Там, где праведных нет

Так рано вернуться Ричард не должен был, но хотелось домой в тепло и он торопил Сону - завидев знакомые места, мориска была только рада скакать резвее, оттого Дик не остался на ночь в одном из трактиров предместья, как планировал. После он порадовался - хорошо не стал будить никого из немногочисленных оставшихся в доме слуг, привратник отвел лошадь в конюшню, а Ричард решил, что и без лишних хлопот людей вокруг него умоется и ляжет отдыхать. В особняке было тихо и темно, как редко здесь бывало, вспомнился зимний Надор, как всей семьей собирались у камина в кабинете отца. Эгмонт работал за столом, а мать читала им с Айрис поучительные истории из Эспиратии или старые северные сказки из большой книги с богато украшенной обложкой. Те самые сказки, которые в детстве читала ей нянюшка; или, когда в лютые морозы никто не ходил по замку без особой надобности, а им, детям, разрешали весь день не выбираться из постелей, потому что в комнатах, несмотря на жарко растопленные камины, было страшно холодно. Следовало лежать смирно под теплым одеялом и можно было, опять же, читать, но маленький Ричард брал в кровать свой набор солдатиков и устраивал выдуманные битвы между подушек и одеял, которые служили холмами, долинами и руслами рек. Вспоминая беззаботное детство, уставший и уже предвкушавший отдых и теплую постель, Дикон шел к себе, когда из Гранатовых покоев раздался не крик даже, утробный вой. Дик может и испугался бы, но больше этого чувства было недоумение вместе с удивлением, потому что Алвы в доме быть не могло, он должен был уехать вместе с королевской свитой в Тарнику, он должен быть сейчас в Ружском дворце, но Ричард не мог обознаться! Голос определенно принадлежал эру. Не раздумывая более, он кинулся на звук. Когда Дикон вошел в незапертую дверь спальни, его взору предстало странное и пугающее зрелище: Алва лежал на постели обнаженный и связанный. Он был перемотан весь алыми лентами, руки были заведены за спину в неестественной позе. Ему явно было неудобно, но он не вставал. Не мог или не хотел? А еще дышал тяжело и часто. Эр заметил его, поднял голову и их взгляды, должно быть, были наполнены обоюдным удивлением и растерянностью. Алва пришел в себя первым, просипев: - Выйдите! - разумеется, он был шокирован внезапным появлением Ричарда не меньше чем сам Дик, но быстро взял себя в руки и добавил угрожающе, - Немедленно. Дик развернулся и сделал шаг из комнаты, но тряхнул головой и повернулся обратно к Алве. Никого больше не было рядом, то есть Рокэ вот просто лежал связанный, измученный и не мог пошевелиться? - Как же?... - Я не ясно выразился? Вон отсюда, Окделл! Это были последние внятные слова на которые его хватило: Алва сжал тонкие губы, стараясь, вероятно, задавить всхлип, и тогда Дик окончательно осознал, что его эр совсем себя не контролирует. И как тут уйти? Что делать? Позвать слуг, пусть распутывают и позаботятся, как необходимо? Наверное, Алва не хотел этого, а не то и сам бы уже позвал кого-то. Ричард не мог не послушаться и послушаться приказа не мог. Уйти не мог. Шагнул к постели и увидел явно: искусанные до кровавых трещин сухие губы, тени под глазами и возбуждение, болезненное должно быть. Алыми лентами, которыми было перетянуто все тело, член был перевязан и примотан к животу. - Эр Рокэ?... - позвал Ричард. Алва больше не реагировал на него - лежал, спрятав лицо в подушки, и плечи его дрожали. - Я вам помогу. Он просто предупредил, что подойдет, что развяжет сейчас, но это оказалось не так-то легко. Дик потянулся за кинжалом, но неожиданно Алва дернулся от него и Ричард как-то понял. - Я не буду. Не буду резать. Могу я развязать? - Оставьте, - Алва огрызается, но будто бы из последних сил. Вот упрямец. Да полно, понимает ли он сейчас, что ему дурно, что долго скрученные вот так руки оставлять попросту опасно? Ричарду даже представить больно каким мучением оборачивается ему эта ненужная стойкость. Весь горит, в поту, почти в бреду, но продолжает упорствовать. - Я помогу вам. Ричард больше не ждет ответа или разрешения: пальцы находят узел, Алва выдыхает сквозь зубы и больше не дергается, лежит замерев. Он не в себе, Ричард понимает, что его голова сейчас затуманена болью и не удовлетворенной похотью. Он, может статься, даже не чувствует, что его руки затекли и не отдает себе отчета о возможных последствиях. Нужно что-то сделать и быстро. Ричард решается. - Просто потерпите, я вам помогу. - повторяет Дик, кладет свою ладонь на головку члена, осторожно огладив, несколько раз проводит вдоль по стволу и этого хватает. Вязкая горячая жидкость течет по пальцам, а Алва, излившись, обмякает сам, член его опадает и выпутать его из алых лент теперь Дику будет намного проще. Рокэ бьет дрожь, он утыкается Ричарду в плечо и замирает не делая даже лишнего вздоха. Дик уже думает, что все закончилось: еще несколько мгновений и Рокэ возьмет себя в руки, но тут его начинает трясти. Дик хотел скорее распутать его - натянуто уже не так туго, но Алва никак не выпрямит спину. Он жмется к плечу Ричарда, давит всхлипы и отодвинуться сейчас кажется предательством еще большим, чем то, что Дик сделал, помогая ему кончить. Дрожит и дышит рвано он не от того, что тело его исторгло семя и теперь ему хорошо, как обычно бывает, нет. Ричард понимает, что Рокэ плохо, плохо от того, что должно приносить облегчение, но он не дает себе выпустить это чувство криком или воем. Не дает себе заплакать по-настоящему. Дик знает какого это, когда не можешь сдержаться, но не нельзя ни в коем случае показывать слабость. Пусть и так все ее прекрасно видят, но нужно сохранить хоть бы остатки призрачного самоуважения. Дик помнит, как его стыдили и не разрешали показывать горе. Ни при слугах. Ни при сестре, герцог Окделл. И он знает, что нужно сделать. Дик кладет свободную руку на волосы Алве и осторожно гладит. Он сейчас меняет их с Рокэ местами, становясь для него сейчас больше, сильнее и старше. Скалой, которая выдержит любой сель и не даст разбушеваться сверх меры, выплеснуться, слишком сильно, и Рокэ сдается. Он плачет, уткнувшись Ричарду в плечо, и это не стыдно, сейчас не стыдно, может быть потом Алва убьет его за это, но пока он плачет, связанный, воет в плечо Дика и, пусть на время, но ему становится легче. Дик знает, что легче. Когда слезы заканчиваются и плечи Рокэ больше не вздрагивают, Дик чуть отстранившись, поддевает пальцами намотанные ленты, освобождает его, и приложив некоторое старание, разматывает их совсем, снимая эти издевательские путы. Ричард растирает Алве запястья, локти, которые были сведены за спиной, и плечи, помогает лечь удобнее и Рокэ лежит на постели неподвижно и тихо лицом в подушку. Может быть, у него нет сил, а может, это возвращаются чувства, наверное, стыд, который соберется после грозовой тучей и ударит, возможно даже по Дику - свидетелю его слабости, как случилось тогда на тренировке. Может быть, но это будет потом. Ричард кладет ладонь на обнаженную спину между лопаток, проводит рукой вдоль едва касаясь, в комнате еще тепло от жарко натопленного камина, но кожа Рокэ горит не от этого. Там где было туго перетянуто лентами уже проявляются дорожки мелких синяков поверх старых шрамов. - Мне уйти? На это Алва кивает, едва качнув головой, и Дик убирает руку. Укрыв Рокэ, укутав тяжелым покрывалом, он тихо уходит из комнат и, все же разбудив слугу, велит подготовить для Алвы купальню. Только оказавшись в своей комнате, Ричард вспоминает, что четверть часа назад он мечтал только о том, чтобы переодеться, умыться и лечь отдыхать. Сейчас этих желания кажутся такими далекими, спокойствия нет и в помине, он ничего не хочет, он чувствует себя вымотанным, как будто провел в седле сутки, не меньше, его накрывает запоздалой растерянностью и еще почему-то обидой. Не на Алву, конечно нет. На тех, кто смеет делать это с ним. Делать его таким. Не зажигая свечи, Ричард опускается в кресло у камина и сидит какое-то время, глядя в темноту. Голова пустая, как тогда на лестнице. Вокруг так тихо, а Дику страшно. Да, еще он чувствует страх. От непонимания, от смутного предчувствия беды, как бывало в детстве от надвигающийся грозы. Все клятвы, все обещания - только пустые слова? Ничего нельзя сделать? Его эр не хочет ничего делать, его все устраивает и так? Рокэ нравятся эти игры, то, что делают с ним, а потом лежать, вздрагивая, страшась прикосновений и не понимая на каком он находится свете. Может ли ему нравиться? Эр Август намекал, что Алва любит странные вещи, такое он имел ввиду? Но ведь Рокэ был... Искренне опечален. Если не кривить душой, Ричард сказал бы: чудовищно разбит. Тогда и сейчас тоже. Разве можно так сыграть растерянность, злость, обреченную покорность? А еще пришла мысль о том, что Алва доверился ему. Пусть Ричард узнал случайно, но Алва ему открылся и не стал отталкивать... Дикон моргает, поняв, что не знает сколько прошло времени, сколько он так просидел? Не важно. Ричард заставляет себя встать и зажигает свечи.