Равновесие

*

— Привет, я тебя разбудил, наверное? — Да что ты, как я могу спать в пять утра, — раздается с той стороны недовольный голос, и Россия, несмотря на давящую на плечи вину, усмехается. — Боже, не важно… что-то случилось? Федерация неловко мнется, не зная даже, с чего начать — столько всего произошло за день и ночь. Вздыхает. Он может рассказать обо всем позже, когда они с Германией разберутся с самыми важными делами. — Я потом объясню, окей? Можно мы с Германом поживем у тебя? Буквально неделю, пока не найдем квартиру в аренду! Беларусь издает какой-то булькающий звук и, должно быть, хмурится, ничего не понимающая и удивленная, но вздыхает негромкое «конечно». Россия обещает приехать ближе к обеду и бросает трубку. Он очень устал, несмотря на то, что проспал большую часть дня, и ФРГ даже предлагает ему отдохнуть, на что получает мгновенный отказ — слишком много надо сделать. Им нужно собрать вещи и уйти как можно незаметнее — чтобы не разбудить СССР. Федерации не хочется заставлять папу волноваться, но отпустил бы он его добровольно? Позволил бы уйти с Германией? Россия не знает, и именно из-за этого незнания они поступают так. * * * На часах уже половина восьмого, когда они заканчивают складывать вещи. Россия мнется в нерешительности, понимая, что как только он переступит порог квартиры — назад пути не будет. Он покинет свой дом и покинет отца, начиная жизнь с чистого листа. Правильное ли это решение? Не лучше ли оставить все как есть и просто забыть о сегодняшней ночи? Германия кладет руки на его хрупкие плечи и улыбается — уставше, уголками губ, но так тепло и нежно, что хочется верить — у них все будет хорошо. Бета говорит, что им уже пора идти — надо собрать и его вещи тоже и сделать несколько снимков квартиры, чтобы не приезжать потом. Россия мнется в нерешительности, но все же просит: — Начинай собирать вещи сам, ладно? Я хочу… в последний раз позаботиться о папе. ФРГ просто кивает. Конечно. Хорошо, что у России есть такая возможность — попрощаться с отцом, запечатлеть в памяти его лицо. Своего Германия практически не помнит — только окровавленные руки и глубокий низкий голос. России возиться на кухне так привычно, что невольно на глаза набегают слезы. Такое чувство, что ничего не произошло. Что он просто решил обрадовать отца вкусным завтраком — он так устает на работе! ему полагается. Но он видит все — и кухню, и квартиру, и, может быть, отца — в последний раз. Он ставит на стол тарелку с блинами и несколько минут пялится на нее — тупоумно, не зная, что делать дальше. Тяжело осознавать, что перемены, кардинальные, уже наступают на пятки. Перемены уже стоят сзади, прижавшись близко-близко — только обрати на них внимание, как они утянут за собой. РФ осторожно открывает дверь в папину спальню. Снова ощущает себя ребенком, заходящим на запретную территорию. Только в этот раз он не узнает случайно страшную семейную тайну. Смотрит на спящего отца с болезненной нежностью. Такой спокойный, будто мирские проблемы его не касаются. Россия склоняется над ним, разглядывая редкие веснушки на носу и морщины — на лбу и в уголках глаз. Осторожно гладит папины волосы — чтобы как можно больше оставить в памяти. Союз вдруг мычит что-то неразборчиво и приоткрывает глаза, едва-едва проснувшись. Россия от испуга икает. Что ему делать? — Я… люблю тебя, пап. Спи дальше. Союз сонно моргает и, кивнув, вновь закрывает глаза. Пелена сна не дает ему понять, что происходит, и заметить, как в глазах сына собираются слезы. «Хватит плакать, Россия, ты не настолько слаб,» — напоминает себе и уходит.

***

Беларусь прикрывает ладонью рот и качает головой — не может поверить, что такое могло случиться. Что дядя, покупавший ей в детстве нарядные платья и, несмотря на запреты мамы, конфеты, мог совершить настолько ужасный поступок. Союз никогда не был плохим человеком, но ему нет оправданий — из лучших побуждений он сломал своему ребенку жизнь. Разве он не подумал, какого будет России, когда правда вскроется? Что он будет чувствовать, осознавая, что вся его жизнь построена на лжи? Что ему придется совершить обратный переход рано или поздно? — Это… это ужасно, — она прикрывает глаза. От потрясения начинает кружиться голова, и Германия — «Такой внимательный! — думается. — Повезло же России с ним!» — тут же приносит для нее стакан воды. Беларусь хочет абстрагироваться — ей же нельзя нервничать! но она не может. Она любит Россию всем сердцем, всеми фибрами души, как родного брата, которого у нее никогда не было — разве тут можно не волноваться. Россия усмехается невесело. Еще бы. Ему самому до сих пор трудно в это поверить. Происходящее кажется чем-то нереальным, дурацкой шуткой его больного, уставшего от хронических болезней сознания. Но это не сон — он щипает себя, чтоб наверняка. Не просыпается. Но есть еще кое-что, кроме его трагедии. Может, чужое счастье, а может — еще одна трагедия. Он смотрит на большой круглый живот сестры и не знает, как спросить — чтобы не оказаться слишком нетактичным. — А ты… ну, не хочешь поделиться какими-нибудь новостями? Беларусь понимающе кивает, но Федерация все равно замечает это в ее глазах и выражении лица. Она не хочет об этом говорить. Заламывает пальцы. Поправляет волосы. Молчит затяжно — с минуту уже, но Россия не торопит. — В общем… ну, ты уже, наверное, догадался, что я беременна, — она невесело усмехается, опуская взгляд на свой живот. — Я… встречалась с одним альфой. И, ну, он бросил меня, как только узнал о ребенке. Это было почти восемь месяцев назад. Как-то так, хах. Теперь Россия прикрывает ладонью рот. Собственная трагедия не кажется больше такой тяжелой — его любимой сестре плохо, она тоже страдает, а это гораздо важнее. Германия качает головой — в этом весь русский. Он всегда думает о других гораздо больше, чем о себе, и не нужно быть экстрасенсом и читать его мысли — это видно по скорбящему выражению на его лице и слезам, собирающимся в его красивых глазах. — Почему ты не рассказала раньше? Мы же могли быть рядом все это время! Я, Казахстан, папа… даже Украина! Девушка усмехается. Конечно, брат что угодно мог заставить звучать просто и хорошо. — Да потому что!.. Все подумали бы, что я потаскуха, понимаешь?! Федерация выглядит почти что оскорбленным. — Я бы никогда о тебе так не подумал. Беларусь улыбается, несмотря на стоящие в глазах слезы. Россия заглядывает в ее прелестное улыбающееся нежно-нежно лицо и чувствует, что тоже плачет. Удивляется — как у него еще хватает на это сил! Сколько раз он за сегодня плакал? * * * — Кстати, Россия, — Беларусь присаживается рядом. Он отвлекается от телефона. Еще какие-то новости? Хоть бы на этот раз хорошие! — Ты хотел бы позвать на свой день рождения Украину? Я думаю, он бы пришел. — Что?.. Я, м-м-м, не собирался праздновать, если честно, — запускает пятерню в волосы; отчего-то чувствует вину. Разве они в том положении, чтобы отмечать день рождения? Да и разве важно это? Беларусь качает головой: — Тебе же исполняется восемнадцать! Ты обязан отпраздновать — это не обсуждается. — А я согласен, — заявляет внезапно Германия, присаживаясь по другую сторону от русского; мягко касается его ладони, прямо как тогда, в доме России, и улыбается — тепло-тепло. — Ты это заслужил, Росс. Он вздыхает. Как можно отказать Германии, когда он смотрит так? Словно он — единственный человек в мире. Центр Вселенной. Даже несмотря на то, что они больше не ровня друг другу. Россия скатился вниз по ступенькам иерархии, а Германия все еще смотрит на него так.

***

С самого утра идет снег, и Федерация то и дело замирает у окна, будто неживой. Просто стоит и смотрит — будто что-то к окну тянет, в этом ощущается какая-то необходимость. Еще неделю назад он точно также стоял у окна в другом месте и думал — хоть бы снег не пошел! Еще неделю назад он жил совершенно по-другому. — Совсем скоро придут гости, — раздается сзади голос, а затем его обхватывают чужие руки, но Россия не пугается. Он не может бояться Германии — он, наверное, самый светлый человек на Земле. Чем он, жалкий больной бета — омега! — заслужил его? — Надо переодеться, да? ФРГ критически оглядывает мятую серую футболку с какими-то пятнами и широкие, не по размеру шорты. Кивает. Стоило бы, да. * * * Пока Россия переодевается, раздается стук в дверь. Беларусь открывает, ощущая какую-то легкую тревогу. Может, из-за того, что она не знакома с друзьями России, может, из-за омежьего чутья. Ей всегда нравилась идея его существования — это делало омег особенными, не простыми инкубаторами или мусором. Она, на самом деле, никогда не хотела быть омегой, но какая разница? она рождена женщиной, у нее не было выбора с самого начала. Она поднимает взгляд, пытаясь унять волнение, и видит его. Он — высокий, с бледной-бледной кожей, светлыми, практически белыми волосами, собранными в низкий хвост и — о Боги! — у него такие великолепные глаза! будто два алмаза. Он смотрит с тенью недоумения на красивом лице, и Беларусь не знает, куда себя деть. Что ей делать? Что же делать? Точно! надо впустить его в квартиру. И поздороваться! — Э… привет! Ты друг России, да? — какой дурацкий вопрос — корит она себя, но не подает виду. Неловко пятится обратно в коридор. — Проходи. Я Беларусь. Он заходит, оглядывается. Улыбается — едва заметно, самыми уголками губ, и наконец отвечает: — Финляндия, приятно познакомиться. Они смотрят друг другу в глаза, и время как будто замирает, не остается ничего кроме них двоих. Беларусь чувствует, как краснеет. Этот парень так прекрасен! он завладел ее разумом с первой секунды их знакомства — и чувствовалась в этом какая-то предопределенность, словно это и должно было случится, словно сама Судьба приподнесла их встречу в качестве награды за страдания — хотя бы за ее. Россия, услышав знакомый голос, торопливо выбегает в коридор и рушит момент. Финляндия улыбается ему тепло-тепло, так, что самый крепкий лед начал бы таять. Они обнимаются после долгой разлуки и идут в гостиную. — Давай рассказывай, sieluni. И Россия рассказывает. Он делится болью от произошедшего, своими переживаниями — и о себе, и о Германии — он ведь в мгновение решил бросить свою старую жизнь ради него! и о Беларуси. Он говорит-говорит-говорит, а Финляндия слушает, не перебивая. Может, именно из-за этого они и подружились однажды: обоим комфортнее выступать в роли безликого слушателя, в роли подушки для слез, но друг для друга они стали опорой и поддержкой — Финляндия делится с Россией своими переживаниями, и Россия всегда может рассчитывать на то же самое. Когда речь заходит про Беларусь, Финляндия, пожалуй, напрягается сильнее всего. Становится даже чуток обидно, но Россия знает — эта тема для него важна. Финн всегда мечтал о детях, но у него никогда не было возможности их завести. Бесплодие. Для альфы — страшно. Для альфы — все равно что скатиться по социальной лестнице на уровень априори не способных иметь детей бет. Может, это тоже в какой-то степени стало причиной их дружбы. Россия, будучи бетой, тоже не мог иметь детей. У них было слишком много общего, чтобы не сойтись друг с другом — это словно было предопределено самой Судьбой, столкнувшей их. Сейчас же они стояли на разных берегах. Сейчас они были слишком далеко друг от друга — на разных ступенях гендерной иерархии. Сейчас Финляндия, приравненный практически к бете, был гораздо выше, чем он. Осознание заставляло ощущать себя жалким и никчемным. Он не стал таким внезапно — был всегда, всю свою построенную на лжи жизнь, и от одной мысли об этом становилось тошно. Он, сам того не ведая, всю жизнь бежал от своей сущности по отцовской прихоти, но так и не смог убежать. Да и разве было бы лучше, если бы убежал? Долгие годы жить в неведении, травиться дорогущими таблетками с кучей побочек или стереть всю свою прошлую жизнь, построенную на обмане? А есть ли вообще это «лучше»? Россия не знает. Ему не нравятся оба варианта, если честно: он не чувствует себя достаточно сильным для того, чтобы все изменить, чтобы расковырять эту рану и выпустить из нее гной, но он понимает — оставить все как есть не получится. Он просто не сможет жить с этим осознанием. Боже, почему именно он? За что ему это? Чем он это заслужил? Почему… Финляндия обнимает внезапно. Его ледяные руки обжигают спину даже через водолазку, но от него самого исходит жар. Такой странный потрясающий контраст! Фокус смещается. Давай, Россия, дыши! Он сосредотачивается сначала на своем удивлении, а затем — на приятном чувстве, расцветающем в груди. Отвлекись! Финляндия не любит объятия, но он любит Россию и желает ему только всего самого лучшего; нужно обнять, чтобы успокоить? конечно! Он готов на все — их дружба всегда строилась на абсолютной самоотдаче. Ну же, это ведь твой день рождения! Россия совсем расслабляется, растекаясь в объятиях безвольной куклой. Финн таким и был — всегда мог действиями заставить чувствовать себя лучше. Федерация до сих пор помнит, как они познакомились. Это был тяжелый день, небо было укрыто тяжелыми серо-фиолетовыми тучами, и голова у него тоже была тяжелая — по крайней мере, ощущалось именно так, будто она из бетона или будто ее магнитом тянет к земле. Было плохо. Он сидел за последней партой, ощущая, что если встанет, то с ним непременно что-нибудь случится. Германии в школе почему-то не было (это постепенно стерлось из памяти; может, он заболел?), и он сидел совершенно один, мучаясь от своих «хронических болезней». Финляндия тоже сидел на последней парте, точно такой же обычный и невзрачный, как и сам Россия, но было в нем кое-что, что отличало его от других. Он заметил. Он обратил внимание на чужие страдания, и именно с этого началась их дружба. С помощи. Их дружба — спасательный круг. И даже тот отвратительный факт, что они теперь потенциальная пара, не может этого испортить. — Мне плевать, кто ты. Хоть пришелец. Ты все равно мой друг, sieluni. Россия улыбается и кивает. Конечно. Он и не смел в этом сомневаться. * * * Он приходит с опозданием. Россия думает, что лучше б уж вообще не приходил, но Беларусь решила, что им стоит помириться. Конечно, ей никогда не нравилось, что они вечно ругались. На самом деле, это было какой-то аксиомой. Данностью. Так было заведено, и никто из них не пытался оспорить это негласное правило. Они никогда не любили друг друга. А может просто делали вид. Россия открывает входную дверь, смахивает с лица волосы и смотрит снизу вверх. Когда он, черт возьми, успел так вымахать? Хотя что за вопросы такие? альфа же, их пубертатом ударяет к шестнадцати. А этому — уже слегка за двадцать («Старпер!» — злобно усмехается в подсознании его детство). — Украина. Брат скалит зубы в подобии улыбки и проходит в квартиру. Всучает какую-то коробочку — Россия открыть не решается. Потом. — Россия. И все. Воцаряется тишина, пока Украина раздевается, но нельзя сказать, что она напряженная или неловкая. Россия не знает, что сказать, что сделать и как подступиться к брату, но он все равно не нервничает — может, хваленное Беларусью омежье чутье, может, он просто под действием успокаивающих сил Финляндии (это магия, не иначе!). Может, начать первым? Просто извиниться за все ссоры между ними, за все ранившие душу слова и поступки? Снова стать просто двоюродными братьями, снова сохранить номера друг друга в списке контактов и сделать кучу идиотских смешных фото — совместных, потому что это почти что традиция. Как бы не хотелось это признавать, Россия скучал. Вспоминал, как они веселились вместе, в шутку — или нет — дрались и занимались тем, чем занимаются все дети. Не было разделения на плохую и хорошую динамику, не было слез обиды и едких насмешек. Не было огромной пропасти между ними. — Прости. Пялятся друг на друга удивленно. Одновременно на их лица лезет глупая улыбка и одновременно они начинают смеяться — тихо совсем, потому что не смешно же, но пробирает почему-то. Потому что они два идиота. Потому что не было между ними никакой пропасти — они сами ее себе придумали. Они даже не ссорились сильно, так, чтоб многолетнюю обиду в сердце взращивать и злиться. Просто… так получилось. Просто им надо было ненавидеть кого-то за несправедливость этого мира. — Я скучал. — Я тоже, — Украина улыбается — уголками губ, как-то уставше слегка, и раскрывает руки для объятий. Россия не думает — бросается тут же, ощущая острую потребность коснуться брата. Он так скучал. — Мы такие идиоты. Да, полные. Они могли бы простоять так вечность, пока не захотелось бы подраться в шутку, прямо как в детстве, но у Федерации звонит телефон. Он отправляет брата к остальным, на кухню, и смотрит на экран. Сердце бьется слишком быстро. Нет-нет-нет, зачем он звонит? Что ему надо? Почему именно сейчас, когда он чувствовал себя так хорошо, окруженный заботой и любовью близких. А он — все еще относится к его близким? На экране светится короткое «Отец», и Россия берет трубку. — Боже, Росс! Я так волновался! Где ты? Почему трубки не брал? Россия слышит родной голос и не знает, куда себя деть. Он так скучает. Ему становится так больно от этих нот в папином голосе. — Я… Я в порядке, пап, не переживай, — голос у него дрожит от подступающего к горлу кома, но он изо всех сил старается не заплакать. Он сильнее этого. Он должен ненавидеть отца. — Не ищи меня, хорошо? Я говорил, что мне нужно время. — Я помню, милый. И я… мне так жаль, я совершил ужаснейшую вещь! ты имеешь полное право меня ненавидеть. Да чего там, я и сам себя ненавижу! Но я… я так рад, что ты в порядке, Росс! — Федерация слышит папину интонацию и понимает, что тот улыбается — едва-едва, через боль и чувство вины, камнем лежащее на его плечах, сквозь слезы, но улыбается искренне радостно — его любимый сын, центр его Вселенной, самый важный человек на свете жив и в порядке. Россия вздыхает как-то истерически — рвано, будто уже проплакал добрые пару часов. Решается, запретив себе думать — чтобы не колебаться: — Я не ненавижу тебя, пап. Да, я… злюсь, очень злюсь. Ты поступил ужасно, но я не могу тебя ненавидеть! Просто… дай мне время, хорошо? СССР улыбается в телефон негромким «конечно». — Я отправлю тебе номер врача, он поможет тебе с переходом в омега-динамику. Если ты захочешь, конечно. — Россия в ответ угукает, чувствуя в этой заботе какую-то неуместность, неловкость. Ему тяжело говорить с отцом. Это же временно, да? пока он его не простит. А сможет ли он его простить? — И… с днем рождения, милый. Я люблю тебя. — Спасибо, пап, — и отключается. Не говорит «я люблю тебя» в ответ.

***

В больнице пахнет лекарствами; Федерация чувствует себя неуютно. Он нервничает, вновь взвешивает все «за» и «против». Германия сжимает его руку — у них закрепилась такая привычка — и улыбается подбадривающе. Будто говорит: «Я рядом, но решение принимать только тебе». И это — абсолютная правда. Что же ему делать? Они идут по коридору невыносимо долго. Туда-сюда бегают медсестры в белых халатах и неторопливо ходят пациенты. Они уже подходят к нужному кабинету. Россия сильнее хватается за Германию — отчаянно, как утопающий за спасательный круг. Как ему быть? Они стучат. Открывается дверь. Вот-вот решится его будущее!