сигма

Рыжие не плачут, а если и плачут, то исключительно в голос. Сергей сушит слезящиеся глаза об рукав пальто. В Питере ветрено и воздух сырой до отвратного. Волосы липнут к лицу. Холодно. У Сергея есть дурацкая привычка одеваться не по погоде и замерзать до синих губ, а потом насморк и глаза постоянно красные, — Сергей дурак и находит себе дураков под стать. Вот у дурака-Грома другая тупая привычка: кидаться на амбразуру. Такая херня, на самом деле, — костяшки в кровь, щека в мясо, ни малейшего сожаления. Сергей в Громовской однушке ругается матом. Тянет сквозь зубы воздух, сжимает кулаки, приваливается к стене. Сергей не знает, что ещё тут можно сказать кроме «ёб твою мать», потому что один такой у Сергея уже был. (Сергей будто сознательно выбирает тех, кто забывает, что люди имеют свойство дохнуть.) А Гром еблан. Сергея аж трясёт: Гром снова заваливается в квартиру, прихрамывая, залитый вишнёвым из рассеченной брови. У Грома в ванной мразотный холодный свет, как в советских поликлиниках или дешёвых хоррорах, перекись шипит и пенится, и Сергей шипит в унисон, когда Гром пытается отвести руку. — Ты, блять, понимаешь, что это того не стоит? — спрашивает Сергей, заранее зная ответ. — Стоит, — отвечает упёртый кретин по имени Гром, — Кроме меня некому. — А, понял, в Питере же всего один мент работает, точно-точно, — раздражённо отплёвывается Сергей, — Остальные так, декорация. — Не ёрничай, — говорит Гром и морщится; перекись щиплет ссадины. Сергей кусает губу. Он не ёрничает, он боится. Гром не железный, чё бы он там про себя не считал, а про нежелезных Сергей знает чуть больше, чем хотелось бы. — Терпи, — говорит Сергей. Снова перекись, снова бортик ванной, — Сначала будет больно, потом не очень. Объясняет ещё зачем-то. Гром отнекивается каждый раз, но Сергей непреклонен: Сергей боится сепсиса и клостридиума. Исключительно благодаря этому страху у Грома в аптечке появляется что-то кроме марли и зелёнки. Прогресс, мать его. — Ты такой паникёр, пиздец, просто солнышко, — шепчет Гром, зацеловывая разбитыми губами. Сергей наклоняет голову набок, подставляет шею; Гром колючий и Сергею щекотно и нравится. Сергею нравится Гром и оттого нравятся кожанка, беспорядок, спальные кварталы, кухня шесть метров без стенки, мотоцикл, окно на всю стену, в которое стучится вечный антициклон. Уютно и живо, хотя сам так жить не хотел бы: места мало. Как у Достоевского: комната-гроб, кукушка съедет в четырёх стенах. Поэтому Сергей надолго у Грома обычно не задерживается. (Мало ли.) С Громом странно гулять. Сергей утратил привычку шляться по окраинам уже довольно давно и теперь урбанизм открывает для себя заново. Потрёпанный Гром органично вписывается в массив, а Сергей в белых кроссах и брендовом коверкоте обходит лужи и чувствует себя долбоёбом; комедия. Поцелуй в арке полузаброшки посреди сумерек и крыс, — Сергей отчаянно цепляется за спину, Гром бешеный и взасос с ним целоваться хорошо до горящих лёгких: вот-вот сожрёт. Гром лапает за бедро, Сергей подставляется, выгибаясь, обтирает заплёванную стенку. Это как-то совсем уже чересчур. (Случайный прохожий их игнорирует.) Сергей клеит пластыри. Щека, подбородок, висок. Гром скептично хмыкает, но даётся; Сергей заёба и выбора у Грома нет. Хотя пластыри, конечно, никого ещё не спасали. — Ты ж понимаешь, что я так ходить не буду? — спрашивает Гром. — Ну и не ходи, — хмурится Сергей, — Подохнешь от заражения крови. Дурак. Гром смеётся и роняет на себя. Обнимает, тискает. Нежный-нежный. Сергей несерьёзно отпихивается: отстань, пусти. Гром не пускает, и за это ему отдельное спасибо. (Сергею очень нужно, чтобы кто-то вот так крепко держал.) Гематомы по всей спине — ожидаемо. Сергей предлагает максимум: гепариновую мазь и догги-стайл. На обоях полосит следами ногтей. Гром ворчит на аптечку, Сергей ворчит на Грома; как всегда, в общем, ничего нового. — Да врёшь ты всё, что упал, — мурлычет Сергей, прижимаясь к Грому. Гром тёплый, как большой кот или батареи в хрущёвках, жилистый. Лежать на нём хорошо. — А чё по-твоему? — Гром лениво тянется к пульту. Вечер субботы располагает к тому, чтобы провести его на диване с марафоном «следа» по пятому. — Пиздят тебя, — говорит Сергей. — Конечно, пиздят, — соглашается Гром. Сергей лыбится ему в футболку. Гром сейчас миролюбивее большого домашнего пса. — Вот отобьют тебе почки и чё делать будешь? — спрашивает Сергей. — Пиво пить перестану, — говорит Гром, — Чё за вопросы. — Дурак ты, — говорит Сергей. — Так по башке ж пиздят, — хмыкает Гром и в макушку чмокает, — Не грузись, Серый. Сергей не грузится. Сергей только очень-очень надеется, что удача любит безрассудных идиотов с обострённым чувством справедливости. Потому что, на самом деле, синяки и ссадины это не самое страшное. Сергей ругается каждый раз, понимая, что ничего не изменится и никуда не уйдёт битая переносица и запал, — но это всё такая ерунда, боже мой, это не главное. Главное, чтоб живой. А для остального — поцелуи и пластыри.