Равновесие

*

На улице — тепло, насколько только может быть тепло в конце января, и солнечно, и Германия действительно наслаждается погодой. Ему нравится зима за ее ледяную снежную красоту и особую атмосферу. Она чем-то напоминает ему Россию, такого же светлого — даже глаза болят, если долго смотришь, но не можешь отвести взгляда, — и завораживающего каким-то неуловимым холодом во всем его естестве. Хотя нет. Россия всегда был по-настоящему теплым — по крайней мере, с ним уж точно. Россия на самом деле очень противоречивый, и даже глядя на то, как мягкость его кудрей резонирует со сталью взгляда, можно понять это. Россия — это цветы весной и толстый Байкальский лед зимой. Россия занимает в его сердце особенное место, единолично и по-собственнически не позволяя влезть туда кому-то еще. Не то чтобы ФРГ когда-то был против. Россия — самое важное, что у него есть. Единственное, что у него осталось, и бета обязан хранить Россию как зеницу ока, чтобы не остаться ни с чем. Россия — есть оплот его существования. Россия — лучшее, что с ним случалось, и он не имел права так с ним поступать. * * * — Эй! — Федерация машет рукой, закутанный в шарф и с шапкой, натянутой до самых бровей. Германия смотрит на него со смесью щемящей грудь нежности и дурацкой неуместной тоски, светлые чувства не могут оставаться внутри, в глупом влюбленном сердце, и льются через край. Германия улыбается как дурак, не сопротивляясь этому, и тоже машет рукой. У РФ сегодня был первый день на новой работе, и бета подумал, что просто обязан встретить его. Конечно, омеге едва ли могла достаться высокая должность, но это уже хоть что-то — Россия же не может сидеть на месте! — Как твой первый день? — спрашивает, когда они наконец перестают махать друг другу с разных сторон дороги, как идиоты (как немного влюбленные идиоты, ну, знаете, как в фильмах), и оказываются рядом. Германия приобнимает омегу одной рукой по старой привычке и из желания коснуться, даже если не чувствуешь тепла чужого тела сквозь слои одежды. Россия болтает с ним непринужденно, будто все в полном порядке, и Германия этому завидует. Немного. Хотя он понимает — Россия тоже чувствует вину. Даже несмотря на то, что это глупо и иррационально, что он не должен — ему полагается злиться и ненавидеть, но Россия, кажется, на такое никогда не был способен. Даже своему отцу, построившему всю российскую жизнь на обмане, он сказал, что не ненавидит его. Что это — глупый альтруизм или высшее благородие? акт самопожертвования во благо чувств других или истинная не-ненависть? — Давай зайдем в тот магазин, где мы брали посуду? Хочу приготовить что-нибудь необычное, а там так много всего! Германия кивает с этой улыбкой, которая не сходит с его лица даже при усилии. Всегда хочется улыбаться рядом с Россией, несмотря даже на то, что между ними происходит. Они ведь так и не поговорили — омега едва ли вообще помнил, что случилось той ночью, а бета все никак не мог собрать свои бесполезные яйца в кулак. В огромном гипермаркете светло и тепло-тепло; Россия ходит туда-обратно, пристально оглядывая товары. Ему хочется приготовить что-нибудь необычное, но он не знает что — в вопросе готовки это всегда оставалось самой большой проблемой. Германия болтается где-то рядом с корзиной в руках. Омега выбирает овощи получше, когда слышит окрик. Очень знакомый. Тут же становится не по себе. Волнительно. Он медленно, будто оттягивать неизбежное было каким-то особенным видом мазохизма, поднимает голову и выпрямляется. Оборачивается. Германия тут же оказывается рядом и смотрит на окрикнувшего с опаской и злостью в глазах; он снова, прямо как в ту тяжелую ночь, напоминает альфу, готового остервенело защищать то, что ему дорого, и Россия не знает, что чувствует по этому поводу — у него сводит живот от восторга, потому что угловатое лицо Германии со сведенными к переносице темными бровями и самой настоящей бурей во взгляде — синоним слова «красота», и его омежьей натуре чертовски приятно, когда кто-то за него заступается, но в то же время остатки беты где-то в глубине подсознания обиженно шипят о том, что они и сами в состоянии себя защитить. Как будто они до сих пор на одной ступени во всей этой иерархической системе. А потом Россия наконец обращает на стоящего напротив человека внимание и застывает, словно каменное изваяние. Как ему реагировать? Что он должен сказать? что сделать? Помогите ему помогите помогите помогите помогите помогите помогите помогите помогите помогите помогите помогите! — П-привет… пап. Советский союз выглядит ошарашенным не меньше сына, смущенным и перепуганым; у него подрагивают брови и губы то и дело приоткрываются — словно он не знает, какое выражение лица у него должно быть. Как ему реагировать. Он столько раз воображал, что будет делать, если наконец сможет встретиться со своим ребенком, но стоило одной из этих фантазий оказаться реальной — и он не знает, как реагировать и как поступить. Все еще с этим непостоянным удивленно-нервным выражением на лице, делает шаг — всего один, простой, эхом отозвавшийся в вакууме между ними; Германия практически заслоняет Россию своей спиной, и от этого хочется рассмеяться умильно и заплакать — СССР всегда так гордился ФРГ и его стремлением уберечь Россию, но сейчас он стремился защитить омегу от него самого. И это — самое ужасное осознание. — Россия… — он поджимает губы, переминается с ноги на ногу, будто он провинившийся ребенок. Что сказать? Что сделать? Думай, Союз, думай думай думай думай думай думай! — Я… я так по тебе соскучился! Просто места себе не находил, не зная где ты. И… ты можешь мне не верить, можешь… не хотеть иметь со мной ничего общего — я приму любой твой выбор. Я просто так рад снова тебя увидеть. Узнать, что ты в порядке. В глубоких глазах России разгорается пламя, байкальский лед трескается и тает — вода вот-вот польется через край! он осознает что делать внезапно четко и ясно и, будто от этого зависит его жизнь, выскакивает из-за спины Германии, оставляя того стоять на месте ошарашенным и — самую малость — разочарованным. Бежит торопливо и даже не замедляется — врезается в охнувшего Союза на полной скорости; обхватывает отца руками, будто он рассыпется пеплом, стоит только отпустить. — Пап… я так!.. Тоже так по тебе скучал! Все происходящее кажется таким странным, сюрреалистичным даже. Они стоят посреди огромного гипермаркета, обнимаясь и осыпая друг друга лихорадочными поцелуями и сбивчивыми признаниями — в любви друг к другу, в том, что скучали невыносимо; люди оглядываются на них и на стоящего в этом хаосе ФРГ, который не знает, куда себя деть и что сделать. Он не может заставить себя полностью поверить СССР, не после того, как он обманывал своего ребенка на протяжении гребаных восемнадцати лет, но он читает в его движениях — в том, как крепко, но бережно он обнимает Россию, — и в выражении лица, залитого слезами, безграничную любовь и разрывается между опасением и радостью от семейного воссоединения. Хорошо, что у России все еще есть семья. Настоящая, та, частью которой бета едва ли станет. * * * — Так вот где вы живете! — СССР ставит один из пакетов с продуктами на полку в прихожей и с интересом оглядывается. У Германии с Россией небольшая трехкомнатная квартира, гораздо меньше тех, в которых они жили раньше с родителями, но зато гораздо ближе к центру города. Тут, с легкой подачи России, автоматически взвалившего на себя бóльшую часть обязанностей по дому, просто из-за того, что он «должен ведь приносить хоть какую-то пользу!», пока находился на терапии, царит уют и спокойствие. На журнальном столике в гостиной даже стоят маки — искусственные, конечно, потому что как следует ухаживать за чем-то живым ни Германия, ни Россия не умеют. Несмотря на очевидную неловкость, током пробегающую в воздухе каждый раз, стоит только Союзу и РФ столкнуться взглядами, атмосфера какая-то восторженно-радостная: Германия считывает это по подрагивающим губам друга, как будто тот из-за всех сил пытается сдержать эту идиотскую улыбку, которая то и дело норовит расползтись по лицу. Он по-прежнему опасается СССР, хотя ощутимо смягчается практически с каждой минутой; замечает, с какой нежностью альфа смотрит на своего сына и даже начинает слегка завидовать — по-хорошему, он ведь никогда не мог относиться к России и всему, что с ним связано, плохо. Они ни о чем не говорят, каждый задумавшись о своем. Россия бегает по кухне туда-сюда, делая чай и разогревая булочки. Ему очень нравится печь, и поэтому в доме всегда есть что-нибудь к чаю — сила воли Германии держится на одном божьем слове, и он почти готов забить окончательно на свою фигуру. Это вообще законно так вкусно готовить? Он пьет чай впопыхах, обжигая горло, — чувствует острую необходимость оставить двух родственников наедине. Конечно, он будет сидеть в соседней комнате, занимаясь кое-какими бумагами, которые принес с работы, и даже немного подслушивать — из самых благородных побуждений! он просто слишком волнуется за Россию. Не хочет еще раз увидеть это страшное выражение страдания на его прекрасном лице, не хочет ощущать собственную беспомощность, потому что есть вещи, от которых он не может отгородить омегу, как бы не пытался (например, он сам). Когда ФРГ, кинув на Союза предупреждающе-поддерживающий взгляд, уходит, Россия оседает на стул, словно ноги его больше не способны выдержать веса тела. Наверное, так оно и есть — заметно, как Федерация практически вибрирует от напряжения. СССР смотрит на сына, чувствуя, как в груди теплая-теплая нежность смешивается с холодящей душу тоской и обжигающей виной, и долго не знает, с чего начать. Ему хочется сказать так много, но в то же время — не хочется говорить ничего. Просто прижать сына к себе, растрепать его кудри, как он обычно делает, и вдохнуть мгновенно ставший родным шоколадный запах. Из-за этого запаха его инстинкты взбунтовались, и альфа полюбил своего ребенка еще сильнее, на каком-то более глубоком инстинктивном уровне, хотя, казалось бы, его любовь и без того всегда была безграничной и всеобъемлющей. И даже немного вредила. Федерация внезапно вздыхает дрожаще и прячет лицо в ладонях; его голос — приглушенный, когда он говорит: — И почему разговаривать так тяжело, а?.. СССР усмехается. Качает согласно головой, даже если сын не может этого видеть. Напряжение в воздухе спадает — не полностью, конечно, но дышать становится очевидно легче. — Обсуждать что-то почти всегда нелегко, — начинает поучительно; лучше подойти к их теме помягче, издалека. А еще хочется как в старые-добрые поучить чему-то своего ребенка. — Но разговоры всегда работают, Россия, запомни это. Мне самому понадобилось много времени, чтобы понять. Всегда нужно обсудить проблему, а не тянуть котя за яйца. И не делать друг другу больно. Ты меня понял, милый? Омега кивает, не желая перебивать и, кажется, боясь лишний раз выдохнуть. Ностальгия теплом разливается по телу — когда-то, когда Россия еще был маленьким и несмышленным, Союз также сидел за столом и поучал его — рассказывал что-то о морали, о добре и зле, старался привить своему ребенку только лучшие черты и правильные ценности. — Тогда… — Россия наконец подает голос. Речь отца о необходимости говорить натолкнула его на определенную мысль — точнее, убедила в принятии одного решения, на которое он все никак не мог осмелиться. — Тогда давай поговорим, пап. Здесь… здесь, на самом деле, почти нечего уже обсуждать. Конечно, я все еще злюсь — это не может пройти просто так, но я не ненавижу тебя! никогда не мог. Так что давай просто, ну, забудем? Мне нужно время, но, понимаешь… ты же мой отец! как я без тебя?.. СССР качает головой. Как это — нечего больше обсуждать? Как это — давай просто забудем? Нельзя забывать такое! Альфа не может себе этого позволить — выбросить из головы самую большую, самую чудовищную ошибку в своей жизни. Он не имеет на это никакого права — пока Россия травмирован и обижен этим, пока он не заслужил настоящего, искреннего прощения, а не из необходимости. Он был готов — и готов даже сейчас, понимая, насколько больно это будет, — отпустить омегу, стать темным пятном в его жизни, постепенно теряющим цвет, а после — и вовсе исчезнувшим бесследно. Он готов остаться несчастным, преследуемым виной и раскаянием, лишь бы его ребенок, самый важный человек на свете, вытерпевший столько страданий только по его вине, мог жить спокойно и счастливо. — Не-ет, Росс, это нельзя забывать. Уж мне точно! Я так виноват перед тобой и так себя за все это ненавижу! То, что я с тобой сделал, — самая большая моя ошибка за всю жизнь. И я… просто… мне так, так жаль!.. Конечно, мои страдания не избавят тебя от своих, и ты можешь меня ненавидеть, если захочешь. Да что там, я и сам себя ненавижу!.. Россия бледнеет и хмурится, губы его сжимаются в тонкую линию. У него в душе — ураган противоречий. Он не может определиться, что чувствует — огненную злость, обжигающую обиду или иррациональные желание успокоить отца, чтобы тот не выглядел больше так — отчаянно и подавленно. Но одно он знает точно — он не может ненавидеть папу. — Я… я тебя не ненавижу, пап. Я же говорил, — омега вздыхает со вселенской усталостью; подбирать подходящие слова и выражать ими этот страшный ураган чувств — непосильно тяжело. — Это все так тяжело… просто мне нужно время, понимаешь? Чтобы привыкнуть. Разумеется, я на тебя злюсь, но это — со временем пройдет, и я не хочу оставлять тебя в одиночестве. Ты мне дорог. Очень. Понимаешь?.. У Союза в глазах стоят слезы, но он совершенно не боится заплакать. Он чувствует необыкновенную легкость, словно с его широких плеч свалился какой-то непомерно тяжелый груз. Конечно, они не обсудили все, но есть вещи, о которых не обязательно говорить вслух. И Россия, и он сам предпочитают называть это «родственным чутьем». Тишина между примирившимися родственникам затягивается, и, хотя она ни капли не неловкая, СССР хочется узнать, как у сына дела — они не общались целых три месяца. — Что у вас с Германией? Вы поругались? Он просто на тебя так грустно смотрит… — альфа вздыхает. Ему очень нравится ФРГ — он хороший парень и постоянно заботится о России, нельзя не испытывать симпатию к такому чудесному человеку (который, впридачу, рос у него на глазах). Россия неловко дергает плечом, опускает взгляд. — Ну… можно и так сказать. Я перед ним виноват, но не знаю… нет, боюсь поговорить. — Германия хороший парень. Не бойся — помнишь, что я сказал? Это в любом случае придется сделать рано или поздно, — он мягко поглаживает ладонь сына для того, чтобы успокоить его. — И не обращай внимания на то, что он бета, — Союз замечает, как румянец расползается по чужим щекам, и не может сдержать смешка. Эх, молодежь. — Ну это я так, на будущее. * * * СССР усмехается — Россия вырубился с рекордной скоростью, и невольно в голове оживают воспоминания о том, как он пытался заставить непоседливого сына лечь спать. Не удается сдержать вздоха — столько лет прошло! С другой стороны, сегодня был тяжелый день. Германия приносит плед и накрывает им омегу — с такой заботой и очевидной нежностью — ими сквозят все его движения: как он поправляет щекочущие России нос кудри и гладит его по голове в каком-то успокаивающем жесте — и его мягкий, полный любви и привязанности взгляд. Союз его узнает — он точно так же смотрел на РСФСР, свою будущую жену, влюбленный до беспамятства, так смотрел РСФСР, его старший брат, на каждого альфу, с которым заводил отношения, а в особенности — на последнего. Но сейчас Союз абсолютно уверен в одном — их, России и Германии, история точно закончится хорошо; может, он опирается на какое-то предчувствие или просто старается верить в лучшее — но, в любом случае, он видит будущее этих двоих так явно и отчетливо, словно действительно побывал в будущем. Может, предчувствие и подводит пожилого альфу. Может — нет. Просто надо сделать толчок — чтобы отношения сдвинулись с мертвой точки, расшатать их лодку неопределенности, чтобы она наконец потонула. ФРГ смотрит куда-то в пространство между стеной и полом, задумавшись, неловкий и молчаливый без постоянной готовности защитить Россию, если понадобится, и голос СССР заставляет его вздрогнуть — даже если это шепот: — Что у вас произошло? Россия сказал только, что виноват, — мужчина гладит сына по голове машинально, как будто ему нужно чем-нибудь занять свои руки. — А я за вас переживаю, понимаете? Выражение лица беты тяжело описать словами. Союзу кажется, что он съел лимон. Ему так не нравится эта тема? Неужели произошло что-то действительно серьезное? Германия бурчит тихое «не здесь», словно спящий омега мог их подслушать, и тащится в кухню. Опускается на стул; вибрирует точно так же, как Россия десяток минут назад. — У нас… Россия ни в чем не виноват. Тут только моя вина! а он… А он, оказывается, думает совершенно наоборот!.. — парень вздыхает, на несколько секунд закрывая лицо ладонями в жесте отчаяния. Он не спешит объяснять, что между ними произошло, и СССР думает, что вообще вряд ли расскажет, но он готов принять даже это. Он готов принять все, что угодно, если только это сделает РФ (и Германию, который для него почти что как сын) счастливым — теперь он, пожираемый совестью и страданиями из-за своей ошибки, готов на что угодно, чтобы искупить свою вину. — И я так хочу наконец с ним поговорить, чтобы между нами не было… этой… неловкости. Но я все никак не могу решиться! — Нет нерешаемых проблем. Россия тоже хочет с тобой поговорить. Не знаю, что у вас там произошло, но нельзя допустить, чтобы это все порушило, понимаешь?.. — в ответ — кивок; ФРГ, никогда не знавший отцовской поддержки и вот таких вот откровенных разговоров, слушает практически с открытым ртом. — Нужно перебороть этот страх. Германия опять кивает, и они какое-то время молчат, задумавшись о чем-то своем. Бета долго откладывал разговор с омегой, но это короткий монолог зарядил его небывалой уверенностью. Наверное, именно в этом и заключается главное преимущество того, что твой отец жив и рядом с тобой. Наверное, именно поэтому Россия так упорно не хотел ненавидеть. — Знаешь, — начинает опять СССР, — вы бы с Россией были очень хорошей парой. ФРГ сначала бледнеет, потом краснеет, и от его вида альфе хочется засмеяться. Только самому Германии не очень-то смешно — его чувства очевидны для всех, кроме того, для кого эти чувства предназначены. Даже если бы и Россия знал — какой от этого толк? Опустился бы он до его уровня? Стал бы встречаться с жалким бетой, который не удовлетворяет его потребностей? В их отношениях нет и намека на взаимность, но слова Союза все равно приятно греют душу. Будь он альфой, эти слова, простая фраза, брошенная невпопад, значила бы гораздо больше. Но он не был альфой и никогда не сможет изменить своей сути. — Я не… не заслуживаю Россию, — он заламывает пальцы, ощущая, как ледяные руки стыда и страха хватают за шею, прячет глаза в редких крошках на столе и причудливых изгибах дерева. Он отчего-то думал, что СССР его понимает, хотя, разумеется, повода к такой вере не было — да и мог ли альфа понять его проблему? Но разочарование больно ударило по ребрам. Он не хочет объяснять, почему он — не достоин быть рядом с человеком, которого любит искренне, всем своим горячим сердцем, даже если в убыток себе — все равно будет любить. Потому что не может по-другому. Потому что его любовь к России — что-то родное, кажется, будто Германия любил его всю свою жизнь и несколько прошлых; он не может лишиться этого чувства — потеряет частичку себя. И пусть даже ему останется только страдать, он не станет выжигать в себе это чувство. — Я же простой бета — разве могу я быть рядом с кем-то вроде России? Он рано или поздно найдет себе альфу, который… сможет удовлетворить… все его потребности. А я не могу даже этого! СССР вздыхает, пряча любой след удивления, не позволяя ему даже промелькнуть в глазах. Как же все сложно! Он и заметить не успел, как дети выросли и их проблемы перестали измеряться количеством отобранных друг у друга игрушек. — А ты не интересовался, что думает Россия? Думаешь, он разделяет твою ненависть к себе? — произносит с упреком, будто пытается что-то объяснить нашкодившему ребенку. Конечно, ему тяжело понять, что чувствует Германия, но вот так просто бросать любую надежду? Не бороться за свое счастье? Да разве так можно! Он внезапно вспоминает давний разговор; он сам еще тогда был молод и только учился справляться без любимого брата под боком. Они с Рейхом познакомились на первом курсе в университете и, объединенные проблемами со своими отцами, подружились быстро и, казалось, насовсем. Время летело пугающе незаметно, и к окончанию университета Рейх уже собирался надеть на кое-чей пальчик кольцо. Вернее, уже надел и, переволновавшийся и радостный до безумия, потащил СССР отметить свою скорую женитьбу. Они болтали обо всем на свете, даже не совсем разбирая, о чем именно. Речь как-то сама собой зашла о детях, и Третий с очень серьезным видом заявил — наши дети должны пожениться. Выражение лица его, несмотря на пьяный румянец и практически стеклянные глаза, было настолько уверенным и не терпящим возражений, что Союз согласился. Да он непременно бы согласился в любом случае — столько раз слышал подобные истории, что непременно захотелось стать однажды самому ее рассказчиком. Жена Рейха забеременела через полтора года, как раз после того, как Союз женился на РСФСР, в которой души не чаял. А через два года после этого родился Россия. И пускай идиота-Рейха, никогда не умевшего просить помощи, нет в живых уже практически двенадцать лет, СССР хотел выполнить их обещание — за них двоих. — Знаешь, — улыбается тепло и грустно; Германия смотрит исподлобья, как провинившийся щенок, и альфа даже думает, что, пожалуй, зря так с ним обошелся, — ты так похож на своего отца… Он тоже был дураком, но ты можешь не совершать его ошибок, милый. ФРГ округляет глаза, услышав про отца. Он мало чего он нем помнит — возможно, это защитный механизм такой. Но ему хочется помнить, хочется знать об этом человеке как можно больше, потому что время, когда у него был еще кто-то близкий, кроме России, должно остаться в памяти. Чтобы было легче отпустить, если ничего не получится. Он просит рассказать побольше с такой мольбой в голосе, что Союз не мог бы отказать, даже если бы захотел. И он рассказывает — вообще что угодно, самую рандомную и бесполезную информацию и истории, которые первыми приходят в голову. О том, как Рейх боялся подойти к своей будущей жене и ее едва не увел другой человек (это, конечно, сказано было специально и с намеком, и ФРГ его прекрасно распознал); о том, в какие приключения они попадали в студенческие годы — таких историй было несчетное множество, и приходилось выбирать самые интересные, чтобы не проболтать вот так всю ночь; рассказал даже об их уговоре и о том, как они поссорились, так и не успев познакомить своих детей. Они были в ссоре долгие три года и так и не успели помириться. Германия почувствовал, словно что-то упало с плеч. Его знакомство с Россией было одновременно его лучшим и худшим днем в жизни. Он всегда считал, что не встретился бы с Россией, не случись с отцом такое, и не знал — какое из этих зол меньшее, что было бы лучшим вариантом — останься Рейх в живых или встреча с РФ, но сейчас понял, что нет нужды выбирать. Они бы встретились в любом случае, словно сама Судьба хотела свести их вместе, независимо от обстоятельств. И у него, на самом деле, никогда не было нужды выбирать. Может, ему и вправду стоит побороться за свое счастье.