Путь сухих лепестков

С тех пор, как я — да, я и никто другой, я это вскоре осознал — убил человека, я оставался до стыдливости спокоен внешне, но по ночам не мог уснуть. Свечи меняли друг друга одна за одной, но сон все не приходил. Засыпал я под утро, стоило рассвету уютно осветить тьму ровным слоем бледно-серой дымки. Отблески огня рождали тени и блики, просачиваясь под веки, а тени обращались в чудовищ, в хищных птиц, смотрящих на меня с голодом и злобным безразличием… и я снова открывал глаза. Я раскаялся, я убил, ну, накажите меня! Господь, суд… отец. Он немилосердно оставил меня одного с моим стыдом, при этом запретив как-либо искупить свой грех. Нам нужны были деньги, нужна была репутация. Мне нельзя было ни раскаяться перед родителями того парня; ни сдаться властям — это ведь ляжет тенью на образ безгрешного мастера украшений. Когда я дорос — мне исполнилось четырнадцать — отец пояснил, в своей серьезной и холодной манере, что все это ради Хейзел. Ей становилось хуже, и деньги прежде всего нужны были на лекарства и оплату работы хорошего врача. Ежели я буду послушным — а значит, буду молчать и усердно учиться — то, возможно, он сможет сделать так, чтобы я пошел учиться дальше. Молодой Лондонский университет… отец был недоволен тем, что там не уделяют должного внимания нравственному воспитанию и богословию, но зато изучаемые предметы не устарели. И это было, возможно, единственное учебное заведение, которое мы могли бы потянуть. Я смирился и с тем, что сделал, и с тем, что ничего нельзя исправить. Я остался без наказания, но я не был этому рад. Но я и не отрицал другой очевидной вещи. После припадка мне стало легче. Будто в голове взорвался паровой котёл и все, что могло, уже прогорело, оставив после себя только пепел и расплавленный, раскуроченный механизм. Я много думал и пришел к выводу — нужно меньше злиться в целом, не поднимать давление в котле. Слова отца не задевают уже никак, взгляды не трогают, а шепотки за спиной прекратились вовсе, заменившись тишиной. Я был доволен подобным положением вещей. Чем меньше потрясений, тем лучше. Для меня, для семьи, для людей вокруг. Я научился носить цветок азалии в петлице и заплетать волосы в косу. Мне ужасно это не нравилось, особенно перетягивать кудри лентой, я бы предпочел распустить их, но отец был непреклонен — или лента, или вовсе короткая стрижка. Я выбрал первое. В зеркало уже было смотреть не так страшно. Однажды я вздрогнул, увидев собственный тяжелый взгляд. Когда я успел стать таким похожим на отца? В глазах будто болотная тина застоялась, брови светлые, почти белые… и я поспешно отвернулся от стекла. … За ужином отец спросил меня о том, кем же я хочу быть в этой жизни не раньше, чем через год. Раньше я бы решил, что от моего ответа зависит очень многое, но теперь же я знал, что он не влияет ровным счетом ни на что. Я сказал, что хочу изучать историю. Хочу быть археологом. Честно сказать, я надеялся, что отец будет не против, ведь в наше время очень активно спонсировались различные экспедиции в Африку, в Мексику, в Бразилию, а за вклад в музеи полагаются огромные деньги, а разве не они прежде всего интересовали его? Я, конечно, не ошибся. Но не учел одного — отец предпочел бы, чтобы я был в городе. И ко всему прочему, как он объяснил, у нас есть время для того, чтобы дать мне образование, но нет времени ждать того, когда вложение в подобную профессию окупится – нужно было что-то, что будет приносить деньги сразу после выпуска, а лучше – уже во время учёбы, чтобы не оставлять сестру без лекарств и врачей, цена на которые только росла... Мне было обидно — мою мечту только что похоронили под кроватью моей больной сестры. Я опустил глаза. Мы сошлись на профессии архивариуса в архиве при лондонском музее. Я буду наблюдать, как из далеких стран приезжают совершенно другие люди, среди которых меня нет, не было и не будет. После ужина я пошел к Хейзел, чтобы проведать ее. Если честно, то я был готов высказать ей о том, что из-за нее я вынужден просидеть в Лондоне всю свою молодость, пока меня не нагонит какая-нибудь болезнь, свойственная людям зрелых лет и пока все мои мечты о дальних южных странах не рухнут окончательно. Я нахмурился, набрал полную грудь воздуха, готовый высказать все свое негодование!.. Но я не смог. Нет, она не виновата. Она ведь не лично привязала меня к этому дому и к этому городу. Думаю, будь ее воля, она бы помогла мне уехать. Но увы, мне нужно быть здесь. Нужно помогать отцу деньгами, нужно иметь возможность приехать, что бы ни случилось. Нет, милая, я тебя не брошу. Следующие два часа я с улыбкой рассказывал ей, что счастлив от того, что отец поможет мне, и что скоро для нее будет у меня еще больше сказок и историй, только уже настоящих, невыдуманных. Она – болезненная, хрупкая, но, взрослея, становящаяся только прекраснее и милее, - улыбалась и радовалась мне. … Вместо того, чтобы готовиться к поступлению, я лежал в парке под кустом ракиты. Вечер, людей почти нет, только ветер шелестит в ветвях. А мне пока еще простительны такие шалости. Мне исполнилось пятнадцать, я уже почти не школьник, но еще не студент, не молодой начинающий историк. Стоял май, конец его, недавно минули мои именины. Небо казалось слишком высоким, воздух — слишком ароматным и густым. Мне вдруг привиделось — вот, оканчиваются дни полной тишины в моей жизни. Школа за плечами, дальше всё будет по-другому. Иные люди, иные вещи, другое отношение. Я больше не срывался с тех самых пор, как… Иногда я понимал, что то или иное меня злит, но чаще всего остального злила меня несправедливость и чужая жестокость. Несколько драк с моим участием — я заступался за младших, за девочек на улицах, иногда даже за старших. Я не знаю, каким образом я еще жив. Я в какой-то момент решил доказать себе, что я не чудовище, что даже если что-то не так в моей голове — это можно превратить в силу. Любую тьму можно осветить пламенем, правильно? Так ведь? Но тени не хотели уходить от меня. Я все еще плохо спал. В какой-то из дней я пошёл к отцу, набравшись храбрости — тот позволил мне обратиться к доктору, а врач уже выписал мне настойку опиума. Не для сна — чтобы мне не виделось ничего перед сном, чтобы немного снизить… стресс? Страх. Я немного посмеялся — конечно, за такую цену врач не может предложить ничего кроме лауданума. Но лучше хотя бы это, чем совсем ничего. Мне нужны были силы, чтобы попытаться начать новую жизнь в месте, в котором меня никто не знает. Обрести себя, найти в душе мир… Тени отступили за границы взгляда. Я смог уснуть, ощущая легкий привкус роз на губах. Странно это — я успел подумать, но уснул быстрее, чем осознал собственную мысль. … Началась осень — вместе с тем начались мои долгие и насыщенные дни в университете. Удивительно, но там я чувствовал себя до странности свободно. Я понимал, что нахожусь среди людей, ума которых достаточно для того, чтобы не судить по внешности. Я отчаянно пытался вести себя чуть более приветливо, чем хотелось лично мне, но от меня никто не требовал обязательного дружелюбия. Меня все так же не брали в компании по интересам, но не потому что я никому не нравился, просто сам я ни к кому не тянулся особенно. Меня не трогали, не мешали учиться. Я принимал это с благодарностью. Я пытался помочь чем могу, если меня просили. Говорил «нет», если не мог помочь. Я продолжал защищать тех, кому повезло меньше моего. Нет, нет, я не чудовище. Я не ждал благодарностей и почестей — меня беспокоил лишь мой двойник, чьи сверкающие глаза смотрели на меня с той стороны мутноватого комнатного зеркала. Он-то как раз помнил всё — и тот камень, и тени в пламени свечи, и увядшие гортензии. И не давал мне о них забыть. Я продолжал заниматься садом в свои редкие визиты домой. Отец, не то издеваясь, не то просто дежурно интересуясь, спрашивал, не нашел ли я себе невесту. Я вздыхал, что учеба слишком много времени отнимает — даже в город выходить бывает некогда. На самом деле мне было совершенно неинтересно искать себе супругу в то время, когда я только занялся учебой. И всё-таки я думаю, что отец спрашивал меня не всерьез, так что и обижаться не на что. Он задал мне вежливый вопрос, а я вежливо ответил на него — все честно. Эти несколько лет были похожи на пыльную бурю. Она стерла и замела песком большинство ядовитых цветов, какие, возможно, могли бы вырасти во мне, если бы я не раскаялся. Может, Бог меня простил? Вина искуплена? Я наслаждался тишиной в собственной голове — я ужасно устал от гремящего набата, сопровождавшего меня все детство. Я отдыхал от подступающих к голове теней, когда принимал лекарство. Единственное, что меня беспокоило — резкие звуки. Доктор сказал, что не знает, как это лечить, ежели не помогает настойка. Разве что увеличить дозу… но это помешало бы учебе. Так что я просто молча терпел. Мне еще никогда не было так спокойно, как в те дни.