Пленённый хульдр

Забившись в угол хозяйского алькова, Люкке тихо сидел. Тёплое стёганое одеяло и шкуры грели озябшие ноги. С малышом всё было в порядке, это сильно успокаивало. Только на сердце почему-то легче не становилось. Неопределённость тяготила и ввергала в раздумья. Люкке, не отрываясь, смотрел на огонь, который плясал на сосновых поленьях. Вот-вот, казалось, языки пламени оживут и сожгут его дотла. Хельги не ругался на него и не трогал. Жизнь, можно сказать, наладилась. Только после неудачного отравления, чтобы избавится от плода, теперь приходилось делить ложе с хозяином. Молодой норвиг, ни в какую не позволял спать в козьем загоне. Не то, чтобы он воспылал любовью или оказывал знаки внимания, он просто смирился с фактом неизбежного. Ребёнок от нечистой тварины не мог быть подарком богов, но и избавиться от живой души не хватило духу. Глубоко в сердце он лелеял мысль, что ребенок, зачатый им в порыве гнева, больше будет человеком, нежели хульдром. За свой поступок он пытался как-нибудь оправдать себя, хотя прекрасно понимал, что не в силах этого сделать, и всё же... И всё же он верил, что хвостатая тварь простит его, ведь все временами совершают ошибки, даже боги порой ошибаются. Что говорить о человеке, который не властен над своей судьбой. Раз такое случилось, значит, Норны так решили. Мальчишка громко вздохнул. Разговоры по душам с самим с собой были ему не по нутру, но он понимал, что иного выхода нет. Нужно было определиться: как он относиться к Хельги, что чувствует и как вести себя дальше. Это было нелегко, мешали сомнения. Он боялся ошибиться в своём суждении. Люкке вспомнил, как в самом начале своего знакомства с Хельги он подумал, что норвиг очень агрессивный, ворчливый и вздорный, но потом понял, что это впечатление было ошибочным. Хельги был обычным хуторянином с промытыми мозгами, оттого-то и верил во все сказки, что хульдры — враги людям. И раз его мать погибла от рук хульдров, то понятно дело, — обида сильная, а рана глубокая. Стало быть, теперь все в его глазах равны. Исправить ситуацию можно, склонить на свою сторону тоже, да вот только где набраться таким способностям, чтобы норвиг перестал волком смотреть? Невольно вспомнился вечер, когда Хельги застукал его на улице с вёдрами. Потом как грубо обошёлся с ним, как было больно, и как в одиночку со всем справлялся. Мысли быстро перескочили на миску с ядовитым отваром, как было страшно и как реально хотелось умереть. А позже он увидел лицо Хельги, его глаза заполненные печалью. Сколько в них было сожаления и немой мольбы о прощении! И если глаза — кричали, то язык — молчал. Норвиг не обмолвился и словом. Странный он какой-то… Ведь, если подумать, не такой уж и плохой. Он просто слишком молод, и его жизнь пока не приносила ему никакой радости. Потому-то и погряз в злобе. Эх... В полутемноте алькова лицо юного хульдра казалось слишком бледным и задумчивым. Деревянная дверь натужно скрипнула, старые петли давно пора было смазать, Хельги вошёл в землянку через вход, ведущий в сауну, проделанный в стене дома. В своё время его отец соединил основной дом под землёй с такой же подземной баней-сауной, прорыв ход. С тех пор было легко попадать в неё, не выходя на улицу, да и плюсы имелись. Если раньше польза от такого умного хода была всего одна — всё тепло от растопки шло в основное жилище, — то теперь, с учётом, что в доме прятался хульдр, которому запрещалось выходить наружу, можно было свободно передвигаться. Любопытные глаза никогда не увидят того, что им не положено. — Поднимайся, — прозвучало в нейтральном тоне, словно норвигу всё равно. Люкке было странным видеть его таким. Обычно тот был груб, зол и ненавидел всех и вся. А за последнее время норвиг сам на себя не был похож. В меру спокоен, тих, внимателен, и до чешущихся кулаков — настойчив. Хельги полез рыться в плетёную корзину. Чистая одежда и два куска льняного широкого полотна нашлись быстро. Люкке осторожно слез с лежака, опуская босые ноги на мягкую шкуру. Норвиг постелил её недавно именно для такого случая, чтобы беременному тварёнышу было более комфортно и ноги не зябли, пока тот натягивает шерстяные носки или кожаные тапки-поршни. Удлинённая рубаха, в которой постоянно ходил хульдр, порядком поизносилась. Штопаный подол с правой стороны снова расхудился. Баловать его обновками Хельги не стремился. Хульдр получал ровно столько, сколько заслуживал. Старые поношенные вещи матери, не в полном количестве, перешли по наследству бедолаге. Однако сердобольный мальчишка и этому малому был рад. До недавнего времени он тщательно скрывал свой округлившийся живот, а когда правда отрылась, он хоть по привычке пытался прятать его, заметный холмик торчал как болезненное напоминание. Хвостик покоился в расслабленном положении, едва касаясь пола. — Сауна готова, — всё также ровно и без эмоций проговорил Хельги. Взгляд серых глаз, поддернутых ледяной коркой, остановился на окружности. Юный хульдр замер, на секунду теряясь. — Чего встал, как вкопанный. Пошли пока тепло не ушло. Люкке согласно кивнул, не до конца понимая, мыться они будут вдвоём или по отдельности? Спорить или спрашивать он не решался, поэтому покорно засеменил за норвигом в полутораметровый проход, ведущий в предбанник. Маленькое окошко в самом верху предбанника тускло пропускало свет с улицы. Не совсем вечер, но и днём назвать сложно, судя по тому скудному световому потоку, пытавшегося осветить помещение. За окном вьюжило и завывало. На всякий случай норвиг закрыл окошко охапкой сухих берёзовых веников. По ногам сильно тянуло прохладой. Дверь, ведущая наружу, была закрыта на засов. Люкке осмотрелся: на столике возле лавки стояла ёмкость с питьевой водой и две чарки-ковшика, на полочках горели свечи, от их жёлтого света становилось уютнее. Длинная широкая лавка у стены была покрыта длинным полотенцем. На неё Хельги положил чистую одежду и льняные отрезы ткани. — Долго ворон ловить будешь? — не сдержался Хельги, замечая бездействие хульдра, трепавшего кончик своего хвоста. — Снимай рубаху и проходи в моечную. Повинуясь приказу, руки потянулись к шнурку на горлышке рубахи, но тут же застыли в неопределенности. — А можно мне прямо так? — боязливо спросил Люкке, начиная нервно дрожать. Повод лишний раз не показывать себя голышом имелся. — В рубахе мыться собрался, совсем что ли? — усмехнулся Хельги, подкрутив пальцем у виска. — Чего я там у тебя не видел? — продолжал острить норвиг, скидывая собственную рубаху на лавку. Люкке поёжился, сглотнул слюну, и, чтобы не смущать себя ещё больше, повернулся к стене, встав так, чтобы хозяину не бросилась в глаза его спина. Он с тоской оглядел свой наряд. Снять бы сейчас, да юркнуть за дверь, но неловко так, что кончики ушей гореть начали. Не получится убедить — не смотреть — глаза на то и даны, чтобы видеть. А он хоть одет, хоть нет, все равно — нагая кукла в чужой рубахе. Что же делать? Мальчишка едва не разрыдался от досады и паники. А норвигу, похоже, было весело, он всё продолжал подтрунивать над Люкке. — Пошевеливайся, если не хочешь, чтобы я стянул с тебя эти лохмотья. И нет сомнений, что не сделает этого. Чего-чего, а молодой норвиг полон решительности. Стал бы он тогда звать мыться с собой, если не преследовал дрянных намерений? Хельги ловко сбросил обувку, развязал шнурок на штанах, а хульдр всё мялся на месте. — Да чтоб тебя, цаца какой! Живо снимай тряпку, — прикрикнул он, с расстёгнутыми штанами подходя к мальчишке. Тот сразу же сжался в комок. — Видел я твой живот. Не удивишь! — Не в нём дело, — пропищал Люкке, отчасти лукавя. Округлость живота не в меньшей мере смущала бедолагу. — Если не живот, тогда что? Бубенчики твои и стручок с размер гороховый? От обиды хульдр надул губы и грозно зыркнул. Глупый норвиг, только издеваться, и может. Всё у него там нормального размера, зачем напраслину возводить. Если самого природа одарила мужеством, то его — красотой и умеренными формами. — Как знаешь! — предупредил Хельги, схватив за грудки, резко дёргая в стороны. Старая ткань с треском разорвалась, оголив колеблющегося хульдра. Люкке пискнуть не успел, как остался полностью нагим. Набежавшие слёзы застелили глаза, — что за варварство, лишать человека последней рубахи! — Проблема решена, — теряя последнее терпение, сквозь зубы съехидничал норвиг. Если мальчишка уже готов, то и ему следует избавиться от последней вещи скромного одеяния. Без стеснения он освободился от штанов. Мужская нагота бросилась в глаза, и казалось, решила навсегда отпечататься в памяти. Красивый. Есть чем гордиться и хвастаться. В день, когда грубость заполнила душу и сердце норвига, когда он поквитался своим способом, взяв силой, юный хульдр толком ничего не рассматривал. Не было ни времени на это, ни возможности, тогда главным было стерпеть. Теперь же Хельги стоял перед ним во всей красе. И все его достоинства были отчётливо видны, не прятались под одеждой. Крепкие плечи, в меру накаченная грудь, плоский живот с впадинкой-пупком, узкие бёдра, стройные ноги, — другими словами, каждый бугорок и ложбинка на своём месте. Густые русые волоски в паху — очевидное возвещение и напоминание о его мужской силе. В отличие от хульдра, у которого там отродясь волоска не было, вот так природа распорядилась. Зато на кончике хвостика — кисточка, а на голове густая шевелюра, переходящая в широкую косу. — Если налюбовался, — усмехнулся Хельги, зная точно, что мальчишка его рассматривает, да так открыто, что щенячий восторг во влажных фиолетовых глазах ничем не скроешь, — проходи, пока не простыл. Весь вон трясёшься от холода. Люкке действительно трясло, но больше от нервов, чем от холода. Согнутая в локте рука, стремилась прикрыть припухшую грудь, а вторая рука ладошкой прикрывала срамное место. Мальчишка заупрямился, когда Хельги взял именно ту руку, что прикрывала член с яичками. — Воды что ли боишься? — сделал шуточное предположение норвиг и дёрнул по сильнее, да так, что неожидавший столь критического действия Люкке чуть носом не клюнул в пол. Вовремя подхваченный хульдр угодил прямо в объятия норвига. Тут-то Хельги и увидел причину нежелания идти в сауну голышом. В процессе насилия он особо не церемонился с ненавистным ему представителем хульдрового народца. Он неистово терзал тугой задний проход, предварительно содрав с мальчишки ветхие штанишки. Край рубахи он удерживал в кулаке. Рассматривать или не дай боги любоваться мерзким отродьем не входило в его намерения. Провинившегося невольника наказывали за своевольную вылазку наружу, пусть по уважительной причине — за водой в тёмное время суток. Поэтому окромя бледных тощих ягодиц и таких же худых белесых ног, Хельги ничего толком во временном угаре не видел. Перед глазами стояла пелена злобы, а за ней многого не увидишь. Прятать спину Люкке приходилось и не из-за стеснительных соображений, а потому что там, в полспины был уродливый ожог, который оставил ему Оулавюр. Наивный мальчишка тайком пробрался к клетке, в которой был заперт его родитель, из добрых побуждений он принёс своему папе немного хлеба и воды. Он думал, что его никто не заметит, однако следившие вредные сыновья вожака быстро доложили отцу. Глупый мальчишка был тот час же отловлен самим вожаком и в назидание всем прошёл публичную порку, но будто этого было мало, бессердечный глава не столь многочисленного поселения на всю жизнь оставил напоминание о том, что бывает с непослушными детьми. Свежие раскаленные угли стали отличной карой ослушавшемуся хульдру. В доме вожака его подвели к открытому очагу с пышущими жаром, красными раскаленными углями и толкнули прямо на них. Оулавюр для пущего эффекта наступил ногой на грудь мальца, продлив агонию. Израненная спина, коснувшись адового пламени, навсегда осталась изуродованной огромным ожогом. Именно поэтому Люкке боялся показываться всем обнаженным. Видеть сморщенные лица, а порой без единого намёка на сострадание, — было больнее, чем то, что он пережил. — Откуда это у тебя? — спросил, сглатывая Хельги, проведя пальцами по загрубевшей корке того, что могло называться кожей. Половина спины от лопаток до чуть выше поясницы была полностью изуродована. Люкке тихо всхлипнул, поняв, что его секрет раскрыт. — Кто это так с тобой? Поэтому огня боишься? Хульдр незаметно кивнул и ещё сильнее вцепился в руку, которая его придерживала. Круглый холмик живота касался тёплой кожи норвига. В этой интимной сцене, застывшей на мгновение, веяло первыми струями нежного чувства. — Так соплеменники наказывают за милосердие, — глотая ком в горле, очень тихо проговорил Люкке. — После этого ты будешь говорить, что ваш народ достоин наших земель? — со всей злобой выпалил Хельги, принимая чужую боль за свою. Хотя чего греха таить, сам не лучше. Сразу вспомнилось, как в первый день знакомства он сам ткнул мальца горящей палкой в бок. — Мне запрещено об этом думать… — Как скажешь хульдр! Негоже в предбаннике вспоминать о прошлом. Не бойся — в чан с кипятком не посажу. — После всего, что натерпелся как от своих, так и от тебя, Хозяин, — кипяток нестрашен. — Смелый, значит? — криво улыбнулся норвиг, чувствуя горечь во рту. * Разогретая сауна встретила своим радушным теплом и хвойным запахом. От печи-каменки исходил ощутимый жар. Широкая и длинная во всю стену скамья с двумя тряпичными сидушками под ягодицы, сиротливо ожидали хозяина и его невольника. Две кадушки с водой покоились недалеко от каменки. Чуть поменьше бочка была заправлена хвойным экстрактом. Именно от неё исходил запах хвойного леса. Хельги зачерпнул из ушата черпаком чистую воду, отпил глоток, затем остатки разлил на камни. Густой пар поднялся вверх. Грозное шипение испаряющейся воды зашумело внутри парной комнаты. Люкке не стал подходить слишком близко и занял место в самом дальнем углу, чтобы обжигающие клубы пара не сильно щипали кожу. По телу побежали волны жара. Хельги прилёг на нагретую лежанку, вытянув ноги в сторону каменки. Толстые свечи расставлены по углам, полочкам и специальным подсвечникам, хорошо справлялись со своей функцией. В комнате, совмещавшей в себе парилку и моечную, света было достаточно. Недостатком было лишь совместное мытьё, как думал мальчишка. Люкке чувствовал себя неуютно и полностью беззащитным. Он не переставал прикрывать грудь, благо причинное место было скрыто животом и плотно сведёнными ногами. В отличие от хульдра норвиг не чувствовал стеснения, наоборот, он открыто демонстрировал свои прелести. — Чего в угол забился? Бери мочалку и принимайся за дело, — сказал Хельги, обнаружив сжавшего в комок юношу хульдра. Он лежал в полный рост, наслаждаясь теплом сауны, а рядом сидевший на краю малец готов был стать частью бревенчатой стены. Согласившись с указанием, Люкке робко принял мочалку из крапивных волокон. В плетёной коробке возле скамьи он обнаружил много раз использованный кусок мыла. Обычное с добавлением хвои мыло. Хельги делал вид, что продолжает наслаждаться теплом, в то время как сам подглядывал за неспешными движениями хульдра. Как только намыленная мочалка была готова пройтись по коже, он неожиданно принял сидячую позицию. — Думал, сварюсь заживо, пока дождусь тебя, — фраза заставила Люкке удивиться. Подставленная крепкая влажная спина молодого мужчина охотно ждала долгожданного освобождения от грязи. — Никогда спинку не тёр? — спросил он, понимая, что ничего не происходит. — Некому было тереть, — грустно отозвался малец, касаясь мочалкой спины. Он добросовестно натирал шею, спину, плечи, руки норвига, местами прикладывая больше силы. Пару раз спускался к пояснице. Под тщательным руководством, в каком месте нужно нажать посильнее, а где задержаться подольше, Люкке намывал мужчину, от которого ничего кроме грубостей не слышал до недавнего времени. — А теперь здесь три, — развернувшись лицом к временному саунщику, распорядился Хельги. — Где? — не понял красный как рак хульдр. Становилось жарче обычного. — Вот здесь, — молодой человек взял мыльную руку с мочалкой и приложил её к своей груди. Послушно согласившись, с опущенным взглядом Люкке исполнял приказ, водя одной рукой по красной коже мужчины. Ниже груди он не спускался, там для него была запретная зона. Пока естество норвига сохраняло покой, лишний раз будить его было опасным. Помогая широкой косе, скрывать грудь, другой рукой он прикрывал часть своего тела, которая сильно волновала мужчину. Хельги старался сильно не улыбаться. Неудачное прикрытие сосков только больше вызывало интерес. К тому же скрыть полностью всё не особо получалось, то кончик соска выглядывал, то тёмно-розовый ореол, а порой целиком припухший бугорок. Натирание небольшого участка кожи не могло быть бесконечным, а терпение молодого самца долгим. — Моя очередь, — твёрдо сказал он и перехватил руку удивленного хульдра. — Я сам могу, — пролепетал малец. Фиолетовые глаза быстро забегали, подыскивая хоть что-то за что можно зацепиться. Смотреть в глаза норвигу сильно смущало. — Решил пойти против моего слова? Забылся, хвостатый? Люкке быстро прижал к телу хвостик, выпуская из рук пучок мочал. Решив, что нужно повиноваться, иначе тумаков не оберёшься, он, кряхтя, пересел спиной. Малыш внутри вёл себя спокойно, не беспокоил. Руки сами легли на живот. Прятать грудь, сидя спиной не нужно было. Он покраснел и старался ни о чём дурном не думать, а Хельги, не обращая внимания на его смущение, принялся мыть. Мочалку сполоснули, натёрли новым слоем мыла. Густая пахучая пена потекла по рукам норвига. — Буду очень осторожен, — прошептал он у самого уха, вызвав волну дрожи у юного хульдра. Тёплая мочалка коснулась плеча, заскользила по руке вниз, поднялась и перешла на другое плечо и руку. Хельги пытался сильно не нажимать, водил так, чтобы избегать повреждённого участка спины, хотя в этом особой необходимости не было. Всё давно зажило, оставив лишь шрам и память. Быстро проделав нехитрые манипуляции очистительной процедуры задней половины, норвиг застал Люкке врасплох. Придвинувшись вплотную, он прикоснулся своим телом щуплой спины. Руки потянулись, обхватили и обняли. Пена покатилась по розовой коже, криво скатываясь, капая сначала на живот, а потом на деревянный пол. Возражение против такого наглого сближения в зародыше потерпело провал. Хульдра прижали к мокрой накаченной груди и запретили шевелиться. Дерзкие пальцы заскользили по взмокшей коже груди, явно и без утайки ощупывая припухшие бугорки. Предлог для таких откровенных действий вполне законный — мытьё. Вольготно устроившись рядом, понуждая прислоняться спиной к его телу, Хельги ловил приближающиеся всполохи удовольствия. Длинные волосы, заплетённые в широкую косу, хотелось распустить. Хельги признался себе, что ни разу не видел хульдра с распущенными волосами. Он представил себе, как его руки скользят по этим волосам, перебирают их, зарываются в них... Они были шелковистые и мягкие, как шёлк, но на вид казались жёсткими. Он хотел бы ласкать их вечно, пока не закончится это чёртово наваждение, пришедшее из ниоткуда. Кто-то из богов явно играет с ним, посылая в голову соблазняющие картинки. Как локоны касаются его кожи, когда мальчишка, нависая над ним, тянется за поцелуем. Как они щекочут кожу, и в то же самое время — волнуют. Норвиг так отчётливо всё себе представил, что чуть не кончил, вовремя опомнившись. Взыгравшаяся фантазия только приумножили предвкушение к смелой задумке. Он спустился на беременный живот, натирая его круговыми движениями. Люкке сидел, не шелохнувшись, с крепко сжатыми кулачками. Прикрывать интимное место или соски никто не давал. Мочалка медленно перемещалась, игнорируя немой протест. — Только не глупи, — будто не своим голосом прошептал Хельги на ухо хульдру и тот шире распахнул глаза. Норвиг вернулся к груди, но без мочалки. Он сдавил ощутимо соски, будто мальца можно доить. Коровий хвост имеется, так чем боги не шутят, может беременные хульдры и молоко дают. В ответ на невежливое поведение Люкке громко вскрикнул. — Предупредил же, не капризничай и не чуди! Самому ведь приятно, заметил, что часто грудь трогаешь, значит, она требует внимания. Так? — шёпот у самого уха начавшегося возбуждаться норвига, казалось, пытался залезть в голову. Для оказания нужного эмоционального впечатления на затравленного юнца, он провёл кончиком языка по ушной дужке. Поймав взгляд хульдра, повернув его голову, он демонстративно улыбнулся. Зажатый между пальцами сосок в первый раз испустил белую каплю. — Может и так, — смотря перепуганными глазами, пролепетал Люкке. — Сильно сдавливать не нужно, в этом нет приятных ощущений. Так даже больнее… Целовать норвиг его не стал. Не стал рисковать. Попадать под чары он категорически не хотел, а так хотелось хотя бы раз прикоснуться губами. Настырные пальцы оставили в покое грудь, устремляясь вниз. Успокаивающе огладили живот со всех сторон, затем нащупали миниатюрный член. — Ты ведь не глупый малый, понимаешь, чем мы сейчас займёмся. Переживать о последствиях по наличию такого богатства, — норвиг взглядом указал на беременный живот хульдра, — мы просто не будем. В том, что у меня встал, виноват ты. — Мне очень жаль, — на полном серьёзе отреагировал Люкке, принимая сказанное за свою вину. Чего он собственно ожидал от здорового мужика, который живёт без своей второй половины, а он тут перед ним голёхонький сидит? Обмен энергией никто не отменял, вон как глаза посоловели у норвига, того и гляди сожрёт и не подавится. — Слишком смазливое личико и аппетитное тело. Не думал, что беременный хульдр будет насколько привлекателен. Оказывается, в этом есть свой шарм. Хельги произносил слова, фривольно заглядывая в фиолетовые глаза, которые выглядели темнее обычного и ничего кроме непонимания он в них не видел, но делал всё, чтобы полностью поменять обстановку и заслужить расположение будущего роженика. На ненадолго норвиг отодвинулся от застывшего мальца. Тёплая вода, ополоснувшая тело хульдра, смыла всю пену, то же самое Хельги проделал с собой. Пара ушат воды подготовили обоих. Член был недостаточно крепкий, чтобы насладиться самому процессом, и одарить приятной негой растерянное хвостатое создание. Молодой мужчина вернулся к скамье, на которой, сжав крепко ноги, сидел хульдр. — Будет правильным, если ты сделаешь это, — произнёс Хельги, садясь лицом к молча вопрошающему мальцу. — Сделай его твёрже. Возьми в руки, поласкай. — Я не обучен такому, — заливаясь краской от стыда, промямлил Люкке. Он ухватился за косу и начал её тормошить. — Особых талантов в этом деле от тебя не требую. Сразу видно, дремучая ты личность, — мальчишка напрягся, не решаясь касаться чужого полового органа. Бывало пару раз, он заставал прислужниц-хульдр, невольников и готовых за цветной камешек услужить вожаку в его доме за оказанием услуг такого рода. Но ни он сам, ни его покойный папа, на которого имел виды Оулавюр, не практиковали такие любезности. Поэтому просьба норвига, мягко говоря, пугала. Впереди его поджидала ещё более незавидная участь, чем подвигать ручкой по члену. Если он не сможет удовлетворить норвига, то наверняка тот рассердится. Повторения пытки, шестимесячной давности, ужасно не хотелось. А как быть, если он не может даже пальцем пошевелить? — Смелее! — подбодрил его Хельги. Юнец нехотя протянул руку и осторожно прикоснулся к мужскому достоинству хозяина сидевшего напротив него в ожидании. Норвиг застонал. По его телу прошла дрожь. — Молодец, хвостатый! В другой бы ситуации похвала приятно согрела душу, но не сейчас. Движения были неумелыми, прикосновения слабыми. Внимательно следившие серые глаза смущали. — Сожми плотнее в ладони, и двигай быстрее. От тебя зависит, как долго мы будем тут выжидать нужной твёрдости. Послушав совет, Люкке задвигал ладонью энергичнее. Дыхание норвига заметно участилось, поволока в глазах стала чётче видна. Хульдр усердно дрочил хозяину, в надежде, что скоро всё закончится, он помоет волосы, ополоснётся и забьётся в угол алькова, или на худой конец, переночует с козами на соломе, если отпустят, конечно. — Обожди, — Хельги в подходящий момент успел прервать подкативший оргазм, остановив движущуюся руку усердного невольника. — Приляг на скамью, — попросил Хельги. — В этом нет нужды, — заупрямился Люкке, думая, получится избежать соития. — Мне решать, что делать с тобой, забыл? — Люкке послушно кивнул головой, говоря, что помнит, а принимать положение лёжа отказывается. — Ётун тебя подери, непослушный упрямец, без подготовки захотел? Могу засадить, только после не жалуйся, что дурно обошёлся с тобой, — мужчина вспылил, стукнул для видимости кулаком по скамье. — Кому сказал! Хульдр прикрыл рот ладошками, упрямо качая головой, игнорируя своеобразную просьбу норвига. Ему стало страшно только от одного испепеляющего взгляда острых, как лезвие клинка, серых глаз. Секунда, другая, Хельги вскочил со скамьи и насильно уложил заходящегося дрожью в душной сауне хульдра. Где-то в груди теплился, практически догорал, огонёк надежды. Хозяин просто решил попугать, правда? Сейчас он всучит мыло, вспенит голову, смоет беляк, и его отпустит. Но нет. Крепкие хозяйские руки завалили спиной на мокрую сидушку, ноги раздвинули требовательным жестом. Скамья достаточно широкая, чтобы не упасть, но Люкке на всякий случай зацепился руками за края, смотря в потолок таким взглядом будто собрался с жизнью прощаться. — Да не бойся ты так, глупый. Приятное тебе хочу сделать. За тот раз самому совестно. Исправиться хочу, понимаешь? Мальчишка не отвечал. В голове всё смешалось, мысли путались, не верилось, что норвиг говорил такое. Хотелось верить, однако обида слишком свежа, ещё не успела забыться. Да и не так просят прощения! — Не веришь, что ли? — не унимался норвиг, легонько поглаживая бедро хульдра. И тут же добавил: — Ты мне только скажи, или хочешь, чтобы всё по-прежнему было? Ну, хочешь, на колени встану, только скажи! Люкке потрясывало от обиды и неуверенности в себе. Это так Хельги просит прощения или зубы заговаривает, чтобы удовлетворить свою похоть? — Скажи, чего хочешь? — настаивал норвиг, и мальчишка, наконец, решился. Он сказал, еле слышно, прикрыв рот ладошкой: — Чтоб не бил больше никто и не мучал. Глаза тут же увлажнились и он заплакал. И вот как, скажите, теперь ему нежить плачущего хульдра? Молодой норвиг тяжело вздохнул, подождал с минуту, а после склонился к круглому животу, прильнул к нему и стал ласково целовать. Он оставлял поцелуи то тут, то там, не спеша, двигаясь к члену. Нежные, мягкие поглаживания руками и откровенно-ласковые поцелуи смогли усыпить бдительность хульдра. Созданная иллюзия чувственного наслаждения ловко поймала несмышлёного мальчишку в свои сети. Хельги устроился поудобнее, сумев заставить Люкке простонать, стоило ему взять член в рот. Подключённые к процессу язык и губы одаривали таким приятным наслаждением, что мальчишка на время забылся. От дикого наслаждения хвостик произвольно сам потянулся к норвигу и обвился вокруг его гладящей руки. Хельги продолжал посасывать хульдров член, а затем он услышал протяжный стон. Мальчишка кончил, засмущавшись. Половина дела было сделано. Люкке уже не так сильно протестовал против близости. Хельги погладил у входа, надавил на плотно сжатую мышцу, нежелающую впускать чужих во внутрь. — Забудь прежние ощущения, оставшиеся в памяти, — он прекрасно понимал, о чём просил, когда произнёс эту фразу. Недоверие хульдра обусловлено болезненными воспоминаниями, в этом виноват он сам. Исправить положение он решил сейчас, в мыслях только дать понять, что занимаясь одним и тем же разным способом, имеет непохожие оттенки. — Положись на меня! Тёплое успокоительное поглаживание по животу, бёдрам, ногам, через некоторое время расслабили некоторую скованность, которая появилась вновь, стоило Хельги коснуться пальцем входа. Добиться расположения снова помог язык, который без спроса коснулся отверстия, совершил круговые движения, сорвав с губ прекрасное «ах». Дальше проникновение уже не казалось таким ужасным, пальцы раскрыли ровно на столько, чтобы принять могучее мужское достоинство норвига. Хельги сел на скамью, расставив ноги по краям, того же он попросил от Люкке, помогая тому сесть. Прижатый к животу член изнывал от недостатка любого намёка похожего на обволакивающе тугое нутро. Хвостик дрожал от напряжения, когда беременный хульдр осторожно опустился на член. Заботливые руки норвига придерживали за бёдра. В помещении, заполненном паром, запахом хвои раздался протяжный стон. С этим стоном Хельги сделал первое пробное движение: осторожно, в медленном темпе. Замечая, как Люкке дрожит, как его тело вздрагивает от удовольствия, и, словно желая продлить это мгновение, он сильнее сжал его бёдра и прижал к себе. Хельги потянулся к косе и воплотил свою фантазию в жизнь — распустив длинные волосы. Теперь он сам дрожал от возбуждения, наслаждаясь зрелищем. Люкке был неотразим. Румяный, возбуждённый, с распущенными волнистыми волосами, с приоткрытым ртом, издающий ласкающие слух стоны, округлым животом и манящими розовыми сосками. Хульдр полностью принял в себя член человека. Пульсирующий орган медленно двигался в проходе, словно постепенно набирая скорость. Упругий круглый живот упирался Хельги где-то посередине, он чувствовал полное единение до недавнего времени с ненавистным ему представителем коварного племени. Не встретив каких-либо преград, прижался губами к набухшим розовым ореолам и засосал до кровавого засоса дразнящие соски. Попытался выцедить несколько капель сладкого хульдрового молока, о котором веками слагали легенды, в которые он верил. Испивший единожды хотя бы каплю, становился сильнее. Ему не будет равных по силе. Пусть Люкке полукровка, насколько он знал, однако, он наделен всем необходимым, чтобы вызвать нужный эффект. Одинокая скупая капля, попавшая на губы норвига, вскружила голову похлеще отборного эля. Он слизнул драгоценную белую росинку, недовольно хмыкнув, что так мало. Мальчишка сжал в себе твёрдый член, извиваясь от накатившего удовольствия. Люкке громко застонал, поджал пальцы на ногах, руками пытался удержаться за шею. И во всём этом безумном банном танце, не хватало лишь одного — поцелуя. Непроизвольно он потянулся к губам Хельги, но тот наотрез отказался в столь желанной малости. От хульдра ему нужно только своеобразное помилование, а не любовь, разбивающая сердца. Линус боялся впустить в своё сердце кого бы то ни было. Люкке промазал губами по щеке, чувствуя себя в какой-то степени использованным. Скрытый в утробе малыш, казалось, почувствовал настроение родителя. Сильный толчок в бок, и Люкке резко остановился. Пульсация внутри била разрядом молнии. Прибывающий в блаженстве норвиг не сразу понял, что хульдр больше не приподнимается на его члене, он просто заперт в тесноте. Удар в бок повторился, теперь уже с большей силой. Хульдр потянулся рукой к месту, где почувствовал детский упрёк. Застыл, заходясь в тихом нервном плаче. — Хвостатый, ты чего? Отвечать норвигу не было желания и сил, бесполезно, не поймёт. Превозмогая неприятные толчки, он довёл Хельги до финальной точки. С громким сопением в шею, и собственническим сжатием в объятиях хульдра, норвиг кончил, изливаясь внутри. Люкке заколотило мелкой дрожью, комната начала плыть. Потерять сознание ему не позволил Хельги, который заподозрил неладное. Прохладная вода привела в чувство. Люкке лежал на скамье, а рядом, заботливо гладя по взмокшим спутанным волосам, на корточках сидел самовлюбленный эгоистичный норвиг, тот самый, который незаметно пробрался в сердце глупого хульдра и занял там всё пространство. Нечестный подлый поступок заняться любовью во время мытья, закончился для одного обретением силы, а для другого её потерей.