Туманным перевалом смешалось небо

      Осенний воздух казался почти серым, еле-еле отсвечивая бледными пудрово-розовыми полосами, быстро белевшими, блекшими и словно инеевым осадком остававшимися на аккуратных кустах, которые едва виднелись в стекло широкой входной двери. Совсем пасмурное небо густо оседало где-то далеко за окнами, лишь иногда обдавая лëгким холодом, гулко оседавшим синеватым пеплом у самого порога; тихий гул супермаркета совсем не раздражал, как это обычно бывало, а даже несколько успокаивал, напоминая негромкое журчание маленького лесного озера, в которое изредка кидали угловатые камни, россыпью хлопавшие по зеленоватой мутной глади, — без шкодливого мальчишки даже в горящем доме было бы спокойно, Господи.       Дазай то и дело незаметно морщился от неяркого навязчивого света, который стал будто бы непривычно кислить, иногда попадая на губы и кончик носа, некрепко цепляясь за волосы и одежду: слякотное утро по-настоящему неприятно оседало на коже, и вправду надолго оставляя какой-то неприятный привкус на корне языка, который явно запоминался на весь день. Шатен медленно перебирал цветные коробки хлопьев для завтрака, лениво поправляя оттопырившиеся лацканы пальто и совсем не оглядываясь по сторонам, потому-то и замечая наглого рыжего, вальяжно уложившего руку на его бедро, в последний момент, — как давно не виделись. — Засунь еë себе в задницу. — кареглазый сказал это совсем лениво и без особых усилий сбросил чужую ладонь, тут же попытавшуюся снова невзначай приобнять его; наконец выбрав одну пëструю коробку, Осаму пошëл дальше, недовольно подметил, что несносный мальчишка неотставая двигался за ним, противно скрипя подошвой кед по гладкому полу, — чëрт бы тебя побрал. — Я думал, взрослые не покупают такое. — Чуя указал пальцем на хлопья в чужих руках, всë-таки поравнявшись с Дазаем, а после, не дождавшись ответа сразу, он нетерпеливо встал перед склонившим голову на бок кареглазым и уже собрался повторить свой вопрос. — А что по-твоему покупают? — Ну… Кофе? — Вот сам его и ешь. — шатен скоро обогнул недовольного Накахару, и, широко зевнув, краем глаза пронаблюдал за ним, когда тот снова пошëл следом, почти сразу попытавшись ухватиться за его ягодицу, стоило только Осаму повернуться к нему спиной, — ну что за похотливый ребëнок? — Ну детка-а, я хочу потрогать тебя сейчас. — Дазай неприятно почувствовал, как по виску скатилась липкая капля пота, когда белокурая женщина средних лет ошарашенно обернулась на слова несносного мальчишки и крайне удивлëнно посмотрела сначала на него, а затем на широко улыбнувшегося Накахару, тут же решившего для полноты картины ещë и подначивающе отереться рыжей макушкой о дазаевское плечо, — Боже, блять, прости за такие нелестности. Шатен быстро зашагал дальше вдоль ряда, нервно прижимая к себе пëструю коробку хлопьев; негромко раздражëнно буркнул: «Ты кретин?» — а в ответ услышал только глумливое хихиканье, неприятным сине-фиолетовым осадком обсыпавшее напряжëнные плечи.       Солнечная пыль легко путалась в ногах, совсем не грея, но и не холодя; иногда она робко собиралась на концах пояса клетчатого пальто, а иногда лениво расползалась по полу жëлто-оранжевым пятном; мягкие кленовые листья изредка липли на окна, оставляя крупные прелые разводы, слабо переливавшиеся словно ещë майскими дождливыми бликами, какие бывают после вечерней грозы, а затем они тут же опадали на бетонную площадку вокруг магазина, скручивались в мокрые чахлые комья, наверняка еле пахшие терпкой смолой и сладким дневным блеском, забившимся в яркую крону ещë с ранней весны.       Осаму медленно взял корзину для покупок, — весь день тянулся как-то лениво и совсем неспешно — клонило в сон, поэтому Дазай то и дело отирал закрывавшиеся глаза; так и бдительность потерять несложно, — шатен скоро схватил чуину руку за запястье, когда та снова попыталась нагло огладить его бедро. — Тебе не надоело? — кареглазый обречëнно выдохнул, стоило рыжему помахать головой из стороны в сторону — «нет»; — кто бы сомневался. — Дазай небрежно кинул коробку хлопьев в корзину, оттолкнул Накахару боком и пошëл к полкам с моющими средствами, изредка оборачиваясь на постоянно распускавшего руки Чую, — опасный для общества человек, ей Богу; как же я от него устал, думалось шатену. — А там комната для персонала открыта. — И? — Я всë ещë хочу тебя потрогать. Ты громко стонешь?       Осаму неглядя закинул две одинаковых упаковки порошка в корзину, постарался снова обойти мечтательно улыбавшегося Накахару, — даже частично знать не хотелось, чего он там напридумывал, — но тот вдруг упрямо преградил ему дорогу, расставив руки в стороны: «Уйди.» — кареглазый мельком заметил чужой нетвëрдый стояк, — да как он это делает, Господи, Боже?.. — Осаму спешно дополнил: «Уйди, противный.» — А если я обижусь? — То слава Богу.       Чуя угрюмо сложил руки на груди, наконец пропуская шатена, который, пройдя всего пару метров вперëд, задумчиво остановился и что-то забурчал себе под нос, иногда оглядываясь по сторонам: «Чего же мне не хватает?» — Огромной коробки резиновых членов, чтоб не жаловаться. — Ты же понимаешь, что существует множество причин, почему ты меня раздражаешь?       Осаму медленно двинулся к стойке с журналами, постоянно шоркаясь грубой тканью пальто о чужие куртки, заинтересованно остановился у глянцевых обложек, даже не оборачиваясь, заслышав, как строптивый рыжий мальчишка шëпотом выругался, через какое-то время встав где-то за спиной. — Возбуждение ходить мешает? — ответ Осаму так и не услышал, только увидел, что тяжело вздохнувший Накахара спешно закинул цветастый журнал с симпатичной большегрудой девушкой в его корзину — кареглазый повернул голову в сторону Чуи и удивлëнно приподнял бровь. — А что? Ты отказываешься помогать. Оплатишь? — «Пожалуйста»? — Спасибо.       Кареглазый не стал брать что-то для себя, так и не присмотрев чего-нибудь интересного; неспешно прошëл к кассе, лениво пронаблюдал за тем, как Чуя шкодливо ворует энергетические батончики за спиной консультанта, — выдать, что ли… — скоро расплатился за свои покупки и, понадеявшись, что Накахара потеряет его, занятый бесстыдной кражей, как можно быстрее вышел на улицу.       Еле тëплый пар несло откуда-то с юга, роняя его в неглубокие канавки и кипу прелой примятой осоки; было влажно, если не мокро, неприятно, потому-то Дазай неуютно ëжился и сильнее прижимал к шее отвëрнутые лацканы клетчатого пальто, — и почему только не надел шарф? — лениво фыркал, когда еле синий холодный ветер дул в лицо, раздувая кудрявые русые волосы, в которые уже забилась зябкая сырая пыль, отсвечивавшая холодным инеевым блеском в тени. — А меня подождать? — строптивый рыжий нагло шлëпнул Дазая по ягодице, за что тут же получил неслабый подзатыльник, — ибо нехуй; шатен всë больше раздражался, жалея, что ему повезло родить с похотливым мальчишкой на одной планете. — Я на машине хотел предложить покататься. — Осаму вопросительно склонил голову. — Ты сегодня сонный какой-то, интересно почему. — Накахара пошло ухмыльнулся, вкладывая в свою фразу вульгарный смысл, а кареглазый готов был поклясться, что такая чужая улыбка способна оставлять чëрные пятна на чахлой траве точно так же, как острый позднеосенный мороз, звенящий в воздухе мелкими льдистыми песчинками. — Я, конечно, мог бы понести тебя на руках. — Как самоуверенно. — Накахара обиженно нахмурился и подошëл к Дазаю вплотную, решительно обвил руки вокруг чужих бëдер, резко склоняясь, а затем угрюмо попытался поднять усмехнувшегося на одну сторону Осаму, чуть-чуть неуклюже не заваливаясь на спину, — Боже, натуженное лицо этого самодовольного идиота надо было видеть. Всë-таки совсем на немного оторвав шатена от земли, Чуя сразу же поставил его обратно, недовольно рыкнув, затем постарался взять Дазая на руки снова, но, в этот раз не сумев даже слегка приподнять его, наконец-то сдался, разочарованно нахмурившись и тихо фыркнув: «В следующий раз получится.» — кареглазый очень хотел помолиться, чтобы следующего раза никогда не было.       Осаму постарался настойчиво вырвать руку, когда наглый рыжий крепко схватил еë и решительно двинулся к парковке, насильно таща шатена за собой: «А это похищение.» — шатен попытался остановиться, тут же услышал: «А ты не юрист.» — Накахара немного помолчал, скоро ища глазами свой автомобиль, — дай Бог, что «свой». — Сегодня я тебя покатаю.       Боже, пожалуйста, только не говори «на моëм хуе». — На моëм хуе. — шатена начинало утомлять чужое предсказуемое однообразие; Дазай раздражëнно выдохнул, нервно закатывая глаза, и уже самовольно поплëлся следом за Чуей, искренне надеясь, что у самодовольно улыбнувшегося мальчишки хватит совести не заходить дальше своего глупого вульгарного флирта, иначе Осаму его точно задушит, как и обещал.       Наконец выпуская дазаевскую руку из своей, Чуя встал возле хорошо знакомой Осаму машины, лаковой, новенькой и, чëрт бы тебя побрал, соседской, любовно провëл ладонью по капоту, и, продолжая смотреть Осаму в глаза, вальяжно ткнул большим пальцем второй руки себе в грудь — «моя». Осаму расслабленно спрятал руки в карманы пальто, шурша магазинным пакетом, и ехидно ухмыльнулся наоборот угрюмо нахмурившемуся рыжему, когда настоящий хозяин машины, стоявший от неë в метрах десяти, чуть ли не с открытым ртом уставился на наглого мальчишку, запоздало обернувшегося и молниеносно убравшего руки от автомобиля, — что ж, жаль: не сбылась моя мечта покататься именно на этой тачке и, скорее всего, слава Богу.       Чуя снова резво схватил кареглазого за руку и повëл к другой машине, едва ли нервно не запинаясь о неровности на асфальте, — самому что ли в полицию позвонить, чтобы этого обнаглевшего мальчишку наконец-то наказали, — когда он остановился у старенького потрëпанного автомобиля, у шатена отчего-то совсем не осталось никаких сомнений, что эта машина уже явно не краденая, потому что такое «корыто» угонять Чуя бы точно не стал, — как забавно: говорю так, будто знаком с ним много лет, думалось Осаму. — Ты же понимаешь, что я с тобой никуда не поеду? — Почему? — Накахара крайне искренне изумился, уже учтиво открывая для Осаму заднюю дверь автомобиля, и, готовый решительно подтолкнуть Дазая в спину, чтобы тот всë-таки сел, заинтересованно остановился, медленно опуская руку вдоль туловища. — Хотя бы потому, что у тебя точно нет прав.       Накахара издал совсем пренебрежительное: «тпр-р», мотнув головой, и аккуратно толкнул Осаму в салон машины, после чего спешно закрыл дверь, — это становится всë больше похожим на похищение, — Чуя скоро уселся на переднее сиденье автомобиля и расслабленно уложил одну ладонь на руль. — Ты в курсе, что я могу позвонить полиции и обвинить тебя в домогательстве, краже, попытке угона и похищении? — Какой ты вредный. — Накахара неторопливо завëл машину и та, совсем немного постояв на месте, двинулась, неуклюже раскачиваясь и подлетая на редких ухабах; Дазай недоверчиво нахмурился, поймав чужую дружелюбную улыбку в зеркале заднего вида, а затем неприятно поморщился, учуяв резкий навязчивый запах ароматизатора для автомобиля, еле-еле отдававший выветривавшимся хмелем — неужто этот идиот умудрился уронить его в пиво?       Сероватые облака будто бы мерно смешивались с высотными зданиями в цветные маревные пятна, ещë больше размывавшиеся, когда Осаму время от времени прикрывал глаза и неприятно ëжился, заслышав, как мелкие холодные капли бились об окна, мутно пропуская сквозь себя чуть ли не пепельный солнечный свет, изредка зависавший над гладкой крышей автомобиля блëклым осадком, — пошëл дождь — в салоне стало прохладнее, а обивка кресел словно намокла, хотя Дазай и сам несколько раз удоставерялся замëрзшей ладонью, что она абсолютно точно сухая; Чуя включил дворники, и те скоро заскрипели по стеклу. Ветром несло некрупные камни, и они то и дело отлетали от капота машины с звонким стуком, заглушаемым монотонным гулом дождя, который еле-еле блестал осенней изморозью, попадая на окна и боковые зеркала; Осаму, приятно отмечая, что в салоне совсем не душно, даже прохладно, надолго прикрыл глаза, невольно засыпая, и сквозь сон настойчиво казалось ему, что сегодня его определëнно изнасилуют.       Полуденное солнце мельком выглядывало из-за молочных облаков, скомкавшихся в грязно-жемчужный ворох; еле проглядывавшееся лазурное свечение казалось и вовсе каким-то голубым дымом, по-зимнему орашавшим птичьи крылья инеевым налëтом, который почти тут же осыпался льдистой крошкой; всë ещë пахло ливневой сыростью, но на улице уже потеплело после зябкого дождя, оставшегося на заборах и живых изгородях росяными мириадами, которые медленно сползали в холодный мокрый песок.       Дазай сонно поморщился, ëрзая на месте, а после, настороженно почувствовав, что лежит лицом на чьих-то коленках, резко открыл глаза, затем неудивлëнно выдохнул, скоро поняв, что колени чуины, изумлëнно приподнял одну бровь, когда до этого лежавшая без дела чужая ладонь осторожно переместилась на его задницу и с силой смяла еë — кареглазый еле сдержался, чтобы громко и выразительно не выругаться. Шатен любопытно опустил веки, когда наглый мальчишка, снова смяв его ягодицу, — интересно, и сколько же он меня лапал, пока я спал? Сколько дают за настолько навязчивые домогательства? Будь моя воля, я бы присвоил ему от трëх до пяти пожизненных. — Чуя аккуратно повернул голову Осаму на бок и бесцеремонно запихал большой палец второй руки в чужой приоткрытый рот, по-дурацки зажато буркая: «Шлюха-а, ебать тебя должен только я-я». — Ты ебанулся? — получилось не очень чëтко, но точно понятно, раз рыжий в тот же миг смущëнно убрал руки и расставил их по обе стороны от своих бëдер, слегка красная; — удивительно! — потирая зорное лицо, Накахара в скором времени почти избавился от розово-алых пятен, особенно ярко выступивших на носу: «Ну вот, ты сбил мой стояк.» — вышло чересчур наигранно, будто Накахара совсем не старался, а Осаму, приподнявшись на руках, уже какое-то время скептически наблюдал за тем, как чужой член только крепнет, натягивая жëсткую ткань джинс. — Ты мог хотя бы попытаться сделать вид, что ты не пиздобол. — Дазай явно смирился, что со строптивым мальчишкой нельзя общаться без матов; Осаму всë ещë как-то заторможенно наблюдал за тем, как рыжий, только больше покрывшийся розовым румянцем, липкими акварельными брызгами спустившимся ещë и на шею, резво расстегнул куртку и, залез ладонью под простенькую белую футболку, нетерпеливо погладил себя по напряжëнному животу, постепенно спускался ниже, — да ëб твою мать. — Ты перед всеми подряд дрочешь или я единственный, кто удостоился такого зрелища? — Дазай произнëс это с таким пренебрежением, что настолько жирный намëк, по его мнению, просто обязан был заставить наглого мальчишку прекратить и, конечно же, больше никогда, никогда, Боже, блять, этого не делать в его присутствии. — А ты ревнуешь? — Как… Как ты вообще умудрился сделать такой вывод?       Осаму медленно сел, мельком поглядывая на чуину руку, уже юрко опустившуюся в штаны, угрюмо нахмурился, когда наглый мальчишка, тихо мыкнув, резко положил вторую ладонь на его бедро и потянул Осаму на себя, немного придвигая, на что тут же получил звонкий шлепок по руке, — как быстро меня перестало смущать чужое самоудовлетворение у меня на глазах; такими темпами очень сильно надеюсь не стать невозмутимым свидетелем секса строптивого Накахары, особенно в роли его партнëра. — А разве я не угадал? — Нет. — Дазай, раздражëнно кривясь, перехватил чужую руку, резво замахнувшуюся для шлепка по его бедру, отчëтливо услышал пошлое хлюпанье и скоро развернулся, чтобы спешно дëрнуть за ручку двери, — стало невыносимо жарко, хотя Дазай и совсем не краснел: воздух будто бы тяжелел, и, пыльно розавея, прибивался к полу салона, еле-еле вспыхнув пуансетеивыми искрами, тут же померкшими тлелыми углями; откуда-то тянуло имбирëм, — но дверь, глухо звякнув, не открылась. — Я предусмотрительный. — Чуя паршиво ухмыльнулся, быстро-быстро водя рукой по члену, затем схватил шатена за ворот пальто, воспользовавшись его краткой заминкой, и опрокинул его спиной прямиком на свои колени, спешно положил вторую ладонь на чужую промежность, несильно сжал еë; — у Осаму аж всë внутри скрутилось до такой степени, что внезапно появилось крайне непреодолимое желание вмазать бесстыдному мальчишке, несмотря на то что он сроду ни с кем не дрался, но ведь всë бывает в первый раз; и почему только никто не сделал этого до меня, думалось Дазаю; — кареглазый крепко сжал чужую руку, попытавшись поскорее убрать еë. — Я же для тебя стараюсь. — Для себя постарайся. — Тогда тебе не будет приятно. — Мне и так, и так не будет приятно. — Ты импотент что ли? — И тебе того же.       Чуя хватает шатена за лацкан пальто и тянет на себя, развязно целует, кончая себе в руку и громко рыкая, а Дазай, крепко схватившись за шуршащий капюшон чужой жëлтой куртки, в тот же миг попытался отстранить от себя блаженно вздрогнувшего Накахару, всë упрямо льнувшего обратно и иногда даже прихватывавшего чужие губы зубами, из-за чего Осаму всë больше возмущëнно морщился, потому что наглый рыжий, всë снова упрямо возвращаясь на полюбившуюся позицию, сразу умудрялся запихать кончик своего языка в дазаевский рот. Дазай удивлëнно склонил голову на бок, когда рыжий, размашисто вытерев семя об обивку салона, крепко обнял его за пояс и отëрся холодным носом о чужую шею, на несколько секунд сжал Осаму крепче, затем снова расслабился — шатен слабо потрепал его по голове, а после разочарованно выдохнул, потому что Накахара укусил его за мочку уха, и, переложив руку на чужой живот, прытко попытался подлезть пальцами под отворот клетчатого пальто, — Дазай был ни капли не изумлëн, если честно. — Не знал, что тебя так легко растопить.       Кареглазый мельком видел в боковое зеркало озорную соседскую девчушку с дымчатым псом — они рядом с его домом — отлично; небо немного прояснилось, но его блëклые просветы казались по-дождливому влажными, а местами и вовсе жирными, будто густое арахисовое масло, расплывшееся гуашными серо-синими пятнами; слабый шëпот сентября был почти не слышен, забившись под резные лавки и качели на частных двориках, лишь изредка он становился громче, влезая на крышу потрëпанной машины и медленно стекая по окнам автомобиля сладкими еле медовыми струями на протоптанную тропинку, местами поросшую редким засохшим адиантумом ещë с мая.       Кареглазый неспешно убрал от себя чужие руки и, снова заглянув в боковое зеркало, абсолютно проигнорировал чуино жалостливое фырканье, еле-еле щекотавшее шею где-то за ухом и согревавшее плечо, когда строптивый мальчишка опускал голову; в салоне пахло сыростью — Осаму стало неуютно. — Выпусти меня. — Нет. — Тебя ответ. — Чуя, озлобленно фыркая на чужое оскорбление, щëлкнул блокиратором за чужой спиной и нехотя открыл дверь автомобиля, перегибаясь через плечо Дазая так, чтобы обязательно можно было снова укусить за ухо, постарался коротко поцеловать кареглазого в щëку, но тот предусмотрительно выставил руку перед его лицом. — А как же расплата за то, что я открыл для тебя дверь? — Я так уж и быть не стану звонить в полицию. — Злюка. — Я же для тебя стараюсь. — шатен ехидно улыбнулся на одну сторону, на что Чуя нахмурился и скоро перелез на переднее сиденье через широкую щель между креслами, шумно завëл автомобиль, после медленно обернулся, всë ещë хохлясь: «Я обижен, не поцелуешь меня?» — и тут же, конечно, широко улыбнулся. — Воздержусь. — Осаму скоро вышел из машины, хлопнул дверью, затем запоздало понял, что оставил пакет с покупками в чуиной машине, но та уже медленно тронулась с места, а гнаться за ней было как-то не солидно, поэтому шатен только разочарованно выдохнул и направился к двери своего дома, медленно открывая скрипучую калитку.       Ветер дул сильный, ледяной: ниже гнуло кривую вишню, а аккуратно стриженный кизильник беспорядочно растрепался, летели сухие листья с соседнего двора; кожа на открытой шее покрывалась мурашками, из-за чего шатен зябко поднимал плечи вверх и надëжно запахивал развëрнутый ворот.       В прихожей было прохладно — Дазай поëжился, сняв клетчатое пальто, скорее прошëл на кухню, и, мельком глянув в окно, заметил вернувшегося Накахару, спешно выскочившего из машины с забытым пакетом; когда рыжий постучал в дверь, кареглазому совсем не захотелось открывать ему, хотя и получить свои покупки назад ему очень хотелось.       Осаму неохотно прошëл обратно в коридор, настороженно открыл дверь, пронаблюдал за вытянувшим руку с пакетом вперëд Чую, ожидая какого-то подвоха: «Теперь я точно заслужил поцелуй.» — а вот и он; шатен постарался выхватить у наглого мальчишки свои покупки, но тот прытко отскочил назад, пряча пакет за спину: «Нет поцелуя — нет пакета.» — Дазай раздражëнно закатил глаза и босиком вышел на крыльцо. Осаму медленно подошëл к строптивому мальчишке, уже с готовностью закрывшему глаза и поднявшему голову, секундно чмокнул его в губы — как же сильно от него несло этим дурацким навязчивым ароматизатором для авто — и потянулся к своим покупкам, но Накахара поспешно отошëл ещë на шаг: «Я с языком хотел.» — кареглазый снова двинулся к Чуе, с намерением опять постараться выхватить магазинный пакет: «Ты не уточнял, как хотел — верни.»       Рыжий резво двинулся вперëд, привстал на носочки и сам попытался поцеловать шатена, на что тот крепко ухватился за его плечи, чтобы наверняка предотвратить его решительную попытку, тогда Накахара насильно притянул Осаму к себе за талию и лизнул в шею, отчего тот протестующе дëрнулся, скоро отстраняясь назад; Чуя медленно провëл языком по своей нижней губе да так, чтобы обязательно как-нибудь задеть кожу шатена, уже успевшую зябко похолодеть: «Дай укушу.» — Обойдëшься.       С огромным усилием стараясь выпутаться из цепких объятий Накахары, Осаму то и дело уклонялся от постоянно тянувшегося к его шее чужого лица: громко клатцая зубами, несносный мальчишка тянулся вверх, крепче прижимал шатена к себе и иногда как бы невзначай опускал руки на дазаевские бëдра, несильно сжимал их, на что кареглазый только раздражëнно закатывал глаза, одëргивая чужие ладони одной рукой, а второй упираясь в чужой лоб, чтобы наглый мальчишка не дай Бог не оставил отметину на нëм. — А за шоколадку дашь куснуть? — Дазай секундно задумался, и, ещë даже не успев открыть рот, уже получил небольшую плитку горького шоколада, схожего по форме с энергетическим батончиком, — отчего-то Дазаю решительно казалось, что его Чуя спëр с супермакета вместе с как раз таки энергетическими батончиками, — шатен склонил голову на бок, когда рыжий всучил ему шоколадку и скоро потянулся к чужой оголëнной шее. — Я не ем горький шоколад. — Дарëному коню хуй не дрочат. — По-моему, это выражение звучит явно не так.       Осенний фисташковый туман плотно осел у ног еле видной ничем не пахнувшей поволокой, всего на несколько секунд отдававшей мокрыми залежалыми орехами и опавшей рябиной, которая вся была сильно побита и местами гнило сморщившаяся; откуда-то с востока несло опальный дым, серебряными рыхлыми горстями смешивавшийся с влажным плотным туманом и опадавший на протоптанные гравийные дорожки, размывшиеся холодным дождëм, рассвеченным будто бы совсем майскими огоньками, какими вспыхивают редко-редко мерцающие светлячки по вечерам. Этот день казался Осаму до невыносимого долгим.