Круги на воде

Гарри взглядом пытался пересчитать огромные ряды книжных полок, пестреющие своими явно не дешевыми переплетами. Каждый раз, когда Поттер доходил до седьмого-восьмого ряда, по какой-то неведомой причине он сбивался, споткнувшись об очередной довольно интересный печатный талмуд. И приходилось заново считать эти полки с самого начала… Убранство темного и очень минималистично выверенного кабинета очень напоминало Гарри приемную какого-нибудь университетского профессора. Темные дубовые панели, обилие теплых шоколадных оттенков, строгость линий и четкость силуэтов. Что-то из разряда старой доброй лиги плюща, думалось ему. Общие впечатления от комнаты Гарри, скорее, относил к негативным. Во всем этом идеальном и выверенном великолепии, конечно, чувствовался вкус и стиль, но от мирского в нем оставалось не много. Поттер с любопытством взглянул по сторонам, заерзав на мягком удобном диване. Его внимание сразу же привлекла восточная стена, сейчас окрашенная в холодный предзакатный свет. Вместо теплых дубовых панелей она была просто выкрашена белой краской, на ней не крепились ряды пухлых книжных полок, но было кое-что гораздо более занимательное и любопытное. Картины. Самых разных размеров, цветов, стилей и фактур: яркие, пастельные, монохромные, простые карандашные наброски с историческими сюжетами и насыщенные плотные, с масляными темными текстурами, портреты и пейзажи, в тяжелых золотых рамах и в самых простых аскетичных наличниках. Они были расставлены в неведомом для Гарри порядке… а точнее сказать, в абсолютном хаотичном беспорядке. Однако, тем не менее он чувствовал, что все они были связаны между собой тонкой невидимой нитью какого-то повествования, какой-то интересной и увлекательной историей, скрытой в этих ярких графичных образах. Поттер так и не смог подобрать в голове никакого логического объяснения… Среди бесчисленных сюжетов Гарри удалось узнать изображение Лондонского моста, а также еще несколько довольно смутно знакомых локаций. Он долго ломал голову над тем, почему эти полотна вызывают в нем такие противоречивые чувства, пока наконец не осознал, что все изображенные достопримечательности совершенно точно принадлежат к совершенно иной эпохе. Все эти небольшие прямоугольные, круглые, квадратные композиции были небольшими окнами в прошлое, через которые можно было критично взглянуть на все метаморфозы современного общества. Вполне возможно, что их разделяла не одна и даже не две сотни лет. И было абсолютно неудивительно то, что безраздельным вниманием Гарри через какое-то время овладела самая большая и пестрая картина на стене. Даже на вид тяжелая, золоченая рама хранила в себе отголоски старой роскоши и изящества. Обилие терракота, множество мелких и продуманных деталей, а также целая толпа безликих, но ярких и чересчур разномастных существ в красочных и роскошных балахонах красовалась в центре всего этого великолепия. Почему-то Гарри на ум сразу же пришли неоднозначные ассоциации с библейскими мотивами или же жестокими богами античности. Он с натяжкой разбирался в живописи и в искусстве в целом, но это отнюдь не помешало ему, удобно устроив подбородок на сложенных в замок руках, нагло уставиться в эту мешанину образов и красок. Он просидел так, наверное, с десяток минут, разморенный и уставший после дневного перехода в лесной глуши, пока его не отвлекло мягкое и деликатное покашливание. Гарри понадобилась вся его выдержка, чтобы не вздрогнуть от неожиданности при появлении этого нежданного нарушителя спокойствия. – Позволь спросить, что ты думаешь об этом? – любезный и добрый голос с приятной хрипотцой нельзя было перепутать ни с кем другим. Гарри выпрямился на своем месте, убирая голову с мягкого подлокотника. По своей старой дурацкой привычке он моментально запустил пятерню в растрепанные волосы, наверное, придавая им еще большего беспорядка. Он неопределенно свел брови к переносице, пребывая в состоянии крайней растерянности, застигнутый врасплох неожиданным вопросом. Что он думает об этом? А Гарри ведь как раз начинало казаться, что он и был занят тем, что старался отключиться от сложных и серьезных дум за неспешным созерцанием абстрактных образов изобразительного искусства. Картина была великолепной! Но сам Поттер просто не понимал, что же в действительности творится в этой мешанине красок, прекрасных тел и богато украшенных балахонов. Наверное, чтобы понимать и осмысливать такую живопись, нужно также обладать каким-то минимальным знанием исторического контекста… Поттер же даже не был уверен, к какой исторической эпохе апеллирует эта картина. – Похоже на какой-то бедлам, – несколько виновато и уклончиво поделился своим видением Поттер. Карлайл же, в свою очередь, только приглушенно и заразительно рассмеялся над таким банальным, но в то же время честным и искренним ответом Гарри. Мужчина аккуратно пристроился к диванной спинке, легко и совершенно бесцеремонно устраиваясь на ней, как на высоком барном стуле. В своем явно не дешевом шерстяном классическом костюме и с этим умиротворенным лицом, пылающим от какой-то абсолютно простой и наивной радостной эмоции, доктор Каллен был больше похож на обычного мальчишку, а не на древнего, умудренного жизнью вампира. – Простите, я не очень силен в искусстве… – принялся было оправдываться Гарри, но доктор Каллен быстро одернул его успокаивающим отческим похлопыванием по плечу. Поттеру понравился этот простой и незамысловатый жест, от которого веяло уютом за версту. Гарри оглянулся на вампира, но, кажется, что теплые золотые глаза были полностью поглощены рассматриванием злополучного полотна. Карлайл выглядел так, будто и сам увидел эту картину впервые и старался запомнить как можно больше из того, что изображено на ней. – Возможно, что ты прав, – легкомысленно улыбнулся Карлайл в своей очаровательной светской манере. – Но если внимательнее присмотреться к деталям, то можно заметить несколько фигур на балконе этого античного храма… Вампир невоспитанно ткнул тонким пальцем куда-то вверх, пытаясь обозначить для Гарри направление, в котором нужно искать необходимую подсказку. Cerca trova [1]. Поттер внимательнее вгляделся в раскрытое перед ним полотно. И действительно! Из золоченой рамы на Поттера и развернувшийся внизу хаос с самого высокого балкона античного храма взирала степенная и возвышенная четверка. Гарри был очень удивлен, когда среди снисходительно глядящих вниз фигур он неожиданно узнал знакомого золотоволосого мужчину. – Короли этого бедлама, – со знанием дела усмехнулся Карлайл, скрещивая руки на груди. – Аро, Марк и Кай, – представил доктор загадочных и мистических незнакомцев с картины. – Ночные ангелы-хранители науки и искусства, источник вдохновения многих полотен Франческо Солимены [2]. Я очень надеюсь, Гарри, что тебе никогда не представится шанса познакомиться с этими неординарными личностями иначе, кроме как на картине… – Эдвард так говорит об остальных, – прыснул Гарри, переводя веселый взгляд на своего собеседника. Однако встретив непонимающий взгляд Карлайла, ему пришлось тут же пояснить: – Он отзывается так о своих «братьях» и «сестрах» – неординарные личности. Видимо, это какая-то общая черта всех вампиров. Карлайл понимающе хмыкнул и посмотрел на Гарри так, как умеют только очень старые и знающие люди. Поттер стоически вытерпел этот взгляд. В конце концов, у него было достаточно много практики: в свое время такими многозначительными и мудрыми взглядами его любил одаривать один небезызвестный директор Школы чародейства и волшебства Хогвартс… – Это общая черта всех людей. Гарри только пожал плечами, не смея перечить чужому авторитетному мнению, и снова вернул свой взгляд к картине. Почему-то тема вампиров казалась ему более безопасной стезей, чем рассуждения о природе человеческого поведения. Был ли Карлайл уже в курсе того, что произошло сегодня на территории Национального парка Олимпик? Знал ли он о том, как «радушно» приняли его названных сыновей два представителя магического мира Северной Америки? Для этого ли Элис решила покинуть разведывательную группу по поиску сбежавшей зверюги – не хотела создавать в компании еще большего напряжения? Гарри почувствовал, как его голову буквально разрывают мириады вопросов и догадок, отчего только больше хотелось забаррикадироваться в своей комнате в теплом коконе из одеял и подушек. А еще желательно, чтобы где-нибудь в обозримом пространстве присутствовал Эдвард Каллен собственной персоной… Знать, что вампир где-то рядом и в полной безопасности, – стало для Поттера одним из пунктов в пирамиде его базовых потребностей. – А где они сейчас? – с сомнением поинтересовался Гарри, в общем-то несколько заинтригованный этим однозначным предостережением, выдвинутым Карлайлом относительно троицы незнакомцев. Вся эта ситуация неожиданно напоминала ему о мистере Уизли, который был категорически против того, чтобы тринадцатилетний Гарри Поттер искал встречи с тогда еще беглым заключенным Сириусом Блэком. Кажется, в тот момент Гарри решил внять мудрому совету взрослого человека, но получилось все так, как получилось… Превратности судьбы! – В Италии, – скорее на автомате выдал мистер Каллен, – где и прожили бесчисленное количество лет до этого момента. Старые привычки не отпускают, знаешь ли. Гарри понимающе фыркнул. А как же иначе назвать эту подсознательную тягу к приключениям, которая преследует его и по сей день? Гарри нравилось беседовать с доктором Калленом. Он был приятным собеседником, не навязывал свое видение проблем, не учил жизни. Почти. А самое главное – честно и без прикрас мог рассказать о своей жизни. Поттер был несколько шокирован тем, что такой добрый и сострадательный человек был способен на такие отчаянные и импульсивные меры, как попытки уничтожения своей «темной» сущности. Карлайл чувствовал ответственность перед миром за свое существование, и поэтому было неудивительно, что через спасение жизней он стал тем Карлайлом Калленом, которого знали все его родные и близкие. А теперь и сам Гарри. Доктор Каллен рассказал о своих долгих скитаниях в Англии, о том, как ему удалось переплыть Ла-Манш на своих двоих, на несколько сотен лет опередив в этой борьбе за первенство Мэттью Уэбба. Рассказал о своем путешествии в Италию, о том, как безуспешно он пытался внушить идеи гуманизма целому ковену вампиров, несмотря на главенствующие принципы Просвещения того времени, и наконец о том, как он обрел свою семью здесь, на новой земле. Неудивительно, что со временем Карлайлу удалось перебороть отвращение к своему проклятью. Несмотря на все тяготы и лишения, на бесконечные годы одиночества, на которое он обрек себя по собственной воле, доктор в итоге сумел обзавестись родными и дорогими ему людьми. И все благодаря этому темному проклятью, следующему за ним тенью вот уже более трех столетий. На секунду Гарри даже задумался о том, что реши тогда Карлайл остаться в Италии с кланом Вольтури или вообще умри он от кровотечения в грязной канаве где-то на окраине Лондона семнадцатого века, Поттеру бы не посчастливилось встретить такого замечательного и невозможно дорогого сердцу Эдварда Каллена. Наверное, Эдвард Мейсон, навечно семнадцатилетний юноша, мечтавший о поступлении в Школу искусств, просто бы скончался в Госпитале Кук Каунти от эпидемии «Испанки» в начале 20-го века, не получив должной медицинской помощи и какой-либо моральной поддержки в лице небезызвестного доктора Каллена. Гарри был рад, что история не терпит сослагательного наклонения. Он был рад тому, что имел сейчас. И он очень хотел проверить и убедиться в этом наяву. – Я бы, наверное, не решился на что-то такое, если бы не мать Эдварда… Гарри вынырнул из своих размышлений, уловив краем уха заинтересовавшую его тему. Он даже и не заметил того переходного момента, когда настолько сильно ушел в себя, что совершенно потерял какую-либо связь с окружающим миром и нить повествования в этом диалоге-монологе. – Элизабет, – утвердительно кивнул Гарри, припоминая некоторые подробности немногочисленных рассказов Эдварда о своем прошлом. Смутные образы, достаточно живые, чтобы хранить о них светлую и теплую память, но достаточно отдаленные во времени, чтобы припомнить что-то действительно стоящее. Гарри находил печальным тот факт, что последним воспоминанием о родителях для Эдварда остался редкий совместный субботний завтрак. – Элизабет… – как-то задумчиво согласился доктор Каллен, прикрыв на мгновение свои теплые янтарные глаза. Карлайл как будто заглядывал внутрь себя, воскрешая в памяти истершиеся страницы воспоминаний. Казалось, что время не властно над его памятью. – Эдвард был очень на нее похож. Своим железным характером, волей к жизни, которая позволила ему пережить обращение, а еще этими непослушными бронзовыми кудрями и зелеными-презелеными глазами. – У Эдварда были зеленые глаза? Почему-то Гарри с удивлением зацепился именно за этот, казалось бы, совершенно немаловажный факт. Доктор Каллен утвердительно кивнул золотистой макушкой. Гарри попытался представить себе зеленоглазого Эдварда, но в голове каждый раз возникал только серый густой шум. Эдвард представал в его сознании разным: спокойным и покладистым в моменты раздумий, яростным и пылким в моменты действий, пресытившимся и довольным жизнью в моменты, когда они бывают друг с другом наедине, но только не зеленоглазым! Это было забавно до чертиков и одновременно с этим по-странному обидно. Как будто бы Гарри был не способен на то, чтобы вместить в себя то, каким Эдвард был когда-то давно. В те времена, когда сам Поттер еще не родился, когда Эдвард даже не помышлял о том, что когда-нибудь им суждено встретиться, чтобы их пути и судьбы переплелись между собой через эту сложную и взаимную привязанность… Конец их неспешной доверительной беседы обозначил раздражающий пиликающий звук, разрезавший тишину комнаты. Карлайл быстро спохватился, вынимая из недр своего шерстяного пиджака небольшой черный прямоугольник пейджера. – У доктора Сноу ЧП, – хмыкнул мужчина, переводя на Гарри насмешливые и самую малость виноватые золотые глаза. – В который раз, я бы добавил. Гарри не стал задерживать занятого доктора, спешащего на внеплановую смену в городскую больницу Форкса. – Останешься здесь? – с намеком поинтересовался Карлайл, глазами указывая на разномастные картины, украшавшие восточную стену. Гарри с улыбкой замотал головой. Теперь он вполне ощутил это странное чувство неловкости от нахождения в чужом кабинете без непосредственного хозяина этого самого кабинета в обозримом пространстве. – Поищу Эдварда, – ответил Поттер, неловко почесав лоб. – Мы не очень хорошо расстались после того, как я аппарировал нас сюда… Доктор Каллен неодобрительно покачал головой, но Гарри все же удалось заметить небольшую насмешливую улыбку в самых уголках губ мужчины. Карлайл не мог долгое время удерживать на лице эту маску дисциплинированного взрослого человека. Время от времени через нее проглядывало его настоящее лицо. – Кажется, я слышал какие-то разговоры в холле… – с намеком поделился доктор, подмигивая Поттеру на прощание. Гарри не оставалось ничего другого, кроме как на реактивной скорости сбежать по лестнице вниз на первый этаж в надежде отыскать живое (или не совсем) доказательство своего маленького, но безумно значимого «здесь и сейчас», которое почему-то было смутно похоже на легкое и окрыляющее чувство безмерного и всеобъемлющего счастья.

***

Гарри пришлось присмирить свой быстрый шаг. В холле действительно сидел Эдвард. По-простому, подогнув под себя левую ногу, вампир удобно устроился на паркетном полу. Мрачное, скупое лицо белело на фоне темных кофейных диванчиков и бордовых наволочек диванных подушек, выстроенных в идеальные ряды вдоль спинки и низких подлокотников. На невысоком кофейном столике были хаотично разбросаны нотные тетради, листы с партитурами и остро заточенные грифельные карандаши. Гарри отметил про себя и то, что Эдвард предпочитал затачивать их исключительно ножом: неаккуратные, кособокие грифели были остры как бритвы, а на желтых эмалированных гранях кое-где виднелись поспешные зарубки. Каллен гипнотизировал белый лист бумаги перед собой взглядом удава, готового безжалостно напасть на кролика. Испещренный нотный лист пестрел самыми разнообразными закорючками и загогулинами, смысл которых не дойдет до Поттера и спустя тысячи лет... Гарри и сам не понял этого, но в какой-то момент он просто научился понимать и различать эти тонкие и сложные грани, выстраивающие собой холодную и неприступную крепость мира, который назывался Эдвард Каллен. Он научился читать сквозь строки, подмечать мельчайшие детали, выбивающиеся из привычного порядка вещей. Обычно собранный и педантичный Эдвард намеренно или случайно сейчас окружил себя беспорядком и хаотичностью. Было очевидно, что вампир был выбит из колеи и пытался таким способом найти успокоение в привычных заботах и любимых занятиях. Вот такая сложная энтропия. Гарри было одновременно радостно от того, что он так быстро осознал эту удивительную закономерность, но также ему было действительно тяжело, от того, что он просто не знал, как подступиться к этой отреченной фигуре, которая прямо сейчас была очень увлечена занимательным чтением своих нот. Если бы Гарри сейчас спросил Каллена, чем он занят, Эдвард бы непременно услужливо поделился с ним. Ответил что-то в духе «занимаюсь аранжировкой Гайдна» таким тоном, будто бы это объясняло все на свете. Поттер бы непременно с пониманием дела закивал головой, как будто что-то в этом смыслил, а Эдвард бы только по-доброму над ним посмеялся. И они бы оба тогда сделали вид, что утреннего инцидента никогда не существовало в этом мире, предпочитая все же не думать о белом слоне… Наверное, сердце Гарри пропустило удар, когда Эдвард соизволил обратить внимание на неожиданного нарушителя своего уединения. Возможно, когда-нибудь Поттеру наскучит так остро на все реагировать или он совсем привыкнет к этому чувству заходящегося в самом горле сердца, но это наверняка произойдет с ним в какой-нибудь другой, далекой и безнадежной вселенной, в которой ему каким-то невообразимым вывертом судьбы не посчастливилось по уши влюбиться в Эдварда Каллена. Такая чушь и неурядица! Даже в голове не укладывается. Выразительные, яркие глаза тем временем посмотрели на Гарри с долей ожидания и настороженности. Теплый вересковый мед, тягучий и мягкий. В нем хотелось утонуть и захлебнуться. Каллен между тем безмолвно похлопал по сидению дивана справа от себя. А Гарри так и не решился начать какой-то разговор, разрушив неаккуратными или необдуманными словами эту тихую благодать взаимопонимания. Аккуратно прошел к предложенному месту, стараясь не потревожить хаотичность разбросанных партитур, и тяжело опустился на кофейный диван. Бордовая подушка тут же перекочевала к нему на колени, Гарри до потери сознания хотелось зарыться в нее лицом и проспать в такой позе до самого следующего лета, отвлекаясь только на мягкие росчерки грифельного карандаша и еле слышный шелест нотных листов. Позже к этому спокойному и неспешному ритму прибавилась короткая, но частая дождевая дробь. Капли барабанили по застекленному фасаду. Должно быть, это действительно завораживающие зрелище, но Гарри был по уши занят – он занял другую (более значимую) наблюдательную позицию. То, как вздымались лопатки под тонкой вязкой кашемира на спине у Эдварда, стоило ему немного зашевелиться на полу или то, как подрагивали короткие остриженные кудри на его затылке, было, по мнению Гарри, самым важным, что только могло происходить в мире в данный момент. Не хотелось отвлекаться на дождь, который он и так лицезрел практически ежедневно за все свое недлительное пребывание в Форксе. В какой-то момент своего непрерывного медитативного транса Гарри почувствовал, как его лодыжки мягко и бережно коснулось чуткое прикосновение. Как дуновение весеннего ветра или мягкое ласковое перышко – настолько приятное и невесомое поглаживание деликатных пальцев ощутил Гарри на своей коже. Поттер развернулся вбок, вынужденный отнять свое заспанное усталое лицо с подушки (наверняка, от такой странной позы вскоре у него появится забавный росчерк на щеке). С такого ракурса он мог разглядеть только короткие бронзовые завитки на затылке у Эдварда, прямую спину, небольшую позвоночную косточку, выпирающую над воротом темно-синего джемпера, левую руку что-то увлеченно вырисовывающую на нотном стане. Вестимо, что правая рука сейчас была занята более чувственным и важным делом. Гарри только негромко фыркнул в бордовую наволочку, когда сильные длинные пальцы прошлись по чувствительному местечку рядом со связками. Легкая щекотка поднялась стадом мурашек, заставив Поттера поджать пальцы на ногах. Эдвард был настоящим знатоком пыточного дела, Гарри убедился в этом на своей шкуре в который раз за их небольшой, но такой значимый период знакомства. – Что ты делаешь? – наигранно обвинительным тоном поинтересовался Поттер у бронзового затылка. – Я занят аранжировкой Гайдна, – как ни в чем ни бывало отозвался спокойным и сосредоточенным голосом Эдварда бронзовый затылок. Кудряшки оскорбленно подпрыгнули в такт равномерному покачиванию головой. – Хм-м-м, – многозначительно хмыкнул Гарри, не в силах подобрать какой-нибудь остроты, чтобы продолжить перечить этому спокойному и непоколебимому истукану. Стало понятно, что словами Эдварда не пронять. Между делом холодные сильные пальцы переместились выше по ноге, минуя плотную резинку высоких шерстяных носков, прямиком до самой подколенной ямки. Гарри был уверен в том, что Эдварду мешались его брюки, впрочем, в равной степени, как они мешали и самому Гарри, который до умопомрачения мечтал о том, как смог бы почувствовать эти ледяные ладони на своей коже. Без каких-либо преград и условностей, до колючих мурашек и спертого дыхания. Словно он, Гарри, был завязан в несметное количество гордиевых узлов и только Эдварду было под силу перерубить их все до единого одним своим прикосновением. Поттер был искренне уверен, что это были не самые подходящие мысли, над которыми стоило размышлять под крышей родительского дома своего… бойфренда. Лопатки под тонким темным кашемиром снова красиво напряглись: Эдвард в своем медитативном, одному ему ведомом ритме принялся аккуратно массировать напряженную икру. Гарри до этого момента даже и не замечал, насколько он сам подобрался в тот момент, когда его горячей раскаленной кожи коснулись эти ледяные бережные руки. Разве можно еще больше любить и желать кого-то? Поттеру в настоящий момент казалось, что нельзя. – Спасибо, что пришел мне на выручку, – переполненный этой любовью до краев негромко поделился Гарри. До него не сразу дошло, что и кому он только что сказал вслух. В желудке сразу же зашевелился неприятный плотный ком, как будто бы он только что совершенно не подумав, ляпнул какую-то глупость посреди приятной и светской беседы. Ударил в грязь лицом так сказать. Рука, до этого молчаливо и услужливо поглаживающая его ногу, замерла, а потом и вовсе исчезла восвояси, оставив после себя приятное тепло в тех местах, где длинные сильные пальцы осторожно и бережно касались его кожи. Гарри почувствовал себя ребенком, у которого рациональные и думающие о последствиях взрослые отобрали сладкую и вкусную конфету. Кариес не щадит никого, но маленькому Поттеру, который поселился сейчас у Гарри в душе, было до этого осознания как пешком до Луны. Диванная подушка прогнулась, и тогда Гарри осознал, что Эдвард повернулся к нему лицом и теперь медовые серьезные глаза неотрывно рассматривают его самого. Каллен был спокоен снаружи, но, доверившись своим внутренним ощущениям, Поттер неожиданно для себя сделал достаточно неоднозначные выводы. На душе у вампира явно бушевала грозовая буря. Она была там с тех пор, как их незапланированная школьная поездка неожиданно обернулась выслеживанием дикого магического зверя. Или с тех пор, как неуправляемый фургон Тайлера Кроули вознамерился вершить книгу судеб учеников Старшей школы Форкса. Или с тех самых пор, как неуклюжая растяпа Белла Свон устроила небольшое ДТП в школьном коридоре, перебив все самые любимые пробирки мистера Джефферсона, чем нанесла последнему большую душевную травму. Знакомство Эдварда с этим отвратительным чувством переживания за чужую, достаточно хрупкую на самом деле, жизнь уже можно было отнести в раздел правил, чем исключений. – Пустяки, – деревянным и ровным голосом отмахнулся Каллен, медленно укладывая голову с другой стороны бордовой наволочки. Гарри поспешил воспользоваться представившимся моментом и запустил в бронзовые растрепанные кудри свою пятерню. Волосы Каллена были ожидаемо мягкими и шелковистыми, любая девица из рекламы кондиционера для волос сгрызла бы себе руки до самых локтей от зависти, Поттер в этом почему-то не сомневался. Они лежали так долгие мгновения, друг напротив друга, изучали, анализировали, наслаждались томной близостью и неторопливостью времени. Гарри поглаживал пушистый затылок Эдварда, аккуратно и медленно перемежая мягкие пряди сквозь пальцы. Иногда ненароком он касался беззащитной ушной раковины большим пальцем, отчего на его лице всякий раз проскальзывала небольшая улыбка. В такие моменты Каллен еле заметно морщил свой прямой нос, развеивая этот старательно выстроенный им образ непоколебимой неприступности. Казалось, что рядом с Гарри он может быть просто самим собой. И само собой Гарри оценил этот простой и незамысловатый жест искренности и доверия. Слова были излишни, но Гарри просто не мог предать собственную натуру авантюриста и балагура, поэтому он все же осмелился задать вопрос, разрывавший его от любопытства уже некоторое продолжительное время: – Что произошло на поляне? Гарри не перестал гладить Эдварда по волосам, когда все же решился начать этот явно непростой разговор, поэтому он отчетливо ощутил тот момент, когда вампир рядом с ним резко подобрался. Вся мнимая расслабленность покинула его позу, челюсти напряженно сжались, как будто бы подсознательно не давая ни единому слову проскочить мимо плотного барьера из зубов и губ. – Почему Сналлигастер вдруг развернулся и успокоился? Эдвард негромко хмыкнул, разворачивая голову на подушке так, чтобы не смотреть во внимательные и испытующие глаза Гарри. Каллен отрешенно уставился в высокий свод потолка, как будто бы ему было легче высказаться, разорвав этот напряженный зрительный контакт. – Потому что я этого захотел! Как тебе такое объяснение? – усмехнулся вампир. Поттер услышал в этом откровении отголосок неуверенности и нервозности. – Я не знаю, почему, Гарри! Это просто произошло. Само по себе. Как яркая вспышка, как взрыв сверхновой, как удар молнии. Резко и точечно. Эдвард, скорее всего, и сам не заметил, как заговорил короткими, отрывистыми фразами. Как пулеметная очередь из него вырывались слова, которым он никак не мог дать логического объяснения. – Я испугался, что с тобой может что-то случится. Что ты можешь пострадать, если не успеешь применить какое-нибудь волшебство, – раздосадовано признался вампир. – Я испугался, что могу не сдержаться и разорвать эту неведомую зверушку к чертям собачьим, если она вздумает навредить тебе. Испугался твоей реакции, если мои худшие опасения все же сбудутся. Испугался того, что тебе, Гарри, доброй душе, жалеющей всякого хромого и ущербного, придется как-то объясняться с мистером Занудой, – Поттер был серьезно готов расхохотаться на этом моменте. Нелестный эпитет явно был применен по отношению к Арчибальду Грейвсу. – Испугался, что ты вдруг осознаешь, насколько мы с тобой разные и решишь, что возможно, все это было… последней каплей… И что нам больше с тобой не по пути. Эдвард замолк так же резко, как и начал выдавать свою несвязную быструю тираду. Он по-прежнему неотрывно смотрел в высокий потолок, отчего Гарри задумался, действительно ли все эти откровения предназначались именно ему, а не какому-то воображаемому бессердечному двойнику Поттера, который мог так запросто разорвать их определенно необычные, но крайне серьезные отношения из-за простых и необоснованных опасений. Гарри усмехнулся и, не удержавшись, снова провел большим пальцем по беззащитной ямке на ушной раковине. У Эдварда были такие очаровательные и красивые уши, что Поттер просто не смог всерьез разозлиться на этого глупого вампира. – Прежде чем я приступлю к активным карательным мерам, тебе стоит зарубить себе кое-что на своем прямом идеальном носу, – серьезным тоном начал свою проповедь Гарри, проговорив ее буквально в самое ухо Эдварду. – Никогда в жизни тебе так просто от меня не отделаться, Эдвард Каллен.