —и тишина. «Другое?» —от этого тона у Макларена из легких весь кислород сбежал, — «предлагаешь мне закинуться ксанаксом, а потом уебать батю, который опять начнет пиздошить меня всем, чем под руку попадется?» —нервное «Ром» теряется в громком смешке, — «это крайний случай, тогда был реально крайний случай, я, блять, готов бы найти этого ублюдка и перерезать ему глотку за то, что он сделал» —Глен вздрагивает, стоит Роме выстрелить окурком куда-то в угол, положить свои лапища ему на плечи и непривычно осторожно, особенно для таких слов, обнять, крепко, словно ребенок обнимает свою любимую большую игрушку, пытаясь успокоиться изо всех сил, — «я сделал бы это, реально, та доза, что я принял, она бы успокоила меня на пару часов, я бы потом, чуть позже, встал бы, нашел наш расхуяченный мясной нож и отрезал бы ему его член», —Глен в его руках вздрагивает, прижимается ближе, словно боясь, что Рома вот-вот может отъехать по неизвестной причине, — «я не знаю, что делал бы, если бы ты не пришел,» —пауза, — «просто оставайся рядом, не давай мне никого убить, я буду стараться сдерживать себя, но» —Рома стискивает объятие так сильно, что Глен начинает задыхаться, — «мне нужно…мне нужен рядом ты» —Глен хлопает по спине, ерошит по волосам, совсем тихо выдыхая: «хорошо, все в порядке, я рядом». А тем временем звенит звонок на первый урок, на который, впрочем, ни один, ни второй не пошли по очень простой причине. Рому заебало слушать это дребезжание мобильника Макларена, поэтому он самолично вытащил его из кармана и сунул Глену в руки: «ответь ты блять, или я его выброшу к хуям, он меня бесит» —Глен тыкает ему в щеку ладонью, забирая телефон: «не бесись» и тут же нажимает на кнопку принятия вызова. Рома даже стоя чуть поодаль и имея рост выше Глена, даже он слышит, как громко, с каким надрывом орет на него его мать. У себя в голове Рома сравнивает ее с собакой, что сидит на цепи и срывает себе глотку, но все равно никакой пользы не несет. Правда вот в последнем приходится усомниться, когда он видит, как сначала непонимающее лицо Макларена вытягивается, затем приобретает красный оттенок, и сразу за ним же белый. «Что там?» —одними губами вопрошает Белов, но Глен жестом просит его помолчать. «Мам, мам, стой…ч…что?» —почему-то спрашивает он ее на русском, а у Ромы насраное кошками говно в душе вонять начинает. Что за хуйня происходит? Орали на Глена долго. Орали что пиздец, даже Роме стало страшно и немного стыдно, а с учетом того, что Рома вообще на эмоции как-то не особо, то это вообще пизда. Глен кладет трубку, поворачивается к нему и трясущимися губами произносит: «Ром, ты, главное, не злись» —только вот Глен не знал, что в этот самый момент Рома уже был пиздец как зол. Что за хуйня? Он притягивает Глена к себе, вытирает мокрые щеки и сурово смотрит, ждет, пока ему как для долбоебов объяснят всю ситуацию, — «давай отойдем куда-нибудь?» —Рома берет Глена за запястье и смотрит. Буквально три секунды. Своим непроницаемым взглядом. И Глен все. Глену хватает. Рома не понимает буквально нихуя, как ебик какой-то шепчет «успокойся», притягивает к себе и гладит по волосам, целует в макушку и ждет, пока Макларен вдоволь наревется ему в футболку. —Ром, —у Глена от накативших слез и переизбытка стресса в организме аж его акцент придурковатый возвращается. Рома даже хмыкнул где-то внутри, снаружи же остался невозмутимым, —мне нужно домой, —и хочет было уйти, как Белов только усиливает хватку и произносит: —Нихуя. —А? —Пока не расскажешь мне, хуй я тебя куда отпущу. —Ром…— «ну хватит» —шепчет упомянутый, беря лицо Макларена в свои ладони, большими пальцами стирая вот-вот покатившиеся по веснушкам слезы, — «что случилось?», —если я скажу, ты взбесишься, — «и что?» —в ответ, —или убьешь его, я не знаю, —а вот это уже напрягает. Рома хмурится, встряхивает Макларена за плечи и сурово произносит прямо в глаза: —Теперь точно говори. —Помнишь ту фотку? —до Ромы сначала не доходит, —ну, ту самую, —но, когда доходит, лучше бы не доходило, —Ник скинул ее моей маме. В каком-то кабинете что-то упало. А показалось, что Ромино терпение оттолкнуло табуретку и повесилось. —Этот уебок сделал что? —непривычно тихим, граничащим с безумным голосом спрашивает Рома, но отвечать на это явно не следует. Белова начинает потряхивать от смеха, —Глен, —в ответ мычание, —тебе придется ждать меня из тюрьмы. —Ром, не надо, стой, пожалуйста, —Глен хватается за Рому, как за самое дорогое, как Роза эта ебаная хваталась за дверь, —я тебя умоляю, успокойся. —Нет. —Ром. —Я убью его. —Не надо. —Я разобью ему его тупорылую черепушку. —Рома, пожалуйста, —Глен дергает Белова на себя, крепко сдавливая его в своих руках. Рома пока, Рома улетает и ему срочно нужно что-то сделать, что-то сказать, чтобы хоть малая часть осталась здесь, с ним, —не делай этого, прошу тебя, —в ответ громкое пыхтение, —я…я люблю тебя, —и тут резко тишина, —люблю тебя, Ром, поэтому…не делай этого, ладно, я…я не хочу, чтобы тебя сажали, я хочу, чтобы ты остался со мной, ты мне сейчас нужен, —до этого опущенные руки Белова приподнимаются вдоль тела, неловко и осторожно приобнимая дрожащего Макларена, —ты останешься, да? Останешься ведь? —неуверенные кивки куда-то в плечо, —обещай мне, пообещай мне, что не сделаешь то, за что потом придется жалеть. —Я бы не жалел, — «Рома…»,—но если ты так говоришь, —вздох, —ладно, —пауза, —но я все еще охуенно зол. —Хорошо, —Глен вздыхает, отстраняется и еще некоторое время смотрит Белову в лицо, пытаясь углядеть в нем хоть малейший знак того, что Рома действительно не собирается ничего делать. Но не видит ничего. Ни того, что Рома успокоился, ни того, о чем он на самом деле думает. Остается только поверить на слово, —хорошо, —зачем-то вторит сам себе Макларен, притягивает Рому к себе и всего на какое-то мгновение касается его губ своими. Мимолетное прикосновение, детсадовское, несерьезное, но Рома ухмыляется, ерошит его по волосам, —я должен объяснить все маме, —Глен делает короткую паузу, не зная стоит ли продолжать, —я хочу рассказать ей все, —Глен видит, как Роме не нравится эта идея, поэтому он спешит продолжить, —кроме некоторых подробностей и, может, немного соврать, —вздох, —я расскажу ей про тебя, —Рома молчит, но весь его вид спокойный до ужаса, и лишь прожилка на виске, пульсирующая, так и вопрошает «нахуя?», —и зная свою мать, мне придется уговаривать ее не идти в полицию, —почему-то Рому эта фраза только смешит. —Поверь, —тяжело выдохнув, произносит он, —полиции будет так же похуй, как похуй моему папаше кого и чем хуярить, —Глена, казалось, ошарашила эта новость, —они скажут че-то типа «ну сами виноваты» или «вы уверены, что это было принуждение?» или что-то вроде, и вышвырнут вас. Потому что им нахуй все это не всралось, им лишь бы в своем задрюченном офисе сидеть, да коллег-девушек за жопы лапать и в туалетах домогаться, —Рома проводит еще не зажившими с того дня костяшками пальцев по щеке с россыпью веснушек и улыбается. Своей печальной улыбкой, такой, которая обычно появляется на губах типичного россиянина—мы в пизде, но бывало и хуже, вот что она означает. —Все настолько плохо? —Поверь мне и пятнадцати заявлениям моей матери, половину из которых отклонили, а остальные она забрала сама, —усмешка, —мы тут сами за себя, —Рома зачем-то щелкает Глена по носу, усмехаясь, когда Макларен ойкает и зажмуривается, —иди давай, —отпустив Глена, Рома кивает на выход с этажа, —возвращайся как сможешь, я возле школы подожду, в подворотне рядом, где курилка, —Глен неловко мнется «я не знаю где это», но Белов даже не собирается объяснять, —найдёшь, там не сложно, —и тут же, хлопнув по бедру, —все, вали к мамке, я подожду. Глену очень повезло, что Рома в самом деле довольно понимающий. Кто-то другой на его месте уже бы напыжился и пошел бы ебашить все подряд. Может дело в том, что у Ромы просто проблемы с головой или он отходчивый. Глен спускается на первый этаж, вылетает из школы, на ходу набирая маму. Та в слезах воет в трубку, что у ее сыночки теперь психологическая травма, что им придется платить деньги психологу, и вообще нужно подать в суд на того придурка (со слов его мамы, Глен бы назвал его, в Беловской манере, просто уебаном), что изнасиловал его. «Мам, стоп, не было никакого изнасилования, не гиперболизируй» —Глен стоит на светофоре, ждет, пока загорится зеленый свет, а желудок отплясывает танго от страха, сжимается и к горлу тошноту подгоняет. «Успокойся, мам, перестань плакать» —просит Макларен, но родительница в ответ лишь сильнее рыдает, чем, честно, очень уж утомляет. Дальше, внезапно, пошла гневная тирада о том, что Глен связался с плохой компанией, что раньше он сидел дома и по выходным ходил с друзьями в кино, а иногда они зависали дома и ели пиццу, запивая ту газировкой, а сейчас Глена дома сутками не видать, вид у него постоянно взъерошенный, чересчур довольный, и куревом от него воняет постоянно, и вообще его мама уверена, что Глен начал курить, хотя она никак не может найти спрятанные пачки. «Ты что, роешься в моих вещах?» —на Глена чуть не наезжает синий БМВ, водитель которого с салона называет Глена наблядышем. Мама, тяжело вздыхая, втирает ему что-то про то, что она лишь волновалась и в этом нет ничего серьезного, но Глен ей не верит. Как хорошо, думает Макларен, что переспали они именно у Ромы. Иначе, если бы мама узнала, что Глен уже вскрытый, как шампанское на новый год, уже бы давно поехала кукухой. Родительница имела на своего сыночка огромные планы, которые кое-кто просто взял, смял, и с вопросом «че это за хуевина?» выбросил в мусорку. Кое-кто по имени Роман Белов, который ну просто охуенный, что пиздец и маме он сто процентов не понравится. Всю дорогу она что-то щебетала, кричала, выла, на разных тонах ему в ухо, пока Глен угукал, моментами вообще переставая понимать нить ее огромного монолога. «Мам, я почти дома» —говорит он, но она даже не перестает читать свои нотации, — «давай поговорим нормально» —в ответ просто пустота. Глена начинает раздражать тот факт, что его не слушают, поэтому он выпаливает сдуру, — «мам, у меня парень есть» —и она тут же затихает: «что?», — «и мы уже спали», — «господи», — «я приду и все расскажу, ладно?» —мама спрашивает, на грани истерики, где он, на что получает, секунду погодя: «пять минут и приду, ставь чайник, разговор будет долгим». А пока Глен шуровал домой, попутно трындя с маман по телефону, Рома курил. Все сорок пять, плюс минус пару минут, курил, не переставая смотреть в окно. В туалете уже надымлено так, словно Белов решил устроить эксперимент с дождевыми осадками, сквозь этот белесый пар, который то и дело заставляет задыхаться и закашливаться, виднеется силуэт складного ножа, что Рома прокручивает у себя в руке. Звяк-звяк. Вот он лезвием внутри, хоп, и уже снаружи. Рома представляет, и у него мурашки по гортани идут от этого, как он зажимает Ершова, как шипит ему в самую рожу все, что думает о нем, а потом вскрывает ему глотку. И кровь. Кровь хлещет фонтаном. А он смотрит. Прямо в глаза. На то, как постепенно в его руках исчезает чья-то жизнь. Он видит, слышит, с каким отвратительным мякишным звуком тело Никиты падает на пол, все в крови. Реки крови. А на душе так спокойно. Просто невероятно, он будто в поле, проводит ладонью по щекочущим колоскам, вдыхает полевой воздух, вокруг летают бабочки. Рома надрезает собственный палец, наблюдая за тем, как царапина постепенно краснеет, а после из нее, словно растущая водяная капля, выползает железная, солоноватая, теплая и такая будоражащая алая река. Рому передергивает. Звонок с урока. Дверь в туалет открывает какой-то пацан, тут же начиная громко кашлять от переизбытка едкого дыма. Рома спрыгивает с подоконника, тушит сигарету о кафель, выкидывая бычок в урну, засовывает руки в карманы и выходит в коридор. И конечно же видит эту суку. Совершенно безнаказанного, стоящего и о чем-то треплющегося с каким-то челом. Смеется, гниль, с какой-то шутки, да по плечу хлопает. Роме хочется взять его, как маленькую птичку за шею, и показать кто тут настоящий кот и кого стоит остерегаться. Он делает шаг, затем еще один. Они встречаются глазами, Никита ухмыляется, обходит пацана с которым разговаривал и язвит прямо в лицо выходящему из себя Белову: —Здоров, друг, —Рома хрустит костяшками, да так, что стоящие рядом семиклассницы вздрагивают. Мгновение—и Ершову уже не смешно, —ты не ударишь меня, —свято верит он, пока Рома крутит шеей, —ты не посмеешь, —Никита зачем-то тон повышает, да на полшага отходит. Глаза, которые еще совсем недавно были полны самоуверенности, вмиг превратились в огромные пятирублевые монеты, полные ужаса,—да ты не сможешь,—зачем-то все еще пытается выглядеть крутым он, когда Рома оказывает уже слишком близко. —Вот щас и проверим. Одно движение—резкое, быстро. По коридору проносится девчачий визг, когда Рома берет опешившего Ершова за голову и со всей силы прикладывает ее о холодную, бетонную стену, разбивая нос, оставляя на какой-то ебанутой розовой стене кровавые подтеки. Ершов орет, хватается за искривленный нос, пытаясь дать сдачи, но Рома злой. Рома охуеть какой злой. Он бьет, куда видит, не разбирая где глаз, где губа, а где зубы. Костяшки в кровь, они валятся на пол, кувыркаясь, хуяча друг друга куда глаза глядят. У Ершова заплывает правый глаз, у Ромы лопаются капилляры, когда Никита со всей дури кусает ему руку и тут же получает в ебасос кулаком. Грохот, вопль, удар твердых кулаков о мягкие части тела. «Ах ты сука!» —Рома бросается на бывшего друга, желая превратить его еблище в кусок мяса, чтобы знал, пидорас, что не стоит выбешивать ебанутых, — «я тебе все зубы переломаю, гнида!» —кто-то на заднем фоне орет: «Рома, стой!» —пытается подойти, оттащить, но Рома вцепился в Ершова мертвой хваткой, за горло, и душит, душит, пока эта свинья не прекратит свои мерзкие хлюпающие звуки, пока не сдохнет. Его отрывают от Ершова одним резким движением, скручивая. Физрук—мужик, бывший военный—заламывает Роме руки под рычащие «уебище», пока две училки английского для младших классов и их бывший классный руководитель поднимают Никиту, что выглядел так, словно находится на грани смерти. Рома надеется, что он сломал ему ребро, пока хуярил ногами, или хоть что-нибудь, все, что угодно, похуй, главное, чтоб это создание поняло, насколько он обосрался в своей жизни. —Никит, может скорую? —Не надо. Их обоих притаскивают в медпункт. У Ромы кровоточит губа, лопнувшие капилляры выглядят жутко, на руке синеет след от укуса, костяшки настолько увязли в крови, что еле сгибаются, побелевшие до ужаса. Но Никите хуже. У Никиты рассечена бровь, разбита губа, сломан нос, один глаз заплыл, под другим красуется фингал, на лбу покраснение, руки в гематомах, на шее четкие следы от пальцев, а еще дышит он хрипло и через раз. Рому устраивает. То, что он видит. Могло быть и хуже. Ершову просто повезло. Впрочем, Белову приходится зажмуриться и шикнуть «сука», как только его костяшек, разбитых чуть ли не в мясо, касаются обмоченной в перекиси ваткой, которая тут же окрашивается в алый красный цвет. Над Никитой хлопочут аж две имеющиеся медсестры, а Роме на поврежденное, попавшее под раздачу, плечо ложится тяжелая рука с военной хваткой—грубой, твердой. —Что не поделили, парни? И оба молчат. Никита даже не смотрит в сторону Ромы, сидит себе, опустив голову, и покорно ждет, пока его подлатают. А Рома не скажет. Потому что никого, нахуй, кроме их троих эта ситуация не касается. Уебан. Белов злится просто думая о том, что этот хуесос сделал. Мало того, что Глена в рот выебал, на тройнушку уговорил, так ему еще и мало оказалось. Что ему блять надо, какого хуя он не отстает, Рома уже даже засосал его, давнюю мечту исполнил, что, блять, чего ему не хватает? —Просто извинитесь друг перед другом, вы же друзья, —одна из медсестер пытается убрать между парнями ширму из ненависти, —ну же, Никит. —Я не буду извиняться. —Пошел он нахуй. —Белов! —хоровое, тройное, —выбирай выражения! Рому бесит это все. Вся эта хуета его раздражает. Он отпихивает руку физрука, сплевывает окровавленную слюну куда-то на пол и бросив «ебал я все это», вываливается вон из медкабинета. Как же заебало блять. Хочется курить. Пидорас вонючий. Убить его мало. Уебище. Как крыса поступил, мерзкая канализационная крыса. Вот кто он. Вытравлять таких надо. Бесит блять. Рома съебывает из школы нахуй, потому что пошло все в жопу, он не хочет находится больше в том месте, где это ебанько шатается, пусть теперь сидит и дрочит в одиночестве, да ноет себе в ладошку, как малолетка. Пошел он нахуй. Просто по-человечески. Или Рома его на этот хуй посадит, как на льдину и пизду нахуй куда угодно, ему вообще поебать. Сигарета курится за сигаретой, светофор проходится за светофором, Рома не брал с собой мобильник матери, а поэтому хуй знает дома ли Глен еще или уже нет, но ему похуй. Так поебать, господи. —Никит, что между вами произошло? —Ершов даже не может понять кто его спрашивает, перед ним лишь каких-то два расплывчатых пятна. Пиздец. Он не думал, что Романыч, тот самый, который не любит драться, который всегда с каким-то скептицизмом слушал все рассказы Ершова о пиздиловках, набросился на него, как разъяренное животное. Еще бы секунда, думал Никита, вспоминая те гневные глаза, тот взгляд, что означал беспрекословный конец. Титры уехали, впереди лишь черный экран. Он ему, наверное, что-то сломал, или нехуево так повредил, но сам факт. Так почему, почему блять от осознания того, что они больше никогда не смогут общаться, от всплывающих воспоминаний о том, как Никита хохотал над каким-то тупорылым мемом «попугай, нет, блять, посмеши», а Рома ухмыляется, делает ему (себе, вообще-то, но не суть) кофе и ничего не отвечает. То было такое замечательное время. Все из-за этого ебаного Макларена. Если бы он не переехал в Рашку, если бы остался в своей ебаной Шотландии, Рома бы до сих пор оставался с Никитой, они бы трахались периодически, а так были бы лучшими закадычными друзьями до самого выпуска. Ну или Белов бы сиганул с крыши раньше, чем они выпустились. Но сам факт. Они были бы вдвоем. Только он, Рома, и Никита. И все. Больше ничего. Пьет Рома свои таблетки или нет—Никите похуй, это не его дела, Белов сам своей жизнью распоряжается. Скулы сводит, в горле застревает вонючий носок комком, а по опухшим щекам текут слезы. Он все проебал, —Никит, больно, прости? Больно, пиздец как больно, кивает Ершов, но не от этих синяков, не от того, что его чуть не задушили, больно блять, потому что Никита все похерил, все, чем дорожил блять как скрудж макдак своим золотом. Пиздец. Он в говне. Глен сидит за столом, выслушивая очередную тираду о том, какой он бедный и несчастный, но в то же время безответственный, и уже ждет того момента, когда мама замолчит, и он сможет свалить. Что-то подсказывает ему, что оставлять Рому одного не стоило. Учитывая тот факт, что он себя сейчас не контролирует, могло случится все, что угодно. Макларен, конечно, надеется, что ничего не произошло, и Белов послушным мальчиком отсидел оставшиеся уроки, но зная Белова, он их, скорее, нервно прокурил в туалете. И, черт, это по-своему привлекает. Рома такой…простой...Глен может буквально часами смотреть на него, на его еле заметные шрамики, которые так и хочется поцеловать, на широкие плечи и шею, как у настоящих, крепких и здоровых мужчин. Белов тот самый русский пацан, который хоть и гей, но ты только попробуй его таким назвать, он тебе твой член через жопу протянет и до рта головкой дотронется. Пряча нелепый смешок за рукавом Роминой куртки, которую Макларен даже не снимал, он окончательно забывается и игнорирует мамины слова. Которые, впрочем, не несут в себе никакого смысла: «нельзя», «неправильно, «не понимаю» —мамин монолог превращается в бред умалишенного. Сначала она орала на него, долго, не сдерживая эмоций, потом крепко обнимала, успокаивала зачем-то, хотя Глен не особо переживал, потому что знал, что ничего такого в этом нет, подумаешь, потом снова кричала, угрожала, что найдет этого выблядка (по ее же словам) и предъявит его родителям, какое чмо они воспитали. «Мам, успокойся» —Глен хлопает ее по плечу, когда она в очередной раз пытается развыться ему в шею, но от Глена так табаком несет, что она не рискует. Еще дольше, чем мама орала на него, Глен объяснял ей всю ситуацию. Он думал, честно, что они в итоге разругаются и поссорятся, потому что мама ни в какую не хотела слушать его, настаивала на своем, но ей пришлось прислушаться к сыну, потому что у Глена уже сдавали нервы. Про себя он подумал, что Рома находится в таком подвешенном состоянии постоянно и в горле что-то неприятно сжалось. Нужно увидеть его как можно скорее, поговорить с ним насчет его состояния и начать уже что-то делать, потому что оставлять все как есть, все равно что кинуть Белова под поезд и ручкой ему помахать. Хуета какая-то. Они в итоге поссорились, но потом, практически сразу, постарались поговорить, прийти или хотя бы встать на путь к примирению. Глена бесила вся эта ситуация, то, что из него каким-то хуем жертву сделали, и то, что мать напрочь игнорировала его попытки рассказать о Роме, она пресекала любые и «а» и «бэ». Раздражает. Но с этим Глен ничего не может сделать. Мама пообещала не рассказывать отцу, а сообщение с его телефона, который он успешно оставил дома, она удалит, как и со своего, и забудет об этом, как о страшном сне. С одним, естественного, условием, как же без него. Глен должен перестать общаться с теми, кто довел его до такого. Макларен скрещивает руки на груди, откидывается на спинку стула и твердо заявляет: «нет», приводя маму в такое шоковое состояние своим отказом, что у той аж глаз задергался. «Глен» —сурово начинает она, но ее прерывают. «Я уже не общаюсь с тем, кто сделал это, это считается?» —мама хмурит брови, из-за чего на ее лице отчетливо прослеживаются следы тональника. «Твоя компания плохо на тебя влияет» —говорит она, а Глен вспоминает эту дебильную недошутку от Ромы: «не говори, что ты связался с плохой компанией» —пауза, — «скажи, что ты ее основал». —Никто на меня плохо не влияет. —Ты куришь. —Да не курю я! —взрывается Макларен, потому что его уже не достали, его конкретно заебали эти безосновательные упреки, —хочешь, хоть все вещи мои перерой и перенюхай, сигаретами только от этой куртки и пахнет, —мам скептически выгибает бровь, видимо не поверив ему, —мой парень курит, не я, —пауза, долгая, напряженная, —я только пробовал, да и то не напрямую, —почему-то сознаваться в этом неловко. Особенно если вспомнить как именно это происходило. —Не хочу ничего об этом слышать, —женщина встает со своего места, —тебе не может… —Что? Нравится парень? Ты прикалываешься? —мама кривит лицо на такое типичное русское выражение, сказанное не менее типичным русским тоном. Глен чуть не выдал «хуйню не неси», но вовремя сдержался. Он, все-таки, не Рома, от него это будет звучать не так круто. Будет похоже, скорее, на угрожающий писк хомячка. Мда, —а как же толерантность, все такое, ты сама мне затирала, как это важно. —Но он русский. «Охуеть, правда, а я не знал?» —почти срывается с губ шотландца, но он выпускает лишь судорожный вздох. —И? —У них у всех проблемы, —пауза, —с головой и не только. —И ты говоришь это уже после того, как мы сюда переехали жить, —Глен усмехается, саркастично хлопая в ладоши три раза, —браво, мам, нобелевскую премию за гениальность. —Не язви, —Глен хмыкает, встает из-за стола и засовывает руки в карманы. Все, он сваливает, ему надоело тут бессмысленно торчать. Макларен выходит в ярко освещенный коридор, когда ему кричат вдогонку, —а если мы внезапно переедем? —К тому времени мне уже будет восемнадцать, и я буду считаться совершеннолетним, —мама, видимо, не понимает к чему он клонит, —переезжайте на здоровье, но без меня, —пауза, —мне тут нравится, —Глен уже напяливает на себя кроссовок, когда мама выходит с кухни. —Ты серьезно? —Нет, я шучу, я же в цирке, смешно? —мама отвешивает Глену несильный подзатыльник: «прекрати язвить матери», —я серьезно, мам, все, мне надоело это слушать, мы все решили? —надев второй кроссовок, Глен разгибается и несколько секунд смотрит в уставшее лицо матери, —мам? —Я не знаю, —вздыхает она. —В каком смысле? —Это неправильно, —пауза, —оставить все вот так, —Глен кивает, потому что он тоже так думал. —Конечно, —вздох, —но так будет лучше для всех. Мне это не мешает. —Факт изнасилования? —Не было изнасилования, сколько я тебе повторять должен? —чуть ли не рычит Макларен, —не было, понимаешь, я в полном порядке, у меня нет никаких травм, я не боюсь собственного члена, вдруг я им подавлюсь блять ночью или что-то вроде, со мной все нормально, н-о-р-м-а-л-ь-н-о, понимаешь, у меня есть тот, кто помог мне с этим справиться, я даже не думаю об этом, и ты забудь, все, не было ничего, это сон, фарс, муляж, бутафория, ничего не было, ясно? —Макларен так быстро тараторит, что сам не понимает, как мешает свой английский с недорусским и получается черти что, но мама его понимает и игнорирует пролетающее «блять», словно оно муха, которую не стоило даже и замечать. Кивает, хоть и с неохотой, поправляет огненные кудри и трет у висков, останавливая Глена, когда тот уже снимает ключи с крючка и собирается свалить по-русски. —А ты куда? —По делам. —Каким? —Важным, мам, отстань, —Глен толкает дверь подъезда и уже хочет обернутся на маму, как глаза застревают на курящем в подъезде Роме, с перебитыми костяшками и побитым лицом, —ты что тут делаешь? —и тут же, — что с тобой? Макларен отпускает дверь, совершенно не замечая, как ее рукой зацепляет родительница и встает в дверном проходе, пока Глен буквально подлетает к Роме: «ты нормальный?» —возмущается он, — «что…как это вообще произошло? Меня сколько не было, пару часов?». Рома терпит весь этот мем, покорно ждет, пока Глен вдоволь накрутит его изувеченное лицо, пару раз все же шикая, когда Макларен слишком сильно дергал, в затылке звенело. Неприятно. «Глен» —Рома кивает на дверь и только после этого он замечает онемевшую от шока маму, которая не то бледная, не то свет так неудачно лег. —Здрасте, —кивает ей Рома, чисто по привычке приподнимая руку в приветственном жесте, в которой тлеет окурок. —Мам, это Ро… —До свидания. По коридору проносится громкий дверной хлопок, падает самокат от дрожи, а Рома хмыкает, затягивается и жмет плечами. —Думаю, я ей понравился. Глен называет его придурком, тыкает в плечо и дуется. «Ты сказал, что ничего не будешь делать» —Рома выкидывает докуренный окурок куда-то под велосипед. «Я сказал, что не убью его» —хотя правда была в том, что они так и не поговорили об этом. Повисает пауза, — «он жив». «И это удивительно» —всплескивает руками Макларен, пока они ждут лифта, — «потому что если тебе досталось не так сильно, мне страшно представить что-там с ним». «Ну,» —тянет Белов, — «может быть я слегка перестарался» —вздох, — «но только слегка, душить его в конце не стоило». «Господи, Ром» —они заходит в лифт, Глен тянет Белова на себя и крепко-крепко обнимает, слыша тяжелое, увесистое, прямо как сам парень, дыхание себе на ухо, — «не делай так больше, раны выглядят ужасными». «Только костяшки» —вздох, прямо в то самое, проколотое ухо, — «я их почти не чувствую, а так все в порядке. Я даже рад. Эта сука заслужила сдохнуть» —в ответ легкое поглаживание по спине: «все хорошо, Ром, все в порядке». Они выходят из подъезда, натыкаясь на соседей Глена: молодую пару с четырехлетней кудрявой девочкой. Та выкатывает свои голубые глазища на Белова, тыкает в него пальцем и что-то пытается сказать матери, которая пихает ее в спину: «пойдем, не смотри» — а Роме вдруг внезапно захотелось показать ей фак. Тоже ему, неженка нашлась. Богатая дура. Глен дергает Рому за рукав: «ты чего?» —чуть наклоняет голову, стоит Белову как-то тяжело выдохнуть, и выгибает бровь. «Нам нужно будет кое-куда зайти» —Глен в ответ кивает. «Надолго?» —в ответ ухмылка, вообще не веселая. «До вечера придется задержаться» —Глен переплетает их пальцы, угукает, больше ничего не спрашивая, хотя ему дико интересно куда именно они пойдут, потому что Рома внезапно повернул не туда, куда обычно они поворачивали, когда шли к нему домой, и теперь они шли по пустынным улочкам, практически в самый центр, по его боковым сторонам, где малолюдно и машины практически не разъезжают. Шли долго, минут двадцать-двадцать пять может, у Глена уже начали ноги гудеть, благо Рома тыкнул на какой-то тусклый дом из потемневшего красного кирпича: «нам туда». В подъезде пахнет сыростью и почему-то спокойствием. Рома заталкивает Глена в узенький лифт, в который они вдвоем еле-еле помещаются, а потом хмыкает, чтобы Макларен не вздрагивал так неожиданно и не хватался за него, когда лифт, что поднимается на седьмой этаж, печально скрипит, прямо как в ужастиках, а то у него хуй встанет и тогда вообще неловко будет. Глен бурчит, что это было бы неудобно. «Ты о чем?» —не понимает Белов. «Ну знаешь,» —неловко краснеет Макларен, — «у меня тут даже рука между нами не помещается, я тебе даже подрочить бы не смог» —Рома затыкает рот Макларена ладонью и шипит: «хорош пиздеть, я щас про хуй серьезно». Глен выгибает бровь, мол, а я что на клоуна похож, тем временем на табло уже загорается цифра пять. —Знаешь, что я вспомнил? —в ответ мычание, —ты его поцеловал сразу после того, как он отсосал мне, —в ответ «и что?» —и какого это? —Рома хмурится, —ну ответь, мне интересно. —Что тебе интересно? Вкус спермы девственника? — «не так грубо» —тычет ему в грудь Макларен, —никак это, потом сам проверишь. До Глена сначала не доходит, а потом как доходит и ударяет сначала в голову, а потом и в штаны. Глен шипит, пытаясь успокоить сам себя, потому что, ебать, отсасывающий ему Рома выглядит пиздецки охуенно, просто ебануться можно. Тем временем Рома давит на звонок. Дверь из светлого дерева, наверху две металлические циферки «74», дверь открывает девушка с длинной русой косой. Хотя как девушка, женщина скорее. Она искренне удивляется присутствию двум парням на лестничной площадке, но следующие ее слова сбивают с толку. —Что-то произошло? —Мне нужны мои таблетки. Она открывает дверь целиком, но не пускает внутрь. Стоит на пороге в каких-то полосатых шортах и голубой майке с широкими лямками. Глен мечется глазами от нее до Ромы и обратно и не понимает почему, но начинает чувствовать себя лишним, выброшенным из диалога. —Ты превысил дозу? —Немного. — «Немного», это сколько? —в ответ вздох. —Немного это немного. —Сколько таблеток в день? Рома молчит с секунду. —Можно мы зайдем, я не хочу об этом тут разговаривать? —видно было, что он злится. Но непонятно на что, на себя или на женщину, или на всю сложившуюся ситуацию. Она, пожав плечами, пропускает парней внутрь. Рома затягивает Глена, они снимают ботинки и шуруют по коридору направо (Глен идет за Ромой), заходя в какую-то небольшую комнатушку, обустроенную как нечто напоминающее кабинет. Глен не успевает толком рассмотреть интерьер, взгляд приковывается к девушке, которая достает какую-то огромную стопку бумаг. «Я слушаю» —говорит она, шебурша листами. —Шесть, —казалось, она даже не удивилась. На ее лице не дрогнул ни один мускул. —Причина? —Не знаю, —в ответ усмешка, —мне бесило все, пиздец, хотелось перестать чувствовать, а после них я вялый и не помню нихуя, если засыпаю, —пауза, —мне становилось лучше. —На какие-то часы. —Мне хватало. —И что поменялось? Они сталкиваются взглядами, Рома вздыхает и, взяв Глена за плечо, притягивает к себе. —Он, —пауза. Казалось, после этого должно было следовать объяснение, но Макларен лишь неловко поздоровался, не зная, куда деть мечущийся по комнате взгляд. Женщина долго и упорно рассматривает их двоих. —Как тебя зовут? —Глен, —на автомате отвечает парень. —Откуда ты? —Из Шотландии, недавно с родителями переехали, —Глен вообще не понимает, что происходит. Почему у него такое чувство, что это допрос? И Рома, как назло, молчит. —А лет тебе полных? —Семнадцать. —Понятно, —она встает с дивана, складывая попутно какую-то бумажку четыре раза, подходит к ним и треплет по волосам обоих. Глен подмечает про себя, что, несмотря на ее холодность, руки у нее очень теплые, —ты уверен? —обращается она к Роме. —Мне нечего терять, —хмыкает Белов, отстраняя ее руку от Глена, —и я не хочу навредить ему. —Вот как. И вновь тишина. —Мы, давай, вот как с тобой поступим, —она берет со стола очки с черной оправой, направляется к столу, на котором лежит толстая папка, и принимается что-то искать в ней, —поскольку ты официально не числишься у меня как пациент— «пациент?» —взглядом вопрошает Макларен, но Рома смотрит на него всего секунду и Глен видит этот взгляд, ответ в нем: «позже объясню», —раз в неделю стабильно мы с тобой будем встречаться у меня тут, пока я не разрешу снизить тебе дозировку или вовсе попрошу отказаться от таблеток, сколько тебе было прописано в прошлый раз? —Две максимум. —Будешь пить три. Две с утра и одну перед сном, понял? —Рома кивает, но она все еще молчит, —Глен, —упомянутый вздрагивает, —я не хочу взваливать это на тебя, потому что это нелегко, но ты должен проследить за ним, —она тыкает ручкой, которой что-то быстро пишет на бумажке, на Белова, —две с утра и одну перед сном, понял? —Макларен кивает, чувствуя, как усилилась хватка у него на плече, —какое-то время вам лучше воздержаться от половой жизни, —медленным, размеренным, словно читает какую-то наискучнейшую лекцию, произносит она, —потому что первое время ему будет не хватать таблеток, а после их будет слишком много, недели три на таких горках покатаетесь, —пауза, —может меньше, я скажу, когда решу, что с ним все более-менее устаканилось, —она вздыхает, убирая лезущие в глаза выбившиеся непослушные пряди, —если будет сильно буянить или отказываться вставать с постели, сразу же звони мне, номер я оставлю, все поняли? —она сует Роме в руки аж три исписанных листа, один из которых явно был рецептом на его таблетки, а Глену небольшой клочок бумажки, с номером и именем в правом нижнем углу «Екатерина». Голосом, словно она отчитывает провинившихся школьников, надиктовав все нужные и ненужные действия названная Екатерина спрашивает останутся ли парни на чай или ужин, но Рома отказывается, да и Глену становится как-то неуютно. Она провожает их до двери, бросает короткое «скоро увидимся» и «удачи тебе», прямо Макларену в глаза. Дверь закрывается, а все всплывающие то ли дело в квартире вопросы словно воды в рот набрали и сидят, не решаясь снова всплыть и задаться. Вниз спускаются молча, молча выходят из подъезда, заворачивают в темную арку. —Ну что? —не выдерживает Белов, —спрашивай уже, я сейчас конченным стану от твоего тяжелого взгляда, что не так? —Глен вздыхает «слишком много вопросов», зарывает пятерню в волосы и вздрагивает, стоит Роме подойти и крепко обнять его. Белов рассказал все. И про то, что это Екатерина («Катя» —называет он ее) бывшая мамина подруга и по совместительству его психиатр. Она знает про Ромину ситуацию в семье, знает про собаку и про множество других мелочей. Она Рому вытягивала из этой тины, она держала его, была его своеобразным выходом в свет, надеждой. У них чисто деловые отношения, но иногда, когда Роме было совсем хуево, когда чувства то притуплялись, то вспыхивали с новой силой, в трехкратном объеме: счастье, ярость, апатичность, все, что угодно—он шел к ней, звонил в звонок и говорил, говорил, говорил. Роме нужен был кто-то рядом, чтобы не сойти с ума окончательно. Теперь у него есть Глен. Все будет в порядке, если он просто не будет давить на него, если не будет пускать все на самотек и забывать про то, что у Белова проблемы с головой. Рома очень, очень просил Глена напоминать ему про эти таблетки, про правильную дозу, чтобы он не забывал ради чего все это. Ради того, чтобы стать нормальным. Чтобы жить, чтобы чувствовать, чтобы любить, как делают это нормальные люди. Чтобы не было больше такого, что он чуть не задушил какого-то подонка, хотя знал к чему это может привести. «Держи мою крышу, пожалуйста» —отчаянно смеется Рома Глену в шею, — «а то она на соплях уже держится, ебанется вот-вот» —Глен хватается за Рому, утыкается ему в плечо и шепчет, быстро и несколько раз, что все будет нормально, что они вместе и все будет хорошо, что они будут стараться вместе и самое главное, что он не бросит его, ни за что, они будут проходить через это вместе, не важно сколько времени это займет. —Какая сцена, —Рома сжимает Глена в своих руках, но тут же резко выпускает. «Ром» —пищит Глен, хватаясь за Белова. —Тебе не хватило, сука? Никита закуривает какой-то дешманский косячок, рваной губой дергая в полуухмылке. «Нарываешься Белов?» —Рома блять не понимает. Ему че надо от них опять? В ебало еще раз захотелось? Так он устроит, вообще без проблем. «Кто из нас еще нарывается» —рычит Рома, игнорируя Глена и его «Ром, пойдем отсюда». Никите что-то нужно. Ему блять всегда что-то нужно, но на этот раз особенно. «А я-то думал, все, рыжик, твоя жизнь кончена» —Глен хватается за Рому что есть мочи: «успокойся, он специально говорит так, ты же знаешь». Рома знает. Конечно Рома знает, он же не дегенерат. Но это не отменяет того факта, что его бесит эта тупорылая, расквашенная рожа. «Я че пришел-то, собственно,» —сплевывая кровь на асфальт, Ершов отрывается стены, делая пару шагов, — «ты мне денег должен был». У Ромы вырывается, граничащая с безумством, усмешка. —Я тебе сейчас въебу, —со смехом произносит Белов, тут же оборачиваясь на Глена, —подожди меня за поворотом, — «Ром» —Макларен мотает головой. Рома разворачивается к парню, берет его лицо в свои руки с запекшейся кровью на костяшках и коротко целует, —подожди за поворотом, дай мне пятнадцать минут. —Десять. —Хорошо, десять, я приду через десять минут. —Все будет в порядке? —В порядке, честно, все, иди. Глен медленно, нерешительно, но все же отходит за поворот и принимается ждать. От нервов хочется закурить, но он не курит, а у Ромы сигареты в жопе, а не в куртке. Остается только стоять, переминаться с ноги на ногу и кусать ногти, молясь, чтобы все кончилось хорошо. —Так о чем мы. В темноте загорается всего один тусклый фонарик, который освещает лица Ершова и Белова—оба побитые, заплывшие. У Никиты в руках помокревшей косяк, а у Ромы пачка сигарет, ключи от дома и мамкин складной нож. Ну и набор. —Деньги, —хмыкает Ершов, —верни мне их. —Какие, у хуям, деньги, уебище? —а голос спокойный, даже непривычно видеть Рому таким. —Которые ты у меня занимал на свои L&M ебучие, —Рома в ответ лишь усмехается. —Ну ты и мразь, —Никита жмет плечами, —а как же твое «да похуй, можешь не отдавать»? —Никита делает тяжку, но косяк рассыпается. Рассыпается и последняя крупица их адекватного разговора. —А это было по-дружески, —пауза, —давно, —еще одна, —когда мы реально были друзьями. —Это все из-за тебя. —Не ссы мне в уши, Белов, —громко и оскорбленно усмехается парень, —мы сами влипли в это дерьмо, —усмешка пропадает с лица, теперь на нем одна неприязнь, —тебе просто повезло больше, —Никита дергает уголком губ, —хоть раз в жизни, да, а то все мать по хуям прыгает, да батя пиздит, да? Рома прокручивает у себя в голове сказанные слова, а последний сигнал «стоп» шлет его и Никиту нахуй. Он, блять, еще и издеваться над ним посмел? —Что ты нахуй только что высрал? —Рома делает шаг вперед, еще один. В темноте сверкает острие ножа. —Что твоя мать шлюха, —громко орет Ершов, —как и ты, выблядок! Ты подохнешь в итоге от своих таблеток, от своего помешательства, ты ебнутый, Белов, тебе место в пси… Но договорить ему не дают. Он не успевает. Во все еще расслабленное, после травы, тело, куда-то в бок, он явно не задел жизненно важные органы, просачивается короткое заточенное лезвие, пронзая мягкие ткани и заставляя Ершова широко раскрыть глаза и уставиться на Рому. На его бывшего лучшего друга. На того, кто был так важен, а в один момент превратился во врага номер один. Его взгляд «блять, это не реально», встречается с Роминым, пустым, блеклым, пугающим. Хлестким движением Рома вытаскивает острие из тела Белова, наблюдая за тем, как у того подкашиваются ноги, и он опускается на колени. «Блядство» —вырывается у него, а на лбу появляется испарина, — «ебать, ты реально это сделал». Рома тяжело дышит. Голова кругом. Его тошнит. Рука в крови. Не в его крови. В Никитиной. Рана несерьезная, она точно заживет, все будет в порядке, но эти мысли почему-то где-то в затылке, уступают той, что кричит «ты чуть не убил человека». Рома делает шаг назад, еще один, нож из руки чуть ли не выскальзывает, свет рябит, ладонь приходится сжать чуть сильнее. Никита бледный, как смерть, неизменная синяя толстовка продырявлена, а вокруг дырки темное бурое пятно. Рома задыхается. Он не может дышать. У него не получается. —Рома…—Глен дергает его за плечо назад. Белову кажется, что он сейчас закричит, закроет уши и начет бубнить, что это неправда, но он берет его за руку, за чистую ладонь, —пойдем, —шепчет он, —пойдем отсюда, пожалуйста, —и тянет, тянет к выходу из темной арки. Никита все дальше и дальше, как прошлое, что Рома решил оставить, —там была какая-то лужа, вымой руки, —Рому лихорадит. Температура поднимается. Он понимает, задним числом, что он не убил его, что он не убийца, но сам факт. Он может это сделать. Ему не составит никакого труда вспороть кому-то шею. —Я не хочу в дурку. —Никто тебя туда не сдаст, —Глен гладит по плечам, пока Рома смывает с себя, грязной холодной водой, чужую кровь, что попала на джинсы и теперь хуй отстирается, их только выбрасывать. —Я не хочу в дурку, Глен. Макларен резко разворачивает Рому на себя. В свете луны его лицо выглядит до безобразия серьезным. Словно он знает, что делать. «Рома» —осторожно начинает он, проводя дрожащей ладонью по щеке, — «все будет в порядке, ты не убил его». —Я мог… —Но не убил. —Еще бы чуть-чуть, нож немного длиннее, какая-нибудь колкая фраза и он бы… —Рома, —чуть громче, —ты не убил его. —Не убил. —Нет. —Правда? —Правда. Честное слово, —Рома встает с корточек. Внутри просто хуева туча эмоций, —пойдем домой? К тебе? —в ответ кивок, —ты поешь, мы полежим, ты выпьешь таблетки, и мы ляжем спать, идет? —Нет. —Ром… —Не сегодня, я…—у Ромы путаются слова, —сегодня, давай проведем ночь вместе, —Глен вбирает ртом прохладный воздух, не зная, что и ответить, —я хочу почувствовать, что это реально происходит, что у меня не галлюцинации, —пауза, —пожалуйста, только сегодня, —и чуть тише, —я буду осторожен, обещаю, позволь мне сделать это. Глен перехватывает его дрожащую ладонь, ту самую, на которой все еще остались капли крови, тянет на себя и целует. «Но только сегодня» —в самые губы произносит он, чувствуя, как по шее ползет холодные ветер, а под толстовку пробирается прохладная рука. Глен мычит протестующие, но скорее для полноты картины, потому что он ни капли не против этого. «Хочешь на улице?» —задыхаясь, вопрошает Макларен, — «м? сделаем это прямо тут, как тебе?» —Рома хмыкает, странно и слабо. —Нет, —тихо, практически совсем неслышно, —пошли домой, хочу взять тебя нормально, —Глен смеется в неловкий детский поцелуй. —Пойдем. Улица пустеет. Фонари гаснут. Сквозь горизонт уже пробивается еле-еле заметная полоса скорого утра. Вскоре флиртующие смешки прекращаются, впрочем, как и на месте лужи крови испаряется тот, про кого забыли уже по прошествии нескольких минут и не вспоминали еще долгое время.