Пленённый хульдр

Несколько дней мальчишка провёл за перегородкой, украдкой кормлённый козьим молоком. Хельги так и не снизошёл до жалости, предложить воды и еды. Но ведро для испражнений он всё же поставил, мало ему, убирать за козами, так ещё из-под хульдра не хватало! Иногда Хельги уходил из дома, оставляя мальчишку одного, но быстро возвращался. А иногда, что-то прятал в лоскуте ткани. Развернёт, бывало, и долго смотрит, улыбается и радуется. — У тебя имя есть? — спросил как-то Хельги, стоя возле плетёной перегородки. В руках он держал порванные штаны и пытался на весу зашить дыру на колене. Мальчишка согласно мотнул головой, ожидая продолжения разговора. — И чего молчишь? Или я, по-твоему, гадать должен? — Папа называл меня Лю́кке, — осипшим голосом проронил мальчишка. Он держал пучок соломы в руках, а козы по очередности ели. Хельги давно заметил, что животные благоволят тварюге, но ничего предпринимать не стал. В конце концов, у хульдров это в крови — забота о домашнем скоте. — А что, кто-то иначе называл? Хульдр утвердительно мотнул головой, отвечая на вопрос. — И как? — Не хочу повторять. Обидное очень. — Ты смотри, обидчивый какой! — посмеялся Хельги. — Может людям со стороны виднее, каков ты, посему и прозвища. Не думал о таком? — Смотря, с какой стороны смотреть… — грустно произнёс хвостатый малец. — Чего делал на нашей территории? Вынюхивал, поди, что? — Я от своих убежал. Злые они. Я не знал, что это ваша земля. Колышков не было, и изгороди тоже. Лес — он большой… — Колышков не было, и изгороди тоже, лес — он большой… — передразнил Хельги мальчишку. — Большой — небольшой, а наш! Вам, тварям, сюда вход заказан! Неприятно стало на душе у хульдра от слов норвига. Никому не угодишь ни своим, ни людям. Везде чья-то земля, и нет нигде места для одного осиротевшего хульдра. — Ловко у тебя со скотиной выходит, — Хельги облокотился о перегородку, наблюдая за предательницами козами. Те, не обращая внимания, ели с пораненных рук мальчишки. Не так давно Хельги развязал ему руки, но привязал за ногу всё к тому же столбу. Да и делиться едой начал. — Животные добрые и понимающие, любят ласку и заботу! С ними спокойнее. — Конечно, спокойно, сам-то от них далеко не ушел! Нечистая тварь с хвостом коровьим. Люкке насупился и едва ли не пустил слезу, как обидно стало. И чем норвигу его хвостик не нравится? Удобно же! И играться можно, и назойливых мух отгонять, да много чего полезного хвостом вытворят можно, если он есть! — Чего надулся? На правду обиделся? Ишь, какой чувствительный тварёныш! — Хельги пнул горку соломы в сторону хульдра в знак нелюбви, а после добавил: — Заканчивай коз кормить, работу тебе нашёл. Нечего в углу сидеть как сыч дикий! Мальчишка ещё больше вжался в стену и уставился нереально красивыми глазами. — Чего вылупился, хульдр хвостатый! Вставай, говорю! Работать будешь! — для наглядности своих слов Хельги дёрнул за верёвку, ссаживая кожу на лодыжке мальчишки. Люкке вскрикнул, насупился, но пополз к выходу из козьего ограждения. — Дяденька, — неожиданно окликнул он, Хельги повернул голову, — а вас как звать? — Хельги Линус, — гордо произнёс норвиг, — но для тебя хвостатый, Хозяин! * Хельги валялся в алькове, поглядывая за маханием метёлки в руках хульдра. После того, как мальчишка перебрал выданный ему мешок с зерном и намолол достаточно муки для лепёшек, норвиг озадачил его уборкой в жилище. Иметь дармового работника не так уж и плохо, если учесть, что этот работник — хульдр. — Вон там ещё вымети, — указал Хельги на место возле плетёной корзины в пол человеческого роста. Там хранились свёрнутые шкуры и прочее тряпьё. Мальчишка послушно выполнил поручение, нагребя огромную кучу мелкого сора. Одна коза высунула морду из загона и громко промекала. Люкке улыбнулся, думая Хельги не заметит, но он просчитался. Обидное замечание, сказанное в адрес козы и его самого, испортили и без того никудышное настроение. Хульдр быстро помыл пол, подготовив деревянную поверхность для застила. Покуда он вертел пятой точкой, намывая пол, Хельги с интересом пялился на призывно торчащий тощий зад. Хвостик ходил из стороны в сторону, следуя за телодвижениями хозяина. В голове промелькнула мысль — подойти, пристроиться сзади, положить ладони на бока и толкнуться, почувствовать каково это, проверить реакцию. Стоило только представить, как он засаживает хвостатой дряни, — тошнотворный комок в горле разрушил все фантазии. Не настолько он одержим, чтобы оступиться. За смерть матери никто так и не отомстил, а этот попавшийся в сеть хульдр, познает на своей тщедушной шкуре, насколько человеческий гнев может быть страшным. Всему своё время, главное повод найти. Уборка в жилище завершилась аккурат к обеду. Ровно сложенные шкуры и половики, которые пришлось Хельги самому трясти на улице, вернулись на свои места. Запечённая брюква с рыбой, приготовленные на обед, съелись с аппетитом. Норвиг даже позволил взять добавки, сочтяя, что Люкке честно заработал свою дополнительную порцию. Помытые плошки с ложками мальчишка положил на полку. Занять себя было больше нечем. Самое время пройтись по двору, подышать свежим воздухом, да кто его отпустит! Попросить норвига на ненадолго переодетым в женское посидеть за уличной уборной, как вариант, сильно напрашивался, вот только смелости просить о таком не хватало. Единственным развлечением было смотреть в узкое окошко. Да и то, украдкой. * Время шло, сбежавший из племени хульдр жил бок о бок с человеком. Выполняя работу по дому — дни пролетали незаметно. Зимние месяцы давно отступили, с весной стало приходить тепло. Наступило лето. Люкке лишь вспоминал, как было хорошо летом на речке, в лесу, на душистом лугу, усеянном множеством пёстрых цветов недалеко от поселения хульдров. Морской летний ветер, украдкой проникающий в жилище, невольно заставлял мальчишку грустить. Он был уже достаточно взрослым, чтобы знать о том, что такое одиночество. За семь месяцев тайного проживания на хуторе Нейфьорд в его жизни мало что поменялось, если не стало хуже. Хельги часто уходил из дома, оставляя его привязанным за ногу к центральному столбу. Верёвка — не железные оковы, всегда легко можно разрезать, было бы желание, и беги себе без оглядки. Однако слова норвига глубоко въелись в сознание наивного существа. Он поверил, что если покажет нос на улицу, то его тут же схватят и четвертуют. На хуторе — таких как он не то, что не любят, — готовы убить на месте. И это было правдой. Хельги сам доказал насколько люди могут быть жестоки. Посему выходить наружу хульдр побаивался. Гостей в доме никогда не было, а если кто и приходил во двор, норвиг дальше кладовой избы не пускал. Проживание Люкке в доме хранилось в строжайшей тайне. Всё необходимое Хельги приносил сам: таскал воду, колол дрова, развешивал на улице стираную одежду. Всё, что происходило внутри жилища, не касалось никого. Соседям и жителям хутора даже в голову не приходило, что у норвига есть невольник. И ладно если человек, так хульдр! Сидеть взаперти больше полугода — мало кто выдержит. Вот и привыкший к свободе мальчишка хульдр пришёл к мысли, что пока хозяина дома нет, он быстро проберётся к колодцу за водой. Утром Хельги не проверил содержимое бочек в жилище, а когда Люкке полез за водой, думая помыться в отсутствии норвига, сильно расстроился. Воды хватало на приготовление пищи да горячего напитка, пару раз ополоснуть руки, умыться. Какое-то время он сомневался, много раз подходил к окошку и всматривался во двор. Тугой узел долго не хотел развязываться, грубая верёвка давно стёрла кожу. Красный ободок на лодыжке придавал смелости. В итоге, он решился. Стемнело до такой степени, что даже любопытный глаз не сразу поймёт, что он видит. На всякий случай Люкке накинул на голову длинный платок, спрятал хвостик в штаны. Одним ведром навряд ли обойдётся, придётся сделать не одну ходку до колодца, так неудачно установленного возле плетёной ограды. Эх, была, не была! Главное успеть до возвращения хозяина. Осторожно отодвинув засов, он опасливо приоткрыл дверь, стараясь не скрипеть петлями, и выскользнул в тёмное пространство августовского предночного времени суток. Вокруг было тихо. Прохладный свежий ветерок вскружил голову, щекоча в носу. Хульдр не мог надышаться, на минуту забывая, зачем он вышел наружу. Он водил носом, глубоко вдыхая запахи двора. Вот запах сушеной рыбы, запах старой кладовой, пожухлой травы и наколотых дров, откуда-то со стороны потянуло дымом. А вот запах свежей стружки. И снова — рыба. И ещё что-то. В воздухе висел аромат, который хульдру был уже знаком. Знакомы были ему и его составляющие. Но он не смог сразу вспомнить, что же это за запах. А когда он вдохнул его в себя снова, всё стало на свои места. Это был запах свежесрубленной древесины — могучие сосны. Хульдра словно подбросило. Он рванулся в темноту двора и, закружился, радуясь как ребёнок, вскидывая голову к верху. Тёмное полотно, усеянное мерцающими огоньками, радовало глаза. Довольная улыбка стала настолько широкой, что свело скулы. Неожиданный хруст ломающейся ветки молниеносно поубавил радость. Он присел на корточки, стараясь не шевелиться. Подождал какое-то время, но никто не обнаружился. Показаться не могло, он отчетливо слышал хруст. Сославшись на дикое зверьё или соседскую кошку, он крадучись, согнувшись в три погибели, поспешил к колодцу. Полбеды выйти наружу незамеченным: как быть со скрипучим воротом и стержнем внутри него, наматывающего верёвку? Можно, конечно, просто скидывать ведро, а после тянуть за верёвку, но тогда процесс затянется. У него не так много сил, чтобы тягаться с тяжёлым ведром воды. И всё же он попробовал этот способ. Ведро упало и плюхнулось в воду. Хульдр забыл, что в любом случае ворот сработает и размотает верёвку до нужной глубины, хотя бы раз. Скрипучий звук древесины не заставил себя долго ждать и продлился ровно столько, сколько длина верёвки. Прикрыв рот ладошками, Люкке корил себя за дурацкую идею скинуть ведро вниз. Поднимал он ведро, прилагая все свои силы. Сильным себя он назвать не мог. В результате два ведра воды были набраны. Всё так же шухерясь и сгибаясь, он старался донести воду до двери жилища. Таких воровских ходок ему удалось сделать всего три раза. На четвертую ходку он попался Хельги на пути. Норвиг вошёл во двор, прибывая в дурном настроении, которое ему испортил Матс. Он сгрузил клетки с пойманными дикими птицами, как увидел крадущуюся тень вдоль сарайного строения. Имеет ли смысл говорить, какова была реакция молодого норвига, когда он застукал хульдра с поличным? Вёдра полные воды ударились о землю, половина сразу же разлилась. Мальчишка, схваченный за шкирку, прямиком был загнан в земляной домик. Тяжёлый засов издал предупредительный хлопок. — Сбежать решил, паскудный кусок вонючего отродья!? Сердце хульдра пустилось сначала вскачь, а потом опустилось в пятки. Казалось, телом норвига овладел злобный ётун. Злоба в глазах сменилась яростью, и лицо стало ещё уродливым. Он вытянул руку и схватил глупого хвостатого за горло. Со всей силы сдавил его, но тут же ослабил хватку, чтобы услышать нелепое оправдание. — Я… за во-… ой. — Водой? — не поверил Хельги. — На кой она тебе, две бочки полные со вчерашнего вечера стоят. Хватит зубы заговаривать. Знаем мы вас, хитрых мразей. Соврёте и глазом не моргнёте! Хватка снова стала удушающей, мальчишка захрипел, пытаясь вырваться и закашлять. Хульдра повалили на пол и прижали к твёрдым половицам. Норвиг сел сверху, продолжив душить. Люкке пытался остановить расправу, указывал рукой на пустые бочки, но Хельги не обращал внимания на своеобразные знаки подаваемые жертвой. Когда у мальца закатились глаза, тело обмякло, и он перестал удерживать душащие руки, норвиг отпустил его. Встал и сплюнул на притихшее тело. Развязанная верёвка, валявшаяся на полу, подкинула порцию исступлённой злобы. Будто верёвки и вылазки наружу было мало. Стоило поднять глаза и увидеть топчущихся коз на лежаке в алькове, как кровь в жилах норвига стала наливаться непонятной вязкой тяжестью. Казалось, невидимая нечистая сила, острыми когтями забралась ему на спину и подзуживающим шёпотом вгоняла в омут кромешной злости. Валявшийся у его ног хвостатый малец пошевелился, закашлялся. Грубый тычок под ребра, затем не менее грубый захват за косу и волочение по полу до загона для мелкой скотины, окончательно привели в чувства, заходящегося в кашле хульдра. — Хозяин, пустите, — хрипел он, думая это сможет остановить набравший обороты ураган внутри человека. Пара сильных тумаков по голове, затрещин куда попало, и Люкке сдался. Давать отпор он никогда не умел, не учили, ни словом, ни действием защитить себя не мог. Скотское отношение к себе он натерпелся от своих соплеменников, видимо теперь настала очередь отхватить и от человека. Хельги намотал косу на кулак, сильно дёрнул. На аметистовые глаза набежали не прошеные слёзы. Он втащил его в загон, бросил на солому, сам опустился на колени, тыкая лицом в сухую жёсткую траву. Острые концы соломы больно впивались в нежную кожу лица. Хельги тыкал его лицом, усердно прикладывая лбом. — Я думал, ты, дрянь такая, уяснил, что будет, если рискнёшь выйти наружу, да ещё без спроса. Во всех красках расписал тебе, недалёкому, что сделают люди с хульдром, который втихомолочку пробрался на хутор. Вздумал рискнуть? — очередное макание в жёсткую солому и нежелание слушать оправдание или хотя бы дать возможность объяснить по-человечески, нагоняли страх на ни в чём неповинное дитя. — Рассчитывал, что сможешь далеко убежать? Осмелел, гадёныш хвостатый, — стоило норвигу вспомнить про хвост, как коса уже не интересовала. Никакого труда не составило стащить обтёрханные рваные штаны. Причинять боль, сдавливая хвост, вызвало на лице Хельги радостную улыбку. То малое сопротивление, которое мог оказать хульдр, не давало результата. На каждое его дёргание, попытку отнять собственный хвост, молодой норвиг отвечал безумным смехом, звериным оскалом и лютым сжатием мохнатого кончика. — Хозяин, смилуйся, отпусти хвостик. Больно так, что душа готова покинуть тело. Отпусти, больше никогда не подойду к двери даже близко. Даже в окошко смотреть не буду… Обещаю… Хозяин. Пусти… — Вздумал заговорить меня своей пустой болтовнёй? На жалость давишь? — заплаканное лицо с красными пятнами, нисколько не умоляли. На душе становилось хорошо, только от одной мысли, что хульдру больно. Штанишки хульдра, спущенные до колен, сослужили своему хозяину дурную службу. Хельги поймал себя на мысли, что ему этого мало. Бледные оголённые бёдра так и намекали о наказании более болезненного толка. Меканье коз на лежаке, которых никто не согнал, закрепили намерение надругаться. Люкке дёрнули за ногу, подвигая ближе. Он забарахтался, пытаясь уползти в сторону, но Хельги перевернул его на живот, заломил руку, придавив к жёсткой поверхности. Он закричал, за что получил болезненный шлепок со всей силы по голому заду. — Смотри глотку не надорви, погань нечистая. Чем громче орёшь, тем быстрее тебя найдут, сдерут кожу и скормят собакам. Если думаешь, заступлюсь, то даже не надейся. Посмотрим, кому поверят — тебе или мне! — мальчишка кричать перестал, переходя на плач. — Быстро же ты образумился, сучий выродок! Люкке давился солёными слезами, в то время как Хельги одной рукой пытался расстегнуть ремешок на кожаных штанах. Сам от себя, не ожидая, он возбудился от одного только вида голого зада и хвостового хряща, идущего из пилонидальной ямочки. Твердости члена помогло добиться спешным вздрачиванием. Перекинув мальчишку на участок с соломенным холмиком, он обеспечил себе оптимальное положение. Заботиться о предварительном расслаблении мышц в плотно сжатом колечке никто не думал. Он раздвинул ягодицы, заглянул под хвост, прошёлся для устрашения пальцами по ложбинке и коснулся отверстия. Реакция хульдра была мгновенной — хлёсткий удар хвостом по лицу, только придало мужества сделать это. — Без хвоста захотел остаться, хульдр вонючий? — злобно прошипел Хельги, налегая на спину, придавливая всем весом, пресекая любую попытку повторить избиение хвостом по лицу. — Это несправедливо… — Поговори мне ещё о справедливости! Несправедливо — это когда двенадцатилетний мальчишка лишается обоих родителей, пытается выжить в одиночку, а потом узнает, что его мать убили хульдры. — Я не был тем хульдром, кто отнял жизнь твоей матери, Хозяин. За какие грехи расплачиваюсь я? — Вот сейчас мы и узнаем «за какие»… Норвиг начал проникать, выдирая из лёгких оглушительный вскрик. Люкке скрёб ногтями солому, давился собственным скулежом, ощущал чужой безжалостный орган раздирающий проход. Он готов был принять любое унижение, побои, словесные оскорбления, но только не это. Больно, — это мало сказано. Чудовищно больно, тоже не подходит. А вот до невозможности терпеть — самое подходящее. Сколько длилось озлобленное вдалбливание, рвущее до крови плоть и внутренности, он не знал. Сознание поплыло в тот момент, когда рука легла на шею и вдавила лицом в пахучую свежую овсяную солому. Ту самую, что норвиг принёс вчера и попросил расстелить; ту самую, которую козы ели с большим удовольствием. До сознания ускользающим ветром доносились жаркие, рваные хрипы Хельги. Получал ли он удовольствие, тараня безбожно молодое, никем до этого момента, не тронутое, чистое девственное тело, было известно только богам в Асгарде. * Пробуждение было как тяжёлым, так и болезненным. Люкке не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Звуки проникали в голову, словно через слой толстого слоя гусиного пуха. Между ног полыхало так, будто ему натолкали внутрь раскалённых углей. Стоило только пошевелить головой, повернуть её, как она закружилась. Бревенчатые стены, потолок, изгородь в козьем загоне — все пустилось в дикий пляс. Горький комок застрял в глотке, трудно было дышать, смотреть плывущим взглядом и цепляться за ускользающую надежду когда-либо выбраться наружу. Тихие горькие слёзы пересыхающим ручьем скатывались по вискам. Он нащупал кончик хвоста и со всей оставшейся нежностью поднёс его к своим губам. Тоскливый горьковатый поцелуй доставшейся пушистому кончику единственное, на что у мальчишки хватило сил. Он не сразу заметил, что хозяин валялся в отключке рядом, забывший застегнуть штаны. Бодрствование норвига началось, мягко сказать, с приятного. Тихие всхлипы дрожащего тельца, и настырное мекание недоенных коз, тыкающие своими мордами, вынудили приподняться на локотках. Вздрагивающий мальчишка отполз от него в угол. Ногами он зарылся в солому, растрёпанная коса светло-пепельных волос была прибрана также как и хвост. Те немногие кровавые следы он не сразу заметил на соломе. Люкке натянул штаны, скрыв явные доказательства незаслуженной грубости. — Отвали, — хриплым голосом сказал Хельги, отталкивая от себя настырную козу. — Уже ухожу с твоего места, а вот что ты делала вчера на моём ложе, мы выясним позже, плутовка невоспитанная. И тот, кто позволил тебе разгуливать по дому, тоже получит нагоняй. Хотя… — он бросил взгляд в сторону хульдра, закрывшего уши ладошками, — ему, думаю, достаточно. Чуть не распластавшись у выхода из загона, норвиг выругнулся. Он направился к бочкам, чтобы промочить горло и какого же было его удивление, когда он увидел одну пустую, а вторую заполненную на четверть. Получается, хульдр не врал, когда говорил, что выходил за водой. Мерзкое чувство вины, сдавило грудь и повисло тяжёлой ношей.