Равновесие

*

Германия заходит на кухню практически бесшумно, непривычно растрепанный и сонный, с длинным следом от подушки на лице. Он грузно опускается на стул и выглядит так, словно вот-вот заснет опять, и Россия чувствует прилив дурацкой странной нежности, не той, которую он ощущает обычно — эта нежность какая-то особенно теплая, такая, что хочется улыбаться по-идиотски, смотреть на вот такого Германию — домашнего, несобранного и с гнездом на голове — и, возможно, немного — поцеловать его. Это глупое неправильное желание заседает где-то под кожей, зудит и чешется — не дает покоя, потому что Россия знает — он не должен чувствовать такое. Чем бы оно ни было. Но, пожалуй, желание поцеловать определенного человека тяжело истолковать неоднозначно, да? — Доброе утро, — он поворачивается к другу; как раз закончил готовить завтрак и ставит на стол тарелки с омлетом и свежие булочки. — Выглядишь дерьмово. Немного. Тяжелая ночь? — Я просто долго не мог уснуть, — ФРГ пожимает плечами. Так обидно! он хотел выспаться в свой выходной, но не мог сомкнуть глаз практически всю ночь, слишком обрадованный их с Россией примирением. От глупого счастья хотелось бегать и кричать, но Германия, во-первых, давно уже не ребенок, и, во-вторых, ему очень не хотелось будить измотанного заботой о щенке Россию посреди ночи. — Так какие у нас планы? Омега присаживается рядом и, не удержавшись, зарывается пальцами в растрепанные черные волосы, приводя их в еще больший беспорядок. Германия практически перестает дышать, словно боится спугнуть этот подобный наваждению — слишком нереальным это казалось — жест. Россия выглядит умиротворенным и даже счастливым, перебирая чужие волосы. Как-то все странно. Сюрреалистично. Словно это какой-то странный сон, где у них есть шанс. Словно они — уже существуют. — Ну, надо сходить в магазин, можем заодно посмотреть, что за новый парк открылся! Потом приготовим чего-нибудь и… ну, все, наверное. Потом придумаем! ФРГ кивает и, наконец справившись с чувствами, приступает к завтраку. Ему удалось выбить себе недельный мини-отпуск, чтобы быть рядом с Россией, пока у него такой тяжелый период. Из-за «недели тишины» омега не мог сделать аборт сразу, так что ему только и остается — страдать от сомнений и плохого самочувствия. И Германия, как хороший друг, всю эту неделю будет рядом — чтобы поддержать и убедить в том, что действительно стоит сделать аборт. Ему очень стыдно за такое позорное эгоистичное желание, но он ничего не может с собой поделать, понимая, что этот щенок — как ножницы, готовые вот-вот перерезать нить, которой они связаны. Россия выкинет его из своей жизни, если захочет оставить щенка — это очевидный факт, потому что Россия не хочет доставлять другу проблем. Но Россия, конечно же, никогда не был проблемой, в отличие от самого Германии. Кажется, сама жизнь, Судьба, вставляет ему палки в колеса — весь мир против того, чтобы у них с Россией был хоть крошечный шанс. Как это несправедливо! может СССР был неправ, когда говорил, что они будут вместе? но мог ли он — взрослый! — ошибаться? Была ли его, ФРГ, влюбленность — ошибкой? Он не знает и боится ответов на эти вопросы. Может, ему не стоит даже пытаться? У него нет шансов, и сама Судьба доказывает это испытаниями, через которые ему приходится проходить. «Нет,» — возражает сам себе горячо, со злостью; он пообещал Союзу, что не будет опускать руки — так может ли он сомневаться? Имеет ли он на это право? Конечно, нет.

***

Россия улыбается тепло и солнечно, так, что весь снег на улице начинает таять. На нем этот его огромный шарф и дурацкая шапка с помпоном, и он выглядит и мило, и смешно одновременно — так, что Германии хочется затискать его и зацеловать, как делают парочки. Они прогуливаются по новенькому парку, наслаждаясь последними днями уходящей зимы — уже середина февраля, и снег постепенно начинает таять (а потом — опять выпадает и становится невозможно ходить! ну что за ужас?). Скоро всюду появится противная серая слякоть, и Россия не будет выходить на улицу без необходимости. В парке тут и там стоят скамейки, а около дорожек ровными рядками высажены деревья, пока еще некрасивые, раскинувшие во все стороны свои угловатые ветки-руки. Кое-где стоят клумбы, покрытые снежными шапками. Летом здесь будет красиво и ярко от пестрых цветов и зелени травы, а пока парк предоставляет собой крайне унылое зрелище. России наскучивает через десяток минут прогулки, солнечная улыбка на его лице, приближающая приход весны, сменяется угрюмым выражением. Не понятно, почему парк открыли в такое неподходящее время года. Они выходят с другого входа и продолжают выполнять свой несущественный список дел. Идут в магазин — тот самый, в котором встретили Союза. Германия надеется, что не произойдёт больше никаких воссоединений, хотя, вроде, больше и не с кем. В гипермаркете по-прежнему светло и слегка прохладно. Они ходят между рядами, разглядывая пестрые упаковки. Россия снова не может выбрать, что готовить, — кажется, это одна из самых его серьезных проблем, не считая построенной на лжи жизни, раскрытия правды, смены пола и внезапной беременности. — Нужно что-нибудь особое, понимаешь! — восклицает омега, обращаясь скорее к самому себе, чем к плетущемуся рядом с пустой корзиной (вообще-то, там лежит пакетик дрожжей!) в руках Германии. Тот закатывает глаза. Конечно, Украина редко оказывается в этом городе, — только по работе, как сейчас, или в случаях исключительных, как их с Россией примирение, — но это не повод обхаживать его, как какую-то важную шишку. С каких пор омега так переживает, что о нем подумает брат? — Росс, не надо так заморачиваться. Ты прекрасно готовишь, твоему брату наверняка понравится, — он замечает, как смягчается выражение чужого лица и у самого будто груз спадает с плеч. Россия никогда не был нервным человеком, но обстоятельства заставляли нервничать постоянно. — Давай просто приготовим лазанью и испечем его любимое печенье или булочки. Россия смотрит на него, как на спасителя, и самая малая доля раздражения, что в нем была, в эту же секунду исчезает. На Россию, снова улыбающегося тепло и мягко, невозможно сердиться долго. Даже если он по полчаса выбирает, что приготовить на ужин к приезду брата.

***

— У тебя нос в муке, — Федерация протягивает к его лицу руку. Германия чувствует тепло и осторожные касания пальцев своим носом, и в этом жесте тоже ощущается что-то очень интимное — прямо как с утра. Если это действительно — просто сон, то бета не хочет просыпаться. Он хочет навсегда остаться здесь, рядом с теплым и мягким Россией, который гладит его волосы и касается лица нежно-нежно. Мнимое ощущение взаимности кружит голову. — Вот блин, я все только испортил. Несмотря на выражение лица — такое слегка виноватое и слегка — сердитое, в голосе России сквозит веселье. У Германии теперь половина лица испачкана мукой (Россия не признается, но он специально), и с этого момента начинается война. Они словно опять дети, которым не надо решать взрослые проблемы, раскрывать семейные тайны и принимать тяжелые решения. ФРГ оставляет на чужой щеке мучной осыпающийся след от своей руки, и Россия охает, притворно возмущенный и пораженный. А потом звонко смеется, и смех его напоминает майское тепло, трещины в байкальском льду и красивейшие фейерверки. Он окунает ладонь в пакет с мукой и, совершенно не продумав свой следующий шаг (а это, между прочим, война!), оставляет след от своей ладони на чужой футболке. Черной. Потом становится практически больно, но увидев выражение лица Германии, Россия забывает обо всем — снова громко смеется, переполненный весельем и мимолетным простым счастьем от самых простых вещей. Они начинают шуточно драться — просто хватают друг друга то за предплечье, то за ладонь, упрямо бодаясь, чтобы выйти из этой битвы более чистым, чем противник. Весь стол усыпан мукой, да и пол тоже, у России два больших следа на спине, а у Германии все штаны покрыты белыми полосами. Очевидно, что побеждает омега, пока бета не применяет запрещенный прием. Ну, запрещенным его назвать тяжело — у них даже правил нет, но пачкать мукой волосы — не просто запрещенный прием, а практически преступление. Россия в ответ на это с воплями («Это боевой клич!») пинается и толкается — не в полную силу, разумеется, не всерьез даже! — еще яростнее, и в итоге они вдвоем валятся на грязный после битвы пол. Россия, сидящий на Германии сверху, не может не обратить внимания на то, что такой вид ему нравится — когда Германия под ним, растрепанный и тяжело дышащий. У него все лицо перепачкано в муке, и на щеках пятнами алеет румянец, но бета все равно представляет собой высшее из проявлений красоты, хотя тяжело назвать его внешность необычной или цепляющей, но даже эта простая красота поражает — будто открываешь глаза на что-то, на что долгое время не обращал внимания. Россия внезапно находит ФРГ до того прекрасным, что перестает дышать — просто сидит сверху, в такой безобразно неприличной позе, и не может отвести взгляд. Внутри снова просыпается желание просто взять и — поцеловать, и Россия даже невольно подается вперед, но вовремя одергивает себя. Не то чтобы он имеет право — он слишком жалок и порочен для кого-то вроде Германии. Федерация наконец слезает с чужих бедер, перекатывается на спину и просто ложится рядом с красным от их активной «драки» и их позы Германией — прямо на грязный усыпанный мукой пол. Уже плевать. Поворачивает голову, снова невольно засматриваясь, встречается взглядом с мягкой серостью чужих глаз, и неловкость куда-то исчезает. Хочется смеяться, потому что сегодня такой хороший день, и они так весело его провели. Россия по-глупому хихикает, зная, что ФРГ его понимает. — Знаешь, — начинает внезапно, ложась удобнее; казалось, что сказать это именно сейчас жизненно необходимо, словно что-то непоправимое случится, что-нибудь взорвется, схлопнется Вселенная или человечество обратится в пепел, если он не скажет. — Я так рад, что ты есть в моей жизни. Германия округляет глаза в удивлении, а буквально через мгновение — не может справиться с улыбкой, абсолютно идиотской и влюбленной, лезущей на лицо. В груди теплеет, и что-то словно распускается и цветет. Может, у него внутри — целое небо с огромными мягкими облаками, потому что именно так он себя и ощущает — легко, будто вот-вот оторвется от цепляющейся за ноги земли и взлетит ввысь. Туда, где всегда также спокойно и радостно, где он достоин быть рядом с человеком, которого любит, и где весь мир — это их небольшая квартира, некрасивый парк с голыми деревьями и огромный гипермаркет-место-для-воссоединений. — Я тоже, — срывается с губ шепот. Воцаряется умиротворенная тишина. Солнце заливает грязную комнату оранжеватым из-за приближающегося заката цветом, путается в российских кудрях и теряется в темноте волос немца. Они лежат, каждый задумавшись о чем-то далеком, немного уставшие, но счастливые, и даже не замечают, как крепко переплетаются их руки. Сегодня, определенно, чудесный день. * * * Им все же приходится встать, когда кухня тонет в горячих красных лучах. Ни Россия, ни Германия не знают, сколько они так пролежали — может, пять минут, может, целый час. Это не имеет значения, потому что за это время их дурацкое нелепое счастье никуда не делось — просто осталось в груди чем-то стабильным, теплым и спокойным, словно прирученное пламя в камине. Убираться приходится долго. Россия включает радио и подпевает практически громче самих песен, иногда забывая слова и фальшивя. Германия постоянно на него засматривается, не зная, смеяться ему над омегой или умиляться. Общими усилиями с кухни постепенно исчезают следы сражения, и она снова становится чистой и уютной. Испечь булочки решают уже завтра — Украина все равно приезжает только вечером, а сейчас хочется просто завалиться на диван, накрыться пледом и начать смотреть какой-нибудь фильм, чтобы уснуть на середине. (Ну, уснуть в объятиях друг друга, под одним пледом. Так делают парочки в фильмах и… ну, в реальности вроде тоже — не то чтобы у России есть какой-то опыт: он разве что читал любовные романы (но это — секрет!). От мысли о том, чтобы лежать рядышком с Германией и, возможно, даже спать в обнимку, сердце в груди начинает биться неприлично быстро. Как будто это что-то значит.) (На самом деле, да, значит.) Они переодеваются в чистые вещи и действительно забираются под мягкий цветастый плед вдвоем, как самая настоящая парочка. Долго решают, что посмотреть, но в итоге выбирают старую-добрую классику. — Поверить не могу, что ты не смотрел «Гарри Поттера», — бормочет, все еще пораженный, омега, тыкая на кнопки пульта. Он сам — абсолютный фанат, и он намерен сделать из беты точно такого же фаната. В итоге Германия засыпает ближе к концу фильма, убаюканный негромким шепотом и спокойной, приятной атмосферой первого фильма. На самом деле он смотрел все части пару раз, но смотреть с Россией его любимый фильм, слушая полные искреннего, неугасающего интереса комментарии — лучшее окончание этого чудесного дня. На то, что друг спит, Федерация обращает внимание только через десять минут. Он вглядывается в расслабленное лицо, снова не в состоянии оторвать глаз. Во сне ФРГ что-то шепчет, хотя с его красивых губ не слетает ни звука. Россия смотрит-смотрит-смотрит и не знает, что с ним творится. Он никогда раньше не влюблялся — что ему делать? Это чувство тяжело назвать неприятным, — это будто облака в груди, словно шерсть самого мякого и пушистого на свете щенка, словно все самое светлое и теплое, что вообще существует, ненавязчивое ощущение легкости и дурацкое желание целоваться и просто смотреть — но оно все равно приносит дискомфорт. Он не привык так себя чувствовать — окрыленно и будто где-то не на земле. Он подается вперед, будто неспособный контролировать свое тело. Чувствует чужое теплое дыхание на своем лице и обращает внимание на редкие маленькие родинки — и находит все это абсолютно прекрасными. Дурацкая дрожащая из-за сомнения улыбка лезет на лицо. Россия думает: «Хуй с ним». И целует — целомудренно, просто касаясь чужих губ своими. Это даже поцелуем назвать тяжело, если тебе никто не отвечает, но в груди все равно что-то разгорается — будто пламя выбралось из клетки камина. Россия отстраняется резко, смущенный и переполненный восторгом. Губы горят, но он знает, что это — глупое наваждение его глупого разума. Хочется бегать и кричать, чтобы все эти чувства, льющиеся через край, нашли выход. Вдруг раздается телефоннная трель, и Россия подрывается как можно быстрее, чтобы не разбудить ФРГ. Но тот уже сонно потирает глаза («На котенка похож,» — думается). Голос у отца уставший. В отличие от них, кто-то среди недели работает. — США готов с тобой встретиться.