Равновесие

*

У Германии получается спокойно выдохнуть только тогда, когда они оказываются в больнице. Россия отнекивался до последнего, слишком привыкший к постоянным недомоганиям. Только он не учел одного: он здоров. Теперь частые боли в голове, проблемы с давлением и иногда тошнота — не что-то привычное, с этим не надо мириться и сетовать на хронические болезни. У него теперь нет никаких хронических болезней. Это ощущается странно, словно какая-то часть жизни канула в лету, но это, конечно же, хорошо. Может, он до сих пор не до конца понимает, как быть омегой, но это — меньшее из зол. Всегда надо выбирать меньшее из зол — об этом говорилось, кажется, в «Ведьмаке», а России нравится «Ведьмак». — Только не говори папе, — омега вяло улыбается, чтобы успокоить суетящегося Германию. Он всегда был склонен излишне нервничать, а за него, Федерацию, всегда переживал вдвойне. А еще Россия не хотел заставлять папу волноваться лишний раз. Возможно, он подумает, что все дело в блокаторах, которые он заставил своего ребенка принимать всю его жизнь. Может, это действительно было так, хотя и не имело смысла — Швейцария говорил, что у него сильная динамика, и омежье начало в нем всегда сопротивлялось действию препаратов — так что их следы быстро исчезнут из организма. А папа все еще винил себя и лишний раз давать ему повод для самобичевания не хотелось. ФРГ качает головой, будто ему жаль (но на самом деле, конечно, вообще ни капли): — Я уже ему позвонил. Сказал, постарается приехать как можно быстрее. — Ну что ты за человек такой, — беззлобно вздыхает Федерация, прикрывая глаза. Он знает, что Германия не до конца доверяет СССР, но у них есть кое-что общее, кое-что, что роднит их и побуждает действовать вместе — привязанность к одному и тому же человеку. И альфа, и бета готовы ради него на многое, и Россия знает это и очень ценит — но иногда забота, пожалуй, бывает излишней. — Но я все равно поеду завтра к Белке! Ты меня не остановишь! Он опускает голову на чужое плечо, собираясь подремать, пока они ожидают результаты анализов — они должны быть готовы через два часа, но Россия даже не помнит, во сколько он их сдавал. Ему, если честно, было вообще не до этого — поплохело прямо на работе! он едва не упал в обморок, перепугав всех коллег и Германию, которому они тут же позвонили. * * * Германия осторожно тормошит его, когда приходит Союз — запыхавшийся, со съехавшей набок шапкой и торчащими из-под нее волосами. Он смотрит обеспокоенно, но не может ничего сказать — пытается отдышаться. России становится и стыдно, и страшно одновременно. Папе же не станет плохо? Сколько он вообще бежал? Омега уже собирается спросить, когда медсестра просит пройти в кабинет. Врач оказывается улыбчивым пожилым бетой. Он осторожно касается ладони России и с мягкой улыбкой сообщает радостную — предположительно таковую — новость: — Вы беременны, — он вглядывается в пораженные лица, читает в них немой вопрос и неверие, и улыбается шире; шок — это нормальная реакция. Он переводит взгляд с России на Германию и обращается уже к нему: — Примите мои поздравления! Вы станете отцом! Германия бледнеет и цветом лица походит на недомогающего РФ. Наверное, это какая-то ошибка. Это просто дурной сон, и сейчас он проснется у себя в комнате, Россия зайдет проверить, все ли у него хорошо, абсолютно здоровый и абсолютно не беременный. Ах, если бы он действительно мог быть отцом, но он — всего лишь жалкий бесплодный бета. Он на несколько мгновений представляет, каково это — иметь ребенка от любимого человека; они с Россией долго спорили бы из-за имени, плакали бы, когда их щенок сделал первый шаг и сказал свое первое слово — семейная жизнь с Россией представляется чем-то преувеличено теплым и радостным, но от осознания, что такой исход событий не возможен вдвойне, хочется стукнуться лбом о стену — чтобы выбить из головы такие фантазии (или родиться альфой в следующей жизни). — Я не… — бета заламывает пальцы, чувствуя, как глупый, иррациональный и неуместный стыд смешивается в груди с удивлением и жгучей обидой. Но он не имеет права на такие чувства. Россия волен делать все, что ему захочется — его не должна волновать чья-то влюбленность и страдания, даже несмотря на то, что он — виновник всего этого. А еще Германия не должен испытывать эту идиотскую ревность, но он не может ничего с собой поделать. Ему просто нужно время, чтобы задушить всю эту отвратительную смесь. — Я бета, так что… мы друзья. Врач, почувствовав себя неловко, тут же извиняется. Он говорит что-то о том, что беременность — счастье для любой омеги, и ему надо встать на учет в… какой-то омежьей консультации или типа того — но для России эти слова звучат как из-под толщи воды. Он бледнеет сильнее, краснеет от стыда, потом опять — бледнеет. Ему противно от самого себя и своей жалкой сущности подстилки, с которой он не в силах совладать, а еще ему — страшно и непонятно, потому что он не знает, что чувствует и думает по этому поводу. Он не хочет в это верить. Это не может быть правдой! Пусть он проснется абсолютно не беременный, и к нему зайдет Германия, такой привычно взволнованный и теплый, но никак — не разочарованный. Пусть это будет страшным сном! — Когда можно сделать аборт? В кабинете воцаряется тишина. Врач поджимает губы и едва качает головой. Ну вот, — думает Россия, — сейчас начнет затирать про то, что аборт — это грех. — Ваш срок — немногим больше трех недель, так что… возможен медикаментозный аборт, — пожилой бета вертит свои очки в руках, и на лице его отражается такая странная эмоция! смесь разочарования, грусти и обиды. Такое выражение часто бывает у ФРГ на лице, только более печальное. — Но вы уверены в своем решении? Понимаете… вы можете пожалеть об этом, так что хорошо подумайте!.. Они обсуждают еще что-то, но Россия, даже будучи виновником этой ситуации, пропускает все мимо ушей. Ему тяжело осознать, что внутри него — ребенок, пока еще крохотный сгусток клеток, от того красивого альфы из клуба. России тяжело принять то, что он — жалкая шлюха. Он не умеет быть омегой, но с одним омежьим он справился лучше всего. Так бесчестно и позорно залетел. Было бы лучше, останься он бетой. Они выходят из кабинета, сохраняя траурное молчание. Отец хватает его за руки, мягко, но внезапно, и заглядывает в глаза с испугом. С каким-то благоговейным ужасом. Лицо его, с распахнутыми глазами и кривящимся ртом, выглядит до того странно, что и Россия заражается этим неподдельным инстинктивным страхом. Что папа собирается делать? Он настолько в нем разочарован? Похоже ли это на разочарование? — Неужели ты правда хочешь сделать аборт? Россия… мы можем сами вырастить ребенка! и тебе не надо справляться с этим одному, — альфа скрепляет их руки в замок в жесте поддержки, и у РФ щемит в груди. — Тебе не обязательно делать аборт, если ты не хочешь! Мы найдем… — Но я правда хочу! — выкрикивает импульсивно, не дав договорить; конечно, папа его не понимает. Да чего уж там! он и сам себя не понимает — просто чувствует, что этот щенок… он… этот щенок — что? Это такое странное чувство, сродни интуиции, которое кричит ему: «Тебе не нужен этот щенок! он заставит тебя страдать, наверное! Я чувствую угрозу!». Это чувство смешивается в нем с паническим страхом, и Россия практически ненавидит этот сгусток клеток у него в животе. Лицо Союза принимает вид еще более странный и пугающий, чем был сначала, а Германия, наоборот, будто слегка расслабляется, хотя до сих пор напоминает натянутую тетиву готового вот-вот выстрелить лука. — Мне всего восемнадцать, какие дети? И я не хочу быть матерью-одиночкой. Я был в клубе и… переспал с парнем, Америкой, — разве можно растить ребенка от чужого мне человека? Понимаешь, пап? Федерация рвано вздыхает, готовый вот-вот разрыдаться. Почему все это происходит именно с ним? Почему именно он родился жалким омегой, годящимся только на роль инкубатора? Сейчас он осознает, что его выбор — абсолютно неправильный. Папа дал ему возможность выбрать — быть омегой или не быть, и он ошибся. Останься он бетой, между ним и Германией не произошло бы этого, и он не опозорил бы своего отца. Но Россия эгоистично предпочел свое здоровье иерархии и репутации, и теперь поплатился за это. Союз бледнеет и хмурится. Открывает и сразу же закрывает рот, словно хочет что-то сказать, поджимает губы. «Ты примешь любое его решение, не забывай,» — напоминает себе, стискивая зубы. Он должен принимать любое решение России, потому что он бесконечно виноват перед ним. Потому что он не имеет больше права распоряжаться чужой жизнью так, как хочется ему самому, — даже из лучших побуждений. Германия, бледный и нервный, немного растроеный, — не понятно только, из-за кого: себя или России — наконец подает голос: — Я думаю, Росс прав. Да и этот альфа может быть против ребенка и… Он замолкает пристыженно, подавленный растроеным взглядом СССР и собственными мыслями. Это же так эгоистично! как ты только можешь! Решил, что можешь влиять на решение России из-за своей жалкой, отвратительной ревности? А имеешь ли ты вообще право на эту ревность? — Я не буду тебя отговаривать, просто хорошо подумай, ладно?.. И мы найдем этого альфу. Как, говоришь, его зовут? — США. У него такие глаза… янтарные. Союз вздыхает. Кажется, у него есть кое-кто на примете.

***

— Вы уверены, что справитесь? — Беларусь дерганно натягивает шапку. Она суетится вокруг России, стоящего с ребенком на руках, то и дело напоминая, что необходимо сделать, хотя она, вообще-то, объяснила все вчера по телефону, прислала смску и приклеила на холодильник листок со списком дел. Малыш лениво наблюдает за метаниями матери, вертя в руках игрушку. Ему пора бы уже лечь спать, и Финляндия, прекрасно это замечая, тянет жену в сторону выхода. Они опоздают, если не поторопятся! К тому же Финляндия всецело доверяет России и Германии. — Все, ладно, мы пошли. Пока-пока, милый! Я буду звонить! За парой наконец закрывается дверь, и Федерация вздыхает. Самым сложным оказалось не следить за маленьким ребенком, а убедить сестру в том, что он сможет это сделать. В любом случае, с ним рядом Германия — что плохого может случиться, кроме всепоглощающего ощущения самоненависти и стыда? Омега осторожно укладывает щенка в кроватку и укрывает. Ребенку нет еще и пяти месяцев, но Россия замечает — он так похож на Беларусь! С редкими веснушками на носу и огромными зелеными глазами. В нем есть даже что-то от Финляндии, хотя, конечно, это какое-то глупое наваждение — это ведь не его ребенок. Но альфа так сильно его любит, — Федерация замечает это по полным нежности взглядам, несвойственно теплым для такого ледяного-спокойного человека, — что это вообще не имеет значения. Россия так рад за Беларусь и Финляндию! Собственные проблемы уходят куда-то на задний план, прячутся на переферии сознания, стоит только увидеть, как эта семья — подумать только! — взаимодействует друг с другом. Щенок наконец засыпает, убаюканый колыбельной, которую ему тихонечко поет омега. Он поет скорее машинально, задумавшись. Вглядывается в детское лицо со странным интересом и невольно опускает ладонь на свой живот. Подумать только — он тоже может произвести на свет что-то такое. Разве это не странно? Россия привык думать о себе, как о бесплодном, и не то чтобы его это волновало. Но сейчас он находится перед выбором и не знает — что будет лучше. Какой выбор — правильный? Дежавю. Он боится опять ошибиться. Германия ставит на столик чашку с чаем и, нервный, каким он в последнее время был постоянно, садится на диван. Он хочет заговорить, попросить прощения, но долго не может решиться. С чего ему стоит начать? РФ тоже садится, настолько близко, что их бедра соприкасаются, и задумчиво пялится в собственное отражение в чашке. Что ему делать? — Россия… — бета вздыхает; стягивает с носа очки, которые он надевает все чаще и чаще. Главное — начать. А там, кажется, будет уже легче. — Мы должны… я хотел… Прости! Федерация приподнимает бровь, сбитый с толку и растерянный. Почему Германия извиняется? Это же он, Россия, совершил столько ужасных постыдных поступков! Это он должен извиняться с таким грустным и виноватым видом! — Почему ты извиняешься? — Я же!.. — ФРГ заливается стыдливой краской. Хмурится. Чувствует, что готов вот-вот заплакать: слишком долго держал эмоции внутри, в своем сердце-шкафу, но не позволяет себе проронить и слезинки. Стыдно. Чертовски стыдно: за то, что он такой отвратительный и слабый, за то, что он думает так эгоистично, не желая, чтобы Россия нашел себе кого-нибудь лучше, кого-нибудь достойного, даже несмотря на то, что у них нет и шанса. Какой же он мерзкий! Отвратительно отвратительно отвратительно отвратительно! — Я же такой… я так ужасно с тобой поступил! И я так себя ненавижу за это, — да и не только за это! — но разве это что-то меняет? Я такой мерзкий… Он закрывает лицо руками, отчаянно не желая, чтобы Россия видел слезы, льющиеся из его глаз, и истерически всхлипывает, не сумев совладать с собой. Но Россия замечает — а могло ли быть иначе? Россия же такой хороший, его волнуют чужие чувства. ФРГ становится еще противнее из-за своей слабости; он не может перестать плакать и трястись, и он просто надеется, что в эту же секунду провалится под землю, чтобы никто — особенно Россия! — не видел его позора. Омега округляет и без того большие глаза, сбитый с толку и совершенно пораженный. Он настолько погрузился в собственные проблемы и страдания, что совсем не заметил того, что одному из самых близких людей плохо. Это эгоистично и отвратительно, и ему становится стыдно за себя. Германия, такой беззащитный и открытый, рыдает из-за ненависти к себе. И это — только его, России, вина. Он воспользовался хорошим и добрым Германией, так вовремя оказавшимся рядом, и даже не удосужился поволноваться о последствиях. Кто еще из них виноват! — Послушай меня, хорошо? — Россия сдерживает дрожь в голосе; сохранять спокойный тон невыносимо тяжело, когда самому хочется плакать из-за слез близкого человека. Осторожно касается чужих плеч и успокаивающе поглаживает. — Ты ни в чем не виноват. Все, что случилось тогда — только моя вина. Я воспользовался тобой, потому что не смог контролировать это… омежье, что есть во мне. Так что мерзкий тут только я, — Германия уже собирается что-то возразить, но Россия затыкает его — просил же послушать! — Из нас двоих… Именно я — ужасный человек. Я совершил столько позорных вещей просто потому, что не знаю как быть омегой!.. А ты… ты же… Ты же такой хороший! Такой!.. Бета поднимает на него взгляд своих влажных глаз, и Россия пугается — в их серости бушует пламя, которое не тухнет даже из-за пелены слез, и оно готово поглотить все вокруг — и комнату, и его отражение. Германия хватает Федерацию за плечи порывисто и резко. В его лице мелькает что-то безумное, смесь отчаяния, гнева и чего-то странного, не поддающегося объяснению — и тем самым пугающего. — Не говори так! Ты ведь… буквально самый лучший человек! А я воспользовался тем, что ты был не в состоянии трезво мыслить. Я даже твоим другом не достоин зваться… — Что?.. Это я тобой воспользовался! ты ведь сопротивлялся. Разве есть твоя вина в том, что я не могу контролировать в себе это омежье? А в том, что не могу бороться с сущностью жалкой подстилки? Германия смотрит на него распахнутыми от удивления глазами и даже безумное всепоглощающее пламя в его взгляде успокаивается. Россия замечает перемену в его лице и вдруг смеется — истерически, давясь воздухом и задыхаясь, не в силах остановиться, но как можно тише — чтобы не разбудить спящего совсем рядом малыша. Германия теряется еще сильнее, чувствует себя неловко и жалко. — Ты!.. ты бы видел свое… лицо! — приступы смеха разбивают предложение, и омеге приходится совершать над собой усилие, чтобы успокоиться. Это — нервное, но даже с этим осознанием ему противно от самого себя. Россия цепляется за чужие плечи, притягивает к себе рывком, будто Германия мог убежать — а тот, на самом деле, тоже за него хватается с отчаянием, как утопающий за спасательный круг. Федерация ощущает тепло дрожащего в его руках тела, и ему почему-то, иррационально и неправильно, хочется поцеловать ФРГ. Просто так. Но не то чтобы он когда-то был этого достоин. Вместо поцелуя он бормочет что-то о том, какие они идиоты и все еще истерически посмеивается время от времени. Они действительно — дураки.