Укус змеи

      Это случилось в жаркий летний день, столь знойный, что даже самые стойкие прятались под тенью редких деревьев. Именно такие дни просто созданы для того, чтобы проводить их в отдыхе и покое. Мы с отцом решили пойти в соседний парк, росший около нашего дома. Моей матери пришлось остаться дома из-за домашних обязанностей, что она пыталась (курсивом или нет?) выполнять каждую неделю. Я помню гудение машин, проезжавших мимо парка, людскую суету и шум, что заполняли весь парк, крики подростков, лай маленьких собачонок, нервно огрызавшихся на всех близко проходивших людей. Мы с отцом шли вдоль неширокой деревянной дороги, а доски скрипели при каждом шаге. Отец держал меня за руку, я искал — как и все дети — что-то интересное, привлекающее внимание и захватывающее воображение. Вдруг, мой взор упал на неё.       Красивая небольшая машинка ярко-красного цвета. Хоть это и была обычная (но столь уникальная для меня в детстве!) детская игрушка, она была хорошо и достоверно, насколько это возможно, когда речь заходит о игрушечных машинках, детализирована. Кузов имел металлический блеск, а яркие солнечные лучи производили ослепляющий эффект на юное детское сознание. Я был буквально очарованэтой машиной. Думаю, это почти единственная вещь, которую я столь отчетливо помню не по звукам, а по внешнему виду, но стойте — звуки тоже были. Мальчик, выглядевший ещё младше меня, игрался с машинкой, водил её вперед-назад по дорожке, а машина гудела, бибикала, сигнализировала. Моё сердце забилось чаще.       Я не хотел подавать вида, что мне интересна какая-то там штука для детей, но было уже поздно. Мой отец заметил, как я уставился на мальчика с машинкой, и посмотрел на меня вопрошающим взглядом, будто бы спрашивая: «Хочешь её?». Да, я не просто хотел, я всем ребяческим сердцем желал её заполучить. Я скромно, словно мне было безразлично на всё происходящее, сказал своему отцу: «Я хочу эту машинку». Отец беззвучно кивнул и повел меня к мальчику. Около ребенка сидел на бледно-желтой скамейке, предположительно, его отец, и читал газету «Новости Бизнес-мира», тихо шелестя страницами. Мы были уже совсем близко к этим двум, к ней, когда мой отец шепнул мне: «Расскажи что-нибудь интересное о себе, да так, чтобы точно увлечь их». Я нервно сглотнул и кивнул. «Добрый день. У вашего сына такая замечательная машинка, вы не против, если мой сынишка поиграет вместе с вашим?».       «Добрый день, конечно же я не против. Чем больше — тем интереснее, как я считаю. Что скажешь, Марк?». Это был славный и добрый голос, рассеивающий все самые глубинные страхи. Он был достаточно низок, чтобы внушать уважение, и достаточно высок, чтобы быть слишком неприятным и жестким. «Я хотел бы иметь такой голос, когда вырасту…» — подумал я. «Марк» — добавил я про себя — имя счастливого обладателя этой машинки. «А что, звучит неплохо, вполне достойно для её владельца». Мои мысли прервал сам Марк: «Да, ты пла-ав пап! Плийа-а-атнопо-зна-аа-коо-мить-ся, я — Малк!» — гордо вымолвил он, картавя и произнося по слогам длинные слова. Хочу заметить, в то время моя речь была развита лучше, ведь я буквально жил звуками. Но в тот момент я понял страшное — мне нужно представиться, а я не могу. Кто-то будто бывынул все мысли из моей головы и закрыл мне рот на замок. Моё сердце сразу забилось чаще, я попытался проглотить образовавшуюся слюну, но не мог.       Я понял, что мой отец меня подставил, ведь мне и раньше было сложно заговорить с кем-либо. Спустя много лет я осознал, что именно так и выглядит ночной кошмар ребенка с аутизмом — чтобы получить что-то заветное и ценное, нужно начать общение с человеком. Возможно, мой отец не желал мне ничего плохого именно в тот раз, но я пострадал, как человек. Мне всегда было неприятно, когда ко мне прикасались посторонние, то есть все, кроме меня, но это происходило не так часто, чтобы помнить об этом. Разговоры и общение — совершенно другая тема. Я четко помню все случаи, когда я пытался издать звук, сказать что-то, но мне не хотелось этого делать, не хотелось преодолевать эти препятствия. «Мне и одному хорошо».       В детстве, особенно в той ситуации это было плохо. Вероятность, что я не получу игрушку, не поиграю с ней, никогда больше увижу ни машинку, ни её владельца угнетала меня. Я хотел зарыдать, но сдерживался, как мог. Я не мог устроить истерику опять, ведь в детстве я часто срывался на родителей, чужих, иногда даже на самого себя. Но я смог взять эти чувства, эту свою импульсивную натуру под контроль, а потом, хоть и натянуто, сказать: «Привет. Я — Том.» и резко замолчать. Пока я говорил, мне казалось, что время замедлилось, звуки начали растягиваться. Было страшно. Отец мальчика хихикнул: «Хех, а ты не слишком разговорчивый малый, а?». Мой отец чуть слышно кашлянул и грозно на меня посмотрел.       Я начал было жестикулировать насчет машинки, но мой отец кашлянул ещё раз. Я прекратил. «Том, смотри, здесь есть отдельная дорожка для бегунов. Не хочешь показать, как быстро ты бегаешь?» — спросил мой отец с тоном, не принимающим ответа «нет». Я переглянулся с мальчиком и начал готовиться к забегу, мальчик сделал то же самое. Я понесся вдоль дороги, слыша за спиной радостные визги, глубокие вдохи и выдохи, а после длительного бега — тяжелые вздохи. Во время бега я не мог думать ни о чём, кроме неё. Даже если я жутко устану и у меня будут болеть ноги, эта машинка того стоит.Когда мы вернулись, наши отцы о чем-то громко рассуждали. «А у Вас интересный взгляд на вещи, мистер как-Вас-там…» — промолвил отец мальчика, а мой ответил: «Мистер Блэсс, но на этом стоит закончить. Мальчишки, наверное, уже устали, да и начинает темнеть. Было приятно иметь с Вами дело, Мистер Сэнд». Я сказал краткое «пока» парнишке и начал уходить вместе с отцом, а сзади послышалось: «Взаимно, мистер Блэсс!».       Спустя какое-то время скамейка скрылась из виду. Я был жутко утомлен продолжительным бегом, но самое главное — «я так и не поиграл с машинкой». Я чувствовал яростную обиду по отношению к своему отцу, ведь он дал мне надежду и соврал. Подходя к дому, мой отец меня приостановил и сел рядом на корточки. Я слышал шелест ветра, рев проезжавших в дали машин. Отец пристально посмотрел на меня, засунул руку во внутренний карман куртки и вынул её. Красную машинку. Даже темным вечером в кромешной тьме я бы узнал её. «Папа…» — начал было я — «…как ты…?». Однако взгляд моего отца помрачнел, из его глаз исчезла последняя искра добра и теплоты. «Ты уже знаешь ответ на свой вопрос, ведь так?». Я хотел закричать, но не мог и пошевелиться: «ты…. Ты… Её…. У них…. ук-» — отец закрыл мой рот своей тяжелой, но сильной ладонью. «Говори тише, а лучше вообще молчи. Это не моя и не твоя вина. Его отец читал эту тупую газету, должно быть, он сказочно богат. У них, как я считаю, целый гараж этих машинок. Всё будет хорошо». Я пытался слушать, вслушиваться, но я не узнавал окружающие предметы, не узнавал слова, не узнавал своего отца. «Мы…. должны…. Обязаны… Вернуть её им…. Это ихмашинка……» — нервно шептал я, а ветер всё сильнее и сильнее завывал. Мой отец ответил лишь: «Я так и знал. Не следовало связываться с тобой….». Мы вместе пошли домой. Не обманывайте себя, как делал или не делал этого я, он сделал это не из любви, а потому, что мог. А я — нет.       Тогда мне было 6 лет, а через полгода мой отец покинул нас с матерью, и мы остались одни в мелкой квартире, полной грязи и мусора, причем не только настоящего, но и метафорического.