Равновесие

*

— Я дам вам визитку одного хорошего специалиста, он поможет с омежьей гендерной социализацией. Покажет как, так сказать, влиться в омежью сторону жизни, — Швейцария дружелюбно улыбается, хотя лицо его все еще остается спокойным. Этому мужчине уже глубоко за сорок, наверное, даже больше, чем Союзу, но выглядит он, напротив, очень хорошо: светлые волосы, едва тронутые сединой, аккуратно подстрижены; у мужчины приятное лицо с заостренным подбородком и едва выделяющимися скулами. Несмотря на острые, геометрические линии, очерчивающие его лицо, глаза у него, с морщинками во внешних углах, словно всегда улыбаются. Россия испытывает к нему какую-то дурацкую симпатию человека, лишенного рядом с собой кого-нибудь ответственного и взрослого и — неосознанно — цепляющегося именно за такие качества в людях вокруг. — Этот психолог помог уже очень многим людям в подобной вашей ситуации, так что не стоит ни о чем переживать, — бета красноречиво кивает в его сторону. Разве так заметно, что он разнервничался? Федерация вскакивает со стула, услышав слово «психолог», и выкрикивает громкое «нет». Ему нельзя к психологу! Психолог обязательно выудит из бедного нервного России настоящую причину его перехода обратно в омега-динамику — и тогда отцу не поздоровится! А бедный нервный Россия, путающийся в своих эмоциях и чувствах, совершенно этого не хочет, даже несмотря на свою обиду и злость на отца. Он сломал своему сыну жизнь, но чем сам РФ лучше, если поступит так же? — Мне… мне нельзя к психологу! Нельзя! Ни за что! Вы не… пожалуйста, я не хочу, — он медленно опускается обратно на неудобный скрипящий стул, задавив в себе желание схватить мужчину за воротник его идеально отглаженной форменной рубашки и встряхнуть. Германия пугливо поджимает губы; сгорбившись от переживаний, так долго терзающих его душу и разум, он выглядит таким изломанным и больным, что даже самому ему становится жаль себя. Швейцария деликатно прокашливается, убирая следы любого удивления с лица, и надевает очки в тонкой прямоугольной оправе, чтобы чем-то себя занять. Он не спрашивает, в чем дело, разве что косится на другого бету, но тот на взгляд не реагирует — глядит только то в пол, словно там есть что-то крайне увлекательное, то на омегу — с жуткой тоской, как будто ему физически больно. Швейцария узнает этот взгляд. Ах, как он сочувствует этому бете! — Что ж… Очень жаль, очень. Но раз уж вы так настаиваете… — он стягивает с носа очки, складывает дужки. Вертит их в руках, задумавшись. Что ему еще остается делать? Смена динамики всегда считалась менее важным и тяжелым процессом, чем смена пола, так что и внимания этому всегда уделялось меньше. Он не может заставить омегу пойти к психологу, если тот не хочет. А еще психологу СССР, вероятно, не отвалил кругленькую сумму за молчание. — Но пройти через омежью гендерную социализацию вам придется в любом случае. Так что… ну, сходите в клуб или познакомьтесь с кем-то. Нужно, понимаете, как-то положительно повлиять на этот процесс. Вы ведь уже юноша взрослый. Россия кивает. Ему тяжело дается осознание. Он теперь абсолютно здоровый омега. Он больше не слабый бета с букетом хронических болезней и не что-то между, как был на протяжении двух с половиной месяцев, что принимал гормональные препараты. Он может жить полноценной жизнью обычного человека! Его планы на день теперь не зависят от времени года, погоды на улице, положения Марса и Венеры — из-за каких еще звезд там случались обострения. Вскоре они выходят, распрощавшись со Швейцарией, надеясь, что им больше не придется видеться, раз уж Россия теперь — омега. Между ними стоит тишина — слегка неловкая; кончики пальцев легонько покалывает разрядами тока от напряжения. Россия не рад. Германия, кажется, рад. Германия нервничает, не знает, куда себя деть и что с собой делать — он словно стал огромной неповоротливой плюшевой игрушкой, которую надо бы куда-то убрать, но она не помещается даже в шкаф и мельтешит перед глазами. Он боится, что больше не нужен России, как старая громоздкая игрушка, и омега в любой момент выкинет его из своей жизни. Хотя адекватной частью своего сознания бета понимает — это же полнейший бред! Но чувства и эмоции и есть — бред. Иррациональные, не поддающиеся объяснению, они возникают в груди всполохами цвета, взрываются внутри фейерверками и распускаются прелестными цветами, но несут с собой разочарование и боль. Германия не любит свои чувства, потому что ничего не может с ними сделать. Это именно они — огромная игрушка, не помещающаяся в шкафу; а шкаф — его собственное сердце. Россия предлагает зайти в их любимую кофейню — раньше, до того, что произошло между ними, они часто сюда заходили. Тут подают просто волшебный кофе; Германии особенно нравится латте с карамельным сиропом, хотя не то чтобы он был большим фанатом подобного. Тут царит атмосфера спокойствия, и это место они могут назвать своим. Они так и говорят обычно — «давай зайдем в нашу кофейню», и это ощущается теплом в груди. У них есть свое, особенное место. Это так… потрясающе! Колокольчик звенит над их головами, приветствуя. В небольшом помещении, залитом солнечным светом из огромных окон, тепло и пахнет именно так, как должно пахнуть в кофейне, — немного выпечкой, которой заставлена витрина, и, конечно, кофе. Они занимают столик в углу, в окружении целой кучи растений в горшках. Россия каждый раз приходит от них в восторг и говорит, что они обязаны завести себе какое-нибудь растение; Германия каждый раз кивает в согласии, но понимает — Россия убьет любой цветок, каким бы живучим он ни был. Так что никаких растений они так и не заводят. Заказывают по чашке кофе — Россия берет себе капучино, а Германия — американо — и несколько пироженных с разными начинками. Между ними — уже привычная неловкая тишина, и Германия начинает нервничать сильнее. Ему это не нравится — Россия для него был островком спокойствия, и даже несмотря на лезущие наружу чувства это всегда было так. Но бета сам все испортил, воспользовавшись положением омеги, так имеет ли он теперь право так себя чувствовать? Будто он сам — жертва обстоятельств. Он не знает, что ему делать дальше. Он своими руками — или, лучше сказать, своим членом — все испортил, так легко и просто, сможет ли он вернуть все на круги своя? Имеет ли он вообще на это право после того, как поступил с Россией, не способным трезво мыслить и постоять за себя, так отвратительно? Они не обсуждали то, что произошло между ними тогда. Посмотрели друг на друга с пониманием и болью и разошлись. Между ними разверзлась огромная пропасть — сможет ли кто-то из них ее перепрыгнуть и не сорваться вниз? Россия смотрит, как легкая струйка пара от кофе взмывает вверх, и не знает, куда себя деть. Ему чертовски стыдно, и он даже думает, что было бы лучше, останься он бетой. Но между иерархией и здоровьем он выбрал здоровье. Сделал ли он правильный выбор тогда, почти три месяца назад? Есть ли вообще здесь правильный вариант? Федерация не знает и боится ответов на эти вопросы — вдруг его выбор — неправильный? — Погода — ужас, — произносит, просто чтобы хоть чем-то заполнить давящую тишину; за окном крупными хлопьями валит снег; пасмурно из-за хмурых серых туч, но тепло. России не нравится такая погода. Он вообще снег не любит, потому что снег — это смерть старого и начало нового. Все старое в нем уже умерло, а новое еще не началось. Может, его выбор действительно был неправильным. Германия пожимает плечами. Ему всегда было все равно на погоду — он не искал в ней символизма и скрытых посланий. Он, на самом деле, вообще ни в чем не ищет скрытых посланий, если не считать тех крошечных намеков на взаимность, которые иногда давал бета, — теперь омега — по которому он так долго тосковал. — Уже скоро снег начнет таять, надо успеть насладиться зимой. Вспомнив, что вот-вот наступит февраль, и ближе к его середине улицы будут тонуть в грязи и слякоти, Россия еще сильнее злится на погоду. ФРГ смотрит на него и не может сдержать улыбки. Иногда кажется, будто между ними ничего не произошло, будто все как раньше — они по-прежнему могут часами болтать о чем угодно, и между ними нет никакой неловкости даже несмотря на то, что Германия влюблен вот уже десяток лет (одиннадцать, если быть дотошно точным; наверное одиннадцать, потому что кто знает, когда это на самом деле случилось?).

***

Он переминается с ноги на ногу, чувствуя себя максимально неуютно. Россия никогда не был в таких местах, тем более в роли омеги — что ему делать? как себя вести? Стоило ли одеться как-то иначе? более вызывающе? Идея Швейцарии о том, чтобы сходить в клуб, основательно засела у русского в голове, и он был не в силах ей сопротивляться. Он вглядывается в людей вокруг, будто кто-то из них сейчас подойдет и расскажет, что делать, словно они в какой-то видеоигре, но никто не обращает на него внимания. Среди всех этих красивых омег, ярко одевающихся и знающих, как себя вести, он напоминает сам себе белую ворону (или лучше, наверное, серую). Несмотря на курс препаратов и струящийся за ним шлейф омежьих феромонов, где-то в глубине своего сознания Россия все еще бета. Но он же именно поэтому и пришел в клуб? Понять, как вести себя в роли омеги. Как одеваться и как выглядеть. Что делать. Он садится за барную стойку, скучающе подпирает подбородок рукой. Заказывает какой-то коктейль, даже толком не разобравшись, что в нем намешано. Он перестал принимать гормональные уже больше недели назад, значит ему можно немного выпить, так? Еще это значит, что его не будет тошнить, не будет скачков давления и крови из носа. Он теперь абсолютно здоров, с какой стороны не посмотри. Здоровый омега с сильной динамикой, без постоянных болей в голове и обмороков — ну не чудо ли? Россия уже лениво потягивает приторный — даже слишком! — коктейль, когда к нему кто-то подсаживается. От этого альфы пахнет так приятно и сильно, что Федерацию поначалу ведет. Ему все еще тяжело привыкнуть к тому, что большинство людей вокруг обладают не только запахом, едва заметным для плохого обоняния беты, но и феромонами, на которые его организм реагирует. Это странно, по большей части, но бывает и такое, как сейчас, когда запах настолько приятный, а феромоны настолько притягательны, что хочется просто дышать этим человеком. Ну, это еще более странно. Альфа поворачивается к нему с самой очаровательной улыбкой на свете, и все, что проносится у России в голове это тихое «вау». Он тонет в этих невероятных глазах, напоминающих янтарь; может, Россия тоже останется там навсегда, застынет, словно какая-то жалкая букашка, и все будут смотреть на него сквозь витрину в музее. Это был бы великолепный конец, если бы это давало ему шанс смотреть в эти красивые глаза и ощущать этот запах. — Коктейль для меня и для этого очаровательного омеги, пожалуйста, — обращается к бармену; голос — глубокий баритон, в воздухе чувствуется беззлобная насмешка буквально над всем вокруг, и Россия окончательно ведется на эту харизму. Альфа снова поворачивается к нему с этой своей дразняще-потрясающей улыбкой на губах. — Отлично выглядишь, малыш. Я — США, но для тебя можно просто Америка, а ты у нас?.. Федерация ерзает на высоком стуле, чувствуя неловкость и вместе с тем полнейший восторг; его омежья часть, восставшая из пепла и пережившая все этапы своего созревания, в том числе и полового, за два с половиной месяца, пришла от такого красивого альфы — еще и обратившего на него внимание! — в полнейший восторг; его шестое чувство, наоборот, во всю кричало о том, что что-то здесь не так, Россия, думай головой, а не инстинктами. — Россия. — Приятно познакомиться! — Америка подпирает подбородок рукой и не сводит с омеги взгляда. — Не могу поверить, что такой красавец пришел сюда один! Надеюсь, ты не будешь против, если я составлю тебе компанию? РФ чувствует, что краснеет, и прячет идиотскую улыбку в стакане коктейля, который принес бармен. Конечно он не против. Плевать на шестое чувство. Россия никогда не полагался на инстинкты ввиду их отсутствия, так почему должен теперь? Они болтают обо всем на свете, и Америка оказывается просто невероятным — Россия не мог бы оторваться от него при всем желании; этот альфа будто сошел со страниц любовных романов для омег, и это кажется практически нереалистичным, но вот он США — сидит перед ним, горячий и приятно пахнущий. Федерация, уже пьяный и полностью очарованый, не успевает заметить, когда они меняют свое местоположение, но его это не особо заботит. Он негромко стонет, когда горячие ладони касаются внутренней стороны бедер, а влажные поцелуи спускаются к особенно чувствительной шее. Россия ерзает, сидя на чужих бедрах, трется, ощущая чужую эрекцию сквозь слои ткани. Он впивается в губы Америки жадно, мешает на их языках вкусы коктейлей, которые они пили, и стонет громче, по-блядски, потому что всем вокруг плевать, потому что за другими столиками на точно таких же кожаных диванчиках творят точно такие же непотребства, потому что музыка настолько громкая, что Россия и сам себя не слышит. Он тянет США за волосы, заставляя поднять голову, и вглядывается в это пиздецки красивое лицо, касается опухших от поцелуев губ — самыми кончиками пальцев, едва-едва. Америка расстегивает свои джинсы, и Россия, словно выйдя из транса, принимается стягивать с себя брюки с бельем. Альфа гладит его не скрытые тканью бедра; с них уже сошли отпечатки чужих ладоней, но Америка готов оставить новые. Федерация ахает, когда чувствует внутри пальцы. Стенки поддаются легко, потому что он чертовски возбужден, и из него сочится естественная смазка. США ловит каждый его стон, вычленяя их из шума вокруг, разглядывает каждое выражение лица. Улыбается — так по-хищному, будто какой-то дикий зверь, поймавший добычу в ловушку. Омега внутри скулит от восторга; шестое чувство шипит где-то на перефирии сознания, оскорбленное игнорированием. Россия насаживается на член медленно, неторопливо, будто смакует ощущения. У него все мыслительные процессы от алкоголя замедляются до такой степени, что все ощущения усиливаются многократно. Он закатывает глаза в блаженстве. Хватается за чужие плечи, зарывается ладонями в короткие светлые волосы, когда оргазм накрывает огромной снежной лавиной. В этом и суть того, чтобы быть омегой? Пойти в клуб, чтобы напиться и переспать с первым — зато очень горячим! — встречным — это и есть омежья гендерная социализация?

***

Россия старается сильно не шуметь — на часах, кажется, уже третий час, и Германия должно быть спит. И плевать, что в кухне горит свет. У омеги мир плывет перед глазами, стоит только пошевелить головой; он не помнит, сколько выпил сегодня — очевидно, много — и как добрался домой, потому что тот великолепный альфа — Америка — точно его не провожал. — Где ты был? — раздается в тишине квартиры, и Россия пугается, будто он все еще школьник и перед ним стоит злой отец, но в то же время в груди рассеивается теплая радость, потому что он действительно скучал. Неправильно сильно, как преданный щенок по своему хозяину. Германия складывает руки на груди, растрепанный и сонный, и Федерация чувствует укол вины, хотя и весьма притупленно. — Я так волновался! Хоть бы позвонил!.. Россия тяжело вздыхает, наконец выпутавшись из куртки. Торопливо стягивает обувь и, об нее же запнувшись, идет навстречу ожидающему ответа бете. — Я так по тебе соскучился… — снова вздыхает, лениво облокачиваясь на ФРГ. Тот удивленно ловит его и тащит в кухню. Он не помнит, когда видел Россию настолько пьяным в последний раз. Конечно, они баловались спиртным, когда учились в школе, но омеге никогда нельзя было пить много из-за кучи таблеток. А сейчас Россия растекается по столу, что-то невнятно бормоча в сгиб локтя, и Германия не знает, что ему следует сделать. Уложить спать? Узнать причину такого состояния? Вдруг у России что-то на душе (например, то, что они переспали и так и не обсудили это; стоило ли вообще?)! — Эм… Росс? Все хорошо? Германия неловко толкает друга в плечо, несильно совсем, инстинктивно боясь сделать любимому человеку больно, но Россия все равно испуганно подскакивает. Кажется, он успел задремать. Омега ерошит кудри у себя на затылке, ощутив внезапный прилив неловкости и стыда. В нем сейчас нет ничего, кроме чувств (и, конечно, какого-то процента алкоголя), и РФ сам себе напоминает оголенные провода. Стоит только по неосторожности коснуться — и он заискрится. Фокусируется на лице напротив. Думать тяжело, словно у него в голове — вата, а не мозги, да и не хочется совсем. Германия смотрит обеспокоенно, хмурится, и омеге хочется разгладить складку меж его бровей. И извиниться. И, может, немного поплакать. В нем просыпается ужасная сентиментальность, когда он пьян! — Прости. — За что ты извиняешься? — спрашивает бета, приобнимая его за плечи — чтобы не упал. И немного потому, что хочется коснуться — до рязрядов тока на кончиках пальцев. — Я просто… так виноват… — он зевает, разбивая мысль, и она так и остается невысказанной — почему он виноват? — Ты же, ты же такой хороший! а я… так поступил! И мне, знаешь, мне правда так стыдно! перед тобой… Прости. Германия хмурится. За что ты извиняешься? Это же я — мерзкий и жалкий! это я воспользовался тобой! В его глазах мелькает осознание, но он отказывается в это верить. Россия — последний, кому должно быть стыдно. Россия совершил множество поступков и множество раз был действительно виноват, но это — не тот случай. Почему он взвалил вину на свои плечи? — За что… — он прокашливается, чувствуя, что в горле пересохло; в нервах такое напряжение, что кажется, будто он взорвется, стоит только задеть. — Почему ты думаешь, что виноват? Россия? ФРГ заглядывает в чужое умиротворенное лицо и вздыхает, вместе с этим вздохом выпуская все электричество из нервов. Россия абсолютно пьян. Россия спит, оперевшись на стол. Стоит отнести его в кровать. У них есть анальгин в аптечке?