Равновесие

*

Он бежит по гигантскому коридору поместья со всех ног, запинаясь просто так и чудом удерживая равновесие, едва не сбивая дорогущие вазы и прочую хрень, предназначенную разве что для сбора пыли, но — хвала богам! — все остается в целости и сохранности. Канада даже представить не может, что сделал бы с ним отец за разбитую вазу. Однажды он его выпорол, но это было в детстве. «Для детей — детское наказание,» — всегда говорил Британия, а представить, какое наказание — «недетское» было страшно. Замирает напротив огромной дубовой двери в столовую в нерешительности. Старается отдышаться, судорожно глотает ртом воздух. Одергивает полы жакета — старомодного, в английскую клетку. Поправляет галстук. Жаль, что рубашка без жабо — можно было бы идти подрабатывать статуей в музей. У отца устаревший вкус в одежде и устаревшие взгляды. «Старый мелочный придурок,» — ругается мысленно, а вслух — боится и слово не так сказать. Стыдно за свою слабость, но а что он мог? разве мог он, слабый, зависимый, пойти против отца? В конце концов, его за это и любили — Канада всегда пресмыкался перед отцом, как мог, чтобы не сидеть без еды в темной кладовке и не стоять несколько часов на горохе, как брат. Каждый выживает здесь по-своему — разве можно его обвинять в слабости? Прислушивается. В столовой шумно. Два голоса: отец и брат. Где Франция? почему ее там нет? Хотя стоп! вот же оно, тоже слышно — тонкий женский голосок периодически поддакивает Великобритании. В этом доме все пресмыкались. Конечно, все, кроме него. Брат всегда был невыносим. Канада поднимает взгляд к потолку, будто просит у Бога помощи (если бы он существовал, ха!), и толкает тяжелую дверь. — Прошу прощения за опоздание, я чувствовал себя pas bien. Отец кидает на него недовольный взгляд, мать — умоляюще-облегченный. Брат даже не оборачивается. Ему нет до него дела — просто кто-то пришел и прервал их с отцом спор. — Садись, — миролюбиво произносит Великобритания, махнув рукой на пустующее место, — ты не пропустил ничего интересного. Твой братец в очередной раз проявляет неуважение к своим родителям. Великобритания надменно фыркает, кидая быстрый взгляд на Америку. Канада закатывает глаза — самому ведь нравится ругаться, королева драмы блядь. Что за детский сад? США, и без того взвинченный, тут же взрывается. Канада вздыхает со всей тяжестью мира. Каждый день в их доме проходит одинаково. * * * У них еще в детстве появилась такая привычка — постоянно заваливаться в комнату канадца: она больше, дальше от спальни Британии и Франции и, ну, вот так вот — плакаться после ругани и зализывать раны после побоев и излишне жестоких наказаний США приходил именно сюда. Именно здесь он чувствовал себя в безопасности и мог дать волю своему страху и усталости, мог без осуждения и стыда заплакать, зная, что за проявление слабости не осудят и не ударят. Америка сразу же устало плюхается на мягкую кровать, комкая бордовое покрывало. Канада показательно цокает, но сейчас он больше сосредоточен на том, чтобы снять наконец жакет, развязать галстук и перестать париться в шуршащей-мнущейся рубашке. Залезть в удобную пижаму и столкнуть брата с кровати — чего разлегся блин. Может быть штаты уйдет на кресло и будет жаловаться оттуда, а может лягет рядом — не так важно. Он, очевидно, уже не может терпеть: нервно дергает ногой и стучит пальцами по локтю. Будто вот-вот взорвется. — Нет, ну ты слышал? Возмутительно! — прорывает все-таки. — Старикашка скоро сведет меня в могилу с этим своим «Америка! ты обязательно должен обзавестись наследником». Как будто я и без него не знаю! Канада кивает. У Великобритании не только какой-то фетиш на старомодное тряпье, но и одержимость идеей продолжения их рода и как можно скорее. Зачем ему внуки? Собирается выпить их кровь и прожить еще столько же? Или, может, тогда он сможет откатиться во времени еще больше и наконец заставит их носить рубашки с жабо? Да об этом, черт возьми, можно строить конспирологические теории! В любом случае, старикашка пристает с темой детей с завидной регулярностью — наверное, мама такой регулярности позавидовала бы в лучшие годы их отношений (если такие вообще были). Но Канады эта нервотрепка, к огромнейшему счастью, пока не касается — основная цель отца — США, он же старше. Так что ему остается просто сесть рядом с братом и успокаивающе гладить его то по плечу, то по волосам; помогает постепенно: сначала брат сбавляет тон, а потом и вовсе переводит тему разговора или, вымотанный, засыпает прямо так — в точно таком же клетчатом жакете и поперек кровати. Любой их «разговор по душам» — обычно в одну сторону; это вообще можно назвать разговором по душам, если брату плевать на чувства Канады? — заканчивается примерно так. Боже, и кто из них двоих младший?

***

 — Тебе не тяжело? — он улыбается снисходительно и, не дождавшись ответа, забирает забавную желтую авоську, до краев заполненную продуктами. Беларусь вздрагивает от неожиданности, а потом, признав знакомый запах и его обладателя, успокаивается. — Нельзя таскать тяжести в положении. Она кивает со вздохом — знает прекрасно, но как иначе? У нее не было других вариантов, ведь она живет одна. Ну, может, только рассказать про свою беременность остальным, дяде Союзу, например, — хотя исходя из нынешннй ситуации она бы не очень хотела с ним общаться, и это очень-очень грустно — и получить помощь, но чувство стыда не позволяло. — Я знаю. Просто мне не у кого просить помощи. Пока Россия жил у меня, он с Германией постоянно мне помогали, но сейчас… ты знаешь, что у России тяжелый период, — Финляндия кивает; конечно он это знал — он всегда очень озабочен состоянием друга. — Он иногда вообще с кровати встать не может, я не имею права его просить. — Ты всегда можешь попросить меня, — Финляндия перекладывает сумку в другую руку и поправляет омеге шарф, натягивая его повыше. На улице уже по-зимнему холодно, хотя, казалось бы, всего лишь середина ноября. Со дня рождения России прошло уже две недели. Беларусь неприлично сильно краснеет и стремительно фокусирует внимание на чем-нибудь другом. Ей очень нравится этот альфа, но у них не может что-то получиться — кому нужна такая, как она? с прицепом и больными родственниками. — Снег идет, — произносит внезапно Фин, поднимая голову. Редкие белые хлопья сыпятся с неба и оседают на земле, крышах и даже на людях — шапки и шарфы постепенно становятся белыми. — Россия однажды сказал, что снег символизирует новое начало, ну знаешь? с чистого листа, но в то же время — смерть. Это так несправедливо, да? Для кого-то все заканчивается, а для кого-то — начинается сначала. — Не знала, что мой брат способен на такие глубокие мысли. Финляндия смеется неприлично громко, и Беларусь записывает это в свои достижения (а еще стеб над братом — в список общих тем для разговоров). Настроение стремительно бежит вверх из-за приятной случайной встречи, и даже ноющая спина не может сделать этот день хуже. * * * — Ну вот, мы пришли, — она ищет ключи в карманах с очень сосредоточенным видом, а потом переводит на альфу взгляд своих невероятных глаз — и Финляндия замирает, сраженный им наповал. — Не хочешь зайти на чай? Я тут булочки с утра пекла. Финляндия надеется, что кивает не слишком энергично. Раздеваются в приятной тишине и умиротворении. В квартире у Беларуси чисто и уютно, но Фин это и так помнит. Помнит, как они впервые заглянули друг другу в глаза — и весь мир остановился, Земля сошла с орбиты, что-то со столбом искр взорвалось… Вселенная, бесконечно огромная, сжалась до размеров этой самой квартиры и все — Финляндия понял, что попал. Это была — прости господи! — любовь с самого первого взгляда, нежная, как лепестки какого-нибудь цветка, и теплая, как Солнце в прекрасный весенний день. В этом чувствовалось что-то детское, несерьезное, но альфа, напротив, был настроен серьезно. Они болтают обо всем и ни о чем одновременно — не затрагивают никаких важных и причиняющих боль тем. В их рассказах часто мелькает Россия — так уж получилось, что он был важной частью жизни каждого из них, и именно благодаря нему они встретились — ну разве не чудо? Из всех людей именно Россия — именно он любимый младший брат и именно он любимый лучший друг. Беларусь ставит на стол тарелку с теплыми булочками и сразу же тянется к одной. В последнее время ее очень сильно тянет на сладкое. Фин смотрит с нелепой, неуместной нежностью, но ничего не может с собой поделать — он находит омегу такой милой! — Ты кремом замаралась. Тянется к чужому лицу. Оставляет поцелуй на губах. Выходит — сладко от булочек и их странной прекрасной влюбленности, так, что хочется глупо улыбаться и смотреть друг другу в глаза с дурацкой нежностью. Чувства льются через край, и хотя они уже давно не подростки, любовь у них именно такая — подростковая — полная самыми прелестными чувствами, когда хочется подержаться за руки и уснуть в объятиях. Финляндия отстраняется, довольный. Беларусь рефлекторно касается губ пальцами и думает — вау.

***

— Россия, я дома! — Германия торопливо раздевается в прихожей, прислушиваясь к звукам в квартире. Один раз он нашел омегу лежащим на полу в кухне, — давление «упало» — так что обзавестись такой привычкой определенно стоит того. На кухне перестают греметь вилки-ложки, и Федерация выходит в прихожую. Он одет в его, ФРГ, футболку и глупый розовый фартук сверху, а волосы его со лба убраны ободком, честно стащенным у Беларуси в качестве подарка на новоселье, — он выглядит так по-домашнему, что хочется обнять его и поцеловать — целомудренно почти, но тягуче, со вкусом домашней выпечки, как будто они — вернувшийся с работы муж-альфа (но ведь не обязательно именно альфа, да?) и его муж-омега. Но они не женаты. Не встречаются даже и никогда не будут. Германия пытается убедить себя в том, что у них нет шансов, но каждый день тайком представляет, что они как самая настоящая семья и тонет в этой фантазии все сильнее. Он не должен позволять себе так думать! Он не имеет на это права. Он не имеет права претендовать на Россию, потому что он — жалкий бета без запаха и такие, как он, не могут быть с такими, как Россия. Беты альфам не ровня — не дотягивают. Не могут удовлетворить всех омежьих потребностей. России будет с ним плохо, нельзя заставлять его страдать. Поэтому ведь ничего страшного, если он иногда действительно делает вид, что они как будто семья? — Привет. Я сегодня себя хорошо чувствую, так что заморочился и испек твой любимый яблочный штрудель. О, и картофельные клецки, помнишь, ты про них говорил? Мой руки и идем есть. ФРГ кивает. Идет переодеваться и после садится за стол. Россия вертится вокруг него, заботливо ставит тарелку с едой, подает ложку и нож, через пару минут приносит кофе — американо, только-только сваренный — вон, пар до сих пор струится вверх. В последнюю очередь ставит посыпанный сахарной пудрой штрудель и отрезает им обоим по кусочку. Германии хочется поскорее перейти к сладкому, потому что Россия всегда пек просто восхитительно — мог бы стать причиной его ожирения, но бета держится на одной силе воли. — Ты сказал, — начинает, попутно жуя клецку, и тут же ловит недовольный взгляд — мол, не говори с набитым ртом, но, если честно, так пофиг, — что хорошо себя сегодня чувствуешь? Я надеюсь, это действительно так, а не как у тебя обычно? Россия выглядит почти что оскорбленным. Подумаешь, пару раз брался за работу по дому, пока плохо себя чувствовал. Он просто не мог сидеть сложа руки, когда мог принести хоть какую-то пользу — с самого детства у Федерации такая привычка, и он ничего не может с ней сделать. Даже когда он еще был слабым бетой с букетом хронических болезней, не позволял себе целыми днями лежать и страдать о самочувствии. Имеет он на это право сейчас? Конечно нет! Пока ему нельзя выходить на работу и он живет за счет Германии, нужно хоть чем-то ему помогать. — Я правда в норме! В конце концов, побочки же не всегда проявляются. Германия со вздохом кивает. Он просто волнуется. Россия уже вторую неделю пьет таблетки, ускоряющие возвращение в омега-динамику, и из-за того, что их действие целиком и полностью основано на различных гормонах и их пробуждении в омеге, есть определенные побочные эффекты. Организм, привыкший быть бетой, — пусть и, как оказалось, отвергающий отсутствие динамики — постепенно возвращает себе все омежье, что было потеряно. Сейчас Россия — ни омега, ни бета. Что-то среднее, что-то между. Незаконченный пазл. Германия боится и желает, чтобы переход в омега-динамику произошел как можно быстрее — чтобы его милый Россия не мучился и наконец зажил нормальной жизнью без постоянных болей и страданий. И совсем не важно, что со становлением динамики на глазах тает шанс на взаимность. Это не важно. Главное — чтобы Россия был счастлив. Да и как там говорится? Если любишь — отпусти. — Блядь. ФРГ поднимает взгляд, стряхивая с себя задумчивость и любой намек на грусть. Россия запрокидывает голову и прижимает руки к кровоточащему носу. — Черт, сиди, я сейчас, — подрывается с места и бежит в гостиную за аптечкой. Капает немного перекиси на ватный диск и возвращается. Россия по-прежнему сидит за столом, только голову теперь держит прямо. Стирает кровь тыльной и лицевой сторонами ладоней. У него все пальцы в крови — и он размазывает ее случайно по щекам. Отвлекается на вернувшегося бету, и теперь кровь пачкает его губы — даже сейчас красивые — и подбородок. Германия нервно сглатывает. Вставляет омеге в нос ватный диск и присаживается рядом. Россия весь в крови, и бета чувствует себя максимально некомфортно. Невольно вспоминается отец, постоянно возвращающийся домой с кровавыми руками. У них было туго с деньгами, и он ввязался во что-то нелегальное, за что через пару лет, уже после того, как все наладилось, жестоко поплатился. Рейха застрелили по дороге на работу. Тело нашли в тот же день, в обед; Германия до сих пор помнит лицо мамы, когда она узнала, и как она плакала тогда — громко, истерично, давясь рыданиями и своей болью. Он не мог смотреть на плачущую мать и ничем не мог помочь — и просто выбежал на улицу, не разбирая дороги и не волнуясь о том, что подумают люди вокруг. Это было… ужасно. ФРГ просто плакал на детской площадке, и ему казалось — весь мир от него отвернулся, он теперь совсем один и никто его не спасет — отца больше нет в живых, а мама убита горем. Всем вокруг было плевать на чужую беду. Но появился он. Настолько прекрасный, что сначала показалось, будто он нереален. В его прекрасных глазах, обрамленных светлыми ресницами, умещалось целое море, и это море — величественное, красивое до невозможного — сочувствовало его беде по-детски искренне. Россия, совсем еще маленький — у них же два года разницы, смотрел в его опухшее от слез лицо сосредоточенно, с жалостью — слишком взросло и осмысленно для семилетнего мальчика. А Германия смотрел в ответ, пораженный и сбитый с толку, и не мог отвести взгляда. Нашелся человек, которому не было плевать на его горе. Они сидели вместе под старым деревом в углу детской площадки и болтали — на отвлеченные темы, Россия рассказывал, как ему нравится учиться в первом классе и какие таблетки от своих болезней он пьет. Они говорили до тех пор, пока не стемнело, а уже уходя, Россия подарил ему наклейку с котом, чтобы он больше не грустил. И ФРГ понял, что, наверное, влюбился в него уже тогда. Влюбился в первого человека, который протянул ему руку помощи и посочувствовал, в человека, которому было не все равно. — Ты чего завис? — Просто вспомнил наше знакомство, — вздыхает нервно и опускает взгляд. Воспоминания об их первой встрече всегда тянут за собой воспоминания об отце, и Россия прекрасно об этом знает. Поджимает губы и, не зная, что лучше сделать, просто обнимает бету. Может быть, слова — это не совсем его, но он просто может дать понять, что всегда будет рядом. ФРГ утыкается носом в изгиб омежьей шеи. Чувствует запах — слабый-слабый, в нем наверняка еще феромонов нет, но он в любом случае не может их почувствовать. В объятиях тепло и удобно, а этот запах дарит какое-то эфемерное спокойствие. У омег всегда так — их запахи всегда успокаивали, так уж было заведено природой. — Я рядом, Гер, всегда буду. Он чувствует, как в глазах собираются слезы. Ах, если бы это было так! Милый наивный Россия, не говори таких вещей! ты найдешь себе альфу, человека, способного удовлетворить твои потребности, и оставишь его, жалкого бету, позади. Но это — норма. Такое случилось бы в любом случае, потому что Россия заслуживает лучшего. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже, — бета чувствует, как РФ улыбается, и от этого ответная улыбка сама по себе лезет на лицо. Он так сильно влюблен.