Равновесие

*

— Россия, я принес поесть. Скоро тебе должно стать легче. Германия ставит поднос на письменный стол в углу комнаты и глядит на омегу с жалостью. Россия лежит на смятой постели, прижав колени к груди, и мучается от ужасной боли в животе и зуда. Ерзает. Услышав знакомый голос, приподнимается — тянется навстречу, такой хрупкий и беззащитный, и ФРГ, на которого не могут подействовать феромоны, хочется просто обнять омегу и избавить его от этих мучений. Но он не может. Не имеет не то что права — у него и возможности-то нет. Он же бесполезная жалкая бета с пустой спермой. — Гер… ман… — Федерация садится на самый край кровати. Ему тяжело сохранять вертикальное положение, и в такой позе смазка сочится с новой силой, а зуд — усиливается, но он, плохо себя сознавая, будто в горячечном, лихорадочном бреду, тянется к хоть чему-то знакомому, ассоциирующемуся с хорошим. Тянется отчаянно, будто ребенок, не понимающий, что происходит и почему так плохо. Что с ним происходит? Кто-нибудь, помогите! Папа! ФРГ тут же оказывается рядом, укладывая омегу обратно на подушки. От России пахнет сладко-сладко, сводит челюсть от запаха — то ли от его обострившейся из-за течки приторности, то ли из-за силы. В комнате душно. Дышать тяжело. Хочется уйти отсюда как можно скорее, чтобы вдохнуть наконец полной грудью, но бета не может. Только не когда на него смотрят так. У России глаза подернуты поволокой неосмысленности, немного страха и, конечно, — желание. Дикое, животное — такое, за которое в любое другое время станет стыдно, но только не сейчас. Сейчас Россия — текущая сука, которой хочется ощутить член в заднице и это… странно. Германия никогда не думал, что его друг мог находиться в таком состоянии, даже несмотря на то, что знал, что у омег бывают течки. Это просто… так неправильно ощущалось. Начало течки означало конец для них. Это означало, что Россия теперь в нем не нуждается и выкинет его, как лишний балласт. Германия ненавидит себя за то, что сочувствует состоянию РФ по такой эгоистичной причине. Как же он жалок! — Герман… По… моги… — Россия хватается за него ослабшими дрожащими руками; в его глазах постепенно меркнут остатки осмысленности, вытесняемые желанием.— Больно… И он целует. Подается вперед, хватаясь, как за спасательный круг, вжимается своими сладкими губами с таким отчаянием, с мольбой и просьбой — помоги мне, пожалуйста, помоги. Поцелуй — мокрый, у них по подбородкам течет слюна. И в душной комнате становится совсем нечем дышать, — Германии кажется, он задыхается, — но Россия совсем не хочет отстраняться, словно добрался наконец до чего-то, в чем так сильно нуждался. Больше. Пожалуйста, помоги. Россия тянет бету на себя, и они оказываются на смятой, кое-где мокрой от смазки постели. Федерация прижимается близко-близко, трется, и Германия хочет сбежать, бросить омегу здесь одного, чтобы не поддаться этому искушению и не разочароваться. Но может ли он? Конечно нет! Россия смотрит на него, как на единственного человека в мире, способного ему помочь, цепляется за знакомый образ, чтобы волной желания и боли его не унесло в беспамятство окончательно. Он наклоняется к чужой шее и принюхивается. Ничего. Никаких феромонов. Почему? У него нет возможности рационально мыслить и для него нет различий между бетой и альфой. Он просто… хочет. Тянется к резинке чужих шорт и, не встречая сопротивления, гладит член сквозь боксеры. Так хочется ощутить его в себе и от этого трезво мыслящая часть его — очень маленькая! она вот-вот исчезнет! — презренно фыркает где-то в подсознании. Как же мерзко. Почему именно он родился омегой? Он не хочет быть жалкой подстилкой! Он… …хочет, чтобы кто-нибудь его оплодотворил. Прямо сейчас. В голубых глазах — ни капли осознанности — с ужасом замечает Германия. Что ему делать? Разве имеет он право так поступить? Россия же не в себе! Но может ли он бросить его одного? Боже, почему именно он — жалкая бета, не способная удовлетворить омежьи потребности? Зачем они — беты — вообще нужны? Это какая-то насмешка природы! Но Россия не понимает его душевных терзаний. Никогда не понимал. Он забирается на чужие колени неторопливо, слегка неуклюже. Впивается в губы с новым поцелуем. Жарко. Мокро. Снова тяжело дышать. Что делать? У России по бедрам течет теплая смазка, и боксеры промокли совсем, но ФРГ даже не чувствует к этому отвращения. Он борется с самим собой, хотя знает — эта битва уже проиграна. Он поднимает белый флаг. Россия толкает его в грудь, и бета оказывается под ним. Омега выглядит так красиво, практически полностью нагой, и Германия словно оказывается в каком-то из своих снов или самых тайных и постыдных желаний. Федерация ерзает на его бедрах в нетерпении. Стягивает с него домашние шорты вместе с боксерами и смотрит на сочащийся предэякулятом член так, будто ребенок смотрит на леденец. На пробу проводит по длине вверх-вниз, едва касаясь подушечками пальцев, и смотрит. Так ли ему важна реакция, на самом деле? Он. просто. хочет. (прости господи!) трахаться. ФРГ, едва сохраняя остатки разума, придерживает парня за бока. Качает головой. — Сначала растяжка. Тебе будет больно. Россия смотрит в ответ почти что осмысленно и кивает. Приподнимается, прогибаясь в спине для удобства, и собирает на пальцы собственную смазку. Вводит сразу два, не чувствуя дискомфорта — у него же течка. Стонет. Кусает губы. Германия смотрит завороженно, не в силах отвести взгляд. Он не должен был видеть представшую перед ним картину — он ее не достоин. Но вот он здесь, омега нависает над ним теперь уже совсем нагой, прелестный, словно сошел с какого-то произведения искусства, словно он — лучшая статуя античного скульптора. У России горячая мягкая кожа и слегка набухшая грудь. Россия стонет, почти как в порно, и без капли стыда проталкивает в себя пальцы. Он кусает губы и закатывает в наслаждении глаза, и Германия хочет взять его прямо сейчас, но он просто лежит и смотрит снизу-вверх с восторгом и обожанием в глазах. В этом ощущается мерзкая неправильность; сердце заходится в лихорадочном стуке и из-за злости на себя, и из-за неправильного, неуместного — как и он сам в этой комнате, как и его участие в этом! — возбуждения. Он размахивает белым флагом. Проиграл себе с позором. Зато не сдался без боя. Омега нетерпеливо вынимает из себя пальцы. Скулит — по-животному практически, как самая настоящая текущая сука. Ерзает на чужих бедрах, трется. Будто разрешения ждет. Гладит напряженно подрагивающий член беты, обводя вéнки и собирая капли предэякулята. Германия негромко стонет, и ему даже не стыдно. Почти. Россия воспринимает это, как одобрение, и, приподнявшись, приставляет головку к влажному входу. Бета придерживает его за бедра, и чувствует, как омега дрожит в его руках. Насаживается сначала наполовину, привыкая к новым ощущениям. В течку он не может испытывать боли от проникновения — это было бы слишком большой проблемой для организма. Так что говоря о необходимости растяжки, ФРГ, кажется, соврал. России нет до этого дела, если честно. Он опускается полностью и не сдерживает громкого стона. В комнате душно. Дышать еще тяжелее. Федерация опирается руками на грудь лежащего под ним беты для удобства. Приподнимается и снова опускается — неторопливо, будто напробу. Прогибается в спине, и Германия чувствует в руках его округлые ягодицы. Мягкие. Омега, дрожа и срывая голос громкими стонами, тает, словно шоколад, которым он так головокружительно пахнет. Первый оргазм сносит Россию волной блаженства. Он вдруг чувствует, что напряжение, свернувшееся тугим узлом где-то в самом низу живота, внезапно исчезает. Мир взрывается фейерверком ощущений, и от этого, кажется, можно задохнуться. Изливается Германии на живот, и тот чувствует, будто бы омега имеет над ним некое превосходство. Кто-то может забеременеть из-за его спермы. В теории. В теории, Россия гораздо лучше, чем он, хотя теперь находится на ступень ниже. Ощущается странно. Он неизбежно возбуждается снова. Такова была доля течных омег — возбуждаться раз за разом, чтобы соблазнить альфу, пока он наконец не наполнит омегу своим семенем. Германия гладит чужой член неторопливо, будто изучающе. Оттягивает крайнюю плоть, уделяя особое внимание головке. Россия задыхающимся голосом, разбивая свою речь громкими стонами, просит — «Быстрее!», «Не останавливайся!». Он скачет на члене так, словно делал это сотню раз до этого. Кусает опухшие губы и закатывает в блаженстве слезящиеся глаза. Во второй раз кончает так же феерично, как и в первый. Невольно сжимает в себе чужой член, и ФРГ изливается в омегу. Ему должно быть неловко и стыдно, но после оргазма голова совсем не хочет работать. Россия наклоняется к его лицу, вымотанный, потный, с покрасневшими щеками и заплаканными глаза, но все еще напоминающий произведение искусства, тянется за поцелуем. Целует лениво слегка, уставше, но так, словно в этом чувствовалась острая необходимость. Германия отчетливо чувствует его шоколадный сладкий запах, и он сводит с ума. Слишком сильный. Душно. Выйти бы в коридор, чтобы наконец вдохнуть полной грудью, но Россия не собирается отстраняться. Видимо, ему очень нравится целоваться. Проходится насильно стащить его со своего члена и уложить на кровать. В идеале стоило бы заменить белье, а РФ — сходить в душ, пока течка немного отступила, но Россия не то чтобы в состоянии. Германия смотрит на него с болезненной нежностью и искреннней собачьей привязанностью, которые были в нем всегда, с самой первой их встречи. Он и представить не мог, что они когда-нибудь переспят, но, даже несмотря на то, что это все-таки произошло, он не чувствует от этого удовлетворения. Это было так низко! Он воспользовался положением омеги, не способного дать ему адекватное, трезвое согласие, и он должен чувствовать себя самым отвратительным человеком в мире. Хотя и казалось, что это Россия — уже мирно заснувший! — им воспользовался, чувство вины не покидало его. Он не только поступил подло, но и на практике убедился в своей бесполезности. У них не могло произойти сцепки — «узлы» были только на членах альф. Конечно, забеременнеть омега может и без сцепки, но с ней шанс возрастал в разы. Почти сто процентов. А ФРГ не мог дать России даже одного процента. Он пожизненно бесплоден, и это никак не исправить. Беты всегда были самыми неполноценными из всех динамик. Бесполезные. Как же я себя ненавижу! Россия ворочается во сне, и по внутренней стороне его бедер течет сперма вперемешку с остатками смазки. Может быть, он даже не вспомнит, что произошло несколько минут назад. А если вспомнит? Вдруг он начнет ненавидеть его? Он имеет на это полное право! Что же делать?