Путь сухих лепестков

Очень долго всё было хорошо. Хорошо... на самом деле я терпеть не могу эту фразу, но она лучше всего описывает то время. Текучие, как вода, ночи; яркие и невнятные, как калейдоскоп, дни. Вспыхивающая в голове время от времени мигрень, разъедающая, казалось, глаза. Я вовсе с возрастом не перестал бояться темноты, наоборот - я только больше погружался в ужас от образов кривых, расползающихся клочьями теней на стенах, возникающих по вечерам от пламени свеч и случайного лунного света. Свечи, свечи, бесконечный хоровод крохотных огоньков день ото дня. Будь моя воля – я бы вовсе избавился от тьмы, я бы поджёг сам подол ночи, поднеся пламя к его краю. Чтобы были не нужны больше лампы и огни. Мне довелось увидеть пожар однажды, правда, издалека. Не знаю, что же там полыхало и не помню, что там случилось, но важно одно – в ту бессонную ночь я ощутил настоящий покой, без лекарств и жалких попыток убедить себя в безопасности комнаты, в которой я жил, ведь в ней стало достаточно светло. Горизонт вспыхнул пыльно-рыжим, небо напоминало сухой кленовый лист, утопший в грязи. Чернота ушла, а вместо запаха ночи, пыльной и тихой, ветер донёс аромат тепла и пепла. Мне снилось что я и есть этот воздух, пропитанный огнём. И что мостовая плавится под моим взглядом, а трава превращается в пыль, в воспоминания о пепле, мгновенно уносимые прочь дыханием земли... Утром все вокруг были напуганы тем, что случилось ночью. Лишь я молчал, не выказывая ничего, кроме прежней своей отстранённости от жизни, к которой в колледже уже все привыкли, считая меня или странным, или высокомерным, или несчастным - я видел это и очень хорошо ощущал всем телом и каждой мыслью. Несколько раз я слышал шепотки за спиной, и до моих ушей долетали слова людей о том, что, возможно, это я устроил пожар, такой вот странный, иногда раздражительный и вечно ходящий вечерами в обнимку со свечами. Глупые шутки, пустые слухи. Молчание стоило мне больших усилий и ночи без сна. Я с горечью думал, уставившись в потолок, о том, что, возможно, мне всё это кажется, на самом деле обо мне никто не говорит, болтают просто себе о том, что произошло, а своё имя я слышу... ну, просто слышу. Это всего лишь мои изорванные в клочья нервы и страх, что кто-нибудь узнает о том, что я когда-то давно… В перчатках на улице было слишком жарко и я стянул одну, чтобы обтереть вспотевшую ладонь платком. На миг почудились ожоги на кончиках пальцев, но нет, это всего лишь яркие блики заката на белой, как простыня, коже. Даже солнце глумилось надо мной, но мне пришлось ему улыбнуться, щурясь от яркого света, бьющего в глубину глаз. Нужно быть спокойнее и добрее к миру, Дэниел – не его вина, что ты слишком близко к сердцу воспринимаешь собственные сомнения, страхи и вину. И даже рассказать об этом мне было совершенно некому. *** Лауданум мне перестал помогать очень быстро. В конце концов - мне тогда было почти семнадцать - в один из своих визитов домой я хотел попросить у отца заменить мне врача. Сам я не решался. От нынешнего, семейного, не было никакого толку, даже Хейзел жила, казалось, вопреки бестолковому лечению, а не благодаря. Она вставала с постели и даже понемногу ходила, но меня это только больше тревожило от чего-то, чем радовало. Отец, понимая, что за малейший каприз наказывать меня уже слишком поздно, оказал мне великую милость и вместе с тем совершил не менее великую подлость. Обеспечил некоторой суммой - не слишком большой - и пообещал, что я больше не получу ни склянки, раз меня не устраивает дешевое и безвредное лечение. Я так и не смог понять, что им двигало - экономия, ненависть или усталость? К тому времени я уже не мог продолжать яростно ненавидеть его. Я просто ничего не чувствовал и мог только пожать плечами и поблагодарить - не столько за деньги, сколько за спокойствие. "Не найдешь себе сам хорошего лекаря - пеняй на себя". А сумма была не та, чтобы перебирать бесконечно. Когда-нибудь деньги кончатся. Или я найду себе лечение, или я сойду с ума от головной боли. И я начал искать. *** Вся проблема была в том, что лекарства лишь ослабляли боль, но не помогали против причины ее, против кошмаров, вечной усталости и постоянного замалчивания своих мыслей. Я рисковал окончить обучение слишком постыдным для своего разума образом или не закончить вовсе. Каждый новый врач предлагал новое лекарство, но результат был один. От опиума я отказывался, героина боялся как огня. Все лечатся, всем хорошо, и только я, как полнейший дурак, имел некие принципы. Не та мне помощь была нужна, совсем не та. В конце концов, мне нужно ведь было учиться!.. Или я просто оправдывал себя и свою трусливую принципиальность? Или требовал невозможного? Уже без особой надежды я пошёл к человеку, которого и врачом было сложно назвать. Он не лечил в полном смысле слова, он был ученый, исследователь. Изучал природу снов. Мне рассказал об этом однокурсник в качестве шутливой сплетни, мол, каких только странных людей не бывает, но я принял к сведению и вот, я здесь. Смотрел на обитую кожей дверь, она, казалось, смотрела на меня - приветливо и тепло, но я никогда не доверял тем, кто обладал таким взглядом, и уж тем более - когда кто-то обращал его на меня. Постучался - никто не ответил. Квартира, которая, по заверениям людей, служит еще и приёмной, очень громко молчала. Издевательски вперилась в моё помятое бессонницей лицо... и я постучал еще раз, сильнее. Мало того дверь под рукой сдвинулась, оказавшись не запертой, так еще и изнутри послышался шум, звуки упавших на пол предметов, торопливые шаги, взволнованные причитания... В конце концов я встретился в коридоре с юношей, который был ниже меня на полголовы и представлял из себя будто бы помесь вчерашнего студента и воробья - такой же взъерошенный, напряженный, но уже явно слишком взрослый, чтобы считаться ребёнком - хотя веснушки на его лице отчаянно пытались убедить в обратном. - Доктор... ? - я непонимающе уставился на хозяина дома, невежливо демонстрируя удивление: я ведь ожидал увидеть кого-то более представительного, мялся, стеснялся - а теперь мне стало стыдно за своё беспокойство. - Что? А, нет, прошу прощения, - не режущий слух, но яркий акцент выдавал в нём француза, но язык он знал хорошо и почти не картавил, так что я позволил себе выдохнуть и не испытывать еще большего удивления; а он, тем временем, жестом пригласил меня вглубь квартиры. - Доктор Беннетт задержался в больнице, но скоро будет, так что не уходите... То есть, проходите. Пока я вешал плащ на крючок, молчание еще можно было списать на мою сосредоточенность, но стоило нам снова встретиться взглядами - тишина стала слишком неловкой. Настолько неловкой, что хотелось вновь одеться, распрощаться и в панике сбежать. Кажется, не мне одному. - О, само собой я дождусь мистера Беннетта, - я лучезарно улыбнулся, и несколько развязно протянул руку для рукопожатия, - а вы...? - Я его ученик, Дациан... - он зарделся настолько сильно, что покраснели его прикрытые тёмными волосами чуть оттопыренные уши, - пожалуйста, просто Дациан, . А вы - Дэниел... Вы были записаны... - Просто Дэниел, - от моей улыбки у меня заболели скулы, когда мы пожали руки - у юноши ладони оказались довольно прохладными. Я не имел ни малейшего понятия о том, как нужно знакомиться с людьми, а потому подражал своему отцу в этом, даже манера улыбаться была не моя, я же всегда был неулыбчив, серьёзен и даже несколько скучен на первый взгляд, а дальше обычно никто не заглядывает. Не то чтобы меня это сильно расстраивало, но, казалось мне, люди, которых все любят, ведут себя совершенно иначе. В ожидании доктора Беннетта мы пили чай, в который Дациан заботливо добавил листья мелиссы. Их наличие в этом доме меня не удивило, учитывая, чем занимается хозяин. А его ученик оказался чуть ли не вторым человеком, которого интересовала так называемая сомнология - что за странный термин! Они - доктор Беннетт и его молодой коллега - считали, что образы из снов могут показывать то, что творится с телом человека там, где это не так заметно. Ну и помочь с такой странной болезнью как бессонница, ведь если сон не приходит - то точно что-то не так... Беседа об этом была весьма интересной, но она грозила перейти в ту часть, где мне придется рассказывать о себе, так что я смотрел на вернувшегося в дом доктора как на приятнейший сюрприз... Мы поспешно распрощались и мне пришлось перейти в ту часть квартиры, которая считалась здесь кабинетом. От знакомства с юношей по имени Дациан осталось странное впечатление - будто это был надуманный мной морок. Не может же человек быть таким открытым на первой и, возможно, последней встрече? *** К счастью, видеться мы начали чаще, чем я предполагал. С доктором Беннеттом, я имею в виду. Этот прозаичный внешне, но весьма талантливый врач помог мне начать наконец-то засыпать не с давящим чувством тревоги, а едва прикрывая глаза. Он прописывал мне какие-то странные микстуры, я не уверен, что это было законно с его стороны, а через месяц после терапии и еженедельных опросов он признался, что его лечение экспериментально, а лекарства, которые он мне даёт, предназначены для иных болезней. Детали остались от меня скрыты - мужчина и без того явно опасался, что я сбегу от него, но наши беседы давали мне чувство безопасности и... нужности? Хотя я и понимал, что я - всего лишь подопытный и доктора Беннетта интересую не я сам, а состояние моего тела и рассудка. С его стеснительным протеже было куда интереснее - спустя какое-то время я начал задерживаться в его обществе, а потом и вовсе мы вместе прогуливались, вернее даже - выгуливали друг друга. Я не мог ему рассказывать о себе, иначе пришлось бы рассказывать всё, от начала и до конца - так что мы болтали о книгах, о новостях (хотя мы быстро оставили эту тему - как оказалось, Дациан, как и я, совершенно не любит газеты), о разной чепухе, благо в то время ее было предостаточно в наших дурных головах. Однажды он сказал, что мои мысли бывают слишком мрачными, даже если это шутки. Я не знал, что ему ответить на это, так что лишь плечами мог пожать - дескать, я не всегда отвечаю за то, что говорю. Но я знал причины своего поведения и, казалось, Дациан тоже начал замечать истину и нервничать. Мне на минутку показалось, что он волнуется за меня, но я быстро отбросил эту мысль - он просто меня не знает. Он, по сути, вообще ничего не знал обо мне кроме имени и то, где я доучиваюсь и кем собираюсь быть... Он снова наливает мне чай с мелиссой и его веснушки, яркие вне зависимости от наличия на небе солнца, напоминают зернышки в малиновом варенье. Думаю, матери бы понравилось такое сравнение, она ведь была художницей... *** - Прости, Дациан, - я виновато покосился на его волосы, - кажется у тебя в прядях запутался репей! - А? Да? - юноша рассеянно провел рукой по волосам и содрогнулся; попытался отцепить колючий шарик, но чуть не вырвал клок волос из головы. - Кошмарно! И как только... мы же всего лишь прошли мимо того куста! - Главное, что это не пауки, - поймав взгляд юноши - испуганный, недовольный, - я улыбнулся слегка и развел руками. - Нет, это совершенно точно репей! Можно я... Я протянул руку, чтобы осторожно снять репей с головы Дациана, зашел к нему за спину. Он не стал протестовать, только быстро кивнул и позволил себе помочь. Я-то знаю, как тяжело выпутывать это крайне крепко цепляющееся за волосы растение, так что без посторонней помощи у Дациана могла на это уйти целая вечность... - Ох, всё? - юноша резко развернулся, чуть было не сбив меня с ног - в руке у меня все еще был последний шарик репейника, я как раз хотел сообщить что закончил. Это была наша третья или четвертая прогулка по дикому парку - мне они нравились гораздо больше облагороженных, с фонтаном, фонарями и лавочками, с этими мощёными тропинками... из этого маленького леса мы нередко возвращались или с листьями в волосах, или с не в меру грязной обувью, но в этот раз всё было еще более дико - мои пальцы и кончики волос были выпачканы в алом соке лесных ягод, а Дациан был местами в листьях, местами - в траве. И в его волосах запутался репей, ума не приложу где и как это произошло!.. Мы друг друга знали плохо, но мне в кои-то веки не было слишком тревожно. Помогала и терапия, и лекарства, и обыкновенное, ни к чему не обязывающее общение. Я с ужасом задумывался о том, что, едва я закончу учёбу, нам придётся расстаться, но с еще большим опасением я относился к возможной дружбе. - Уже вечер! Полагаю, нам нужно поспешить и выбираться отсюда, чтобы засветло вернуться, - я осторожно обошёл Дациана сбоку и пошёл в обратном направлении - благо все тропы были хожеными и их было не так чтобы очень много, так что мы не могли заблудиться. - Но ведь еще довольно светло, - юноша с недоумением уставился наверх, в переплетение веток в ореоле голубых и белых лоскутов неба. - До заката еще несколько часов... - Вечер в лесу настигает незаметно, - с безмятежной улыбкой пояснил я, - а мне... неприятно быть в темноте. Ну, ты же помнишь. - Да, помню, - Дациан вдруг посерьёзнел, а когда я обернулся чтоб взглянуть на него, то увидел, что он даже нахмурил свои густые брови. - А ты можешь всё-таки рассказать мне, почему так? Я-то понятно, я боюсь темноты сколько себя помню, но ведь ты - другое дело. Мой учитель не делится со мной, хотя обычно рассказывает! Это слишком странно и... я же врач! Будущий... Я тихонько рассмеялся и про себя подумал о наивности и излишней доброте этого юноши. Я и врачу рассказал не более, чем требуется ему, чтобы помочь мне - об опыте долгого пребывания в темноте. Но, смотря на Дациана, я был абсолютно уверен, что краткого ответа ему будет мало. Так что я воспринял его серьезность и с расстановкой ответил: - Мы поступим так: когда я полностью излечусь, то мы вместе посмеемся над той историей, которая привела меня к моей болезни. Но пока что мне не нравится этот разговор. - Ладно, прости меня, Дэниел, - он не поменял тон - в самом деле извинялся. Я снова обернулся - он не улыбался, не заглаживал беседу. Ему правда... было жаль? Сомнения меня рвали изнутри. Мне просто показалось, он просто не мог... Просто так правильно - извиняться. Он просто хорошо воспитан, Дэниел, и нет никакого дела ему до того, какую боль и память ты прячешь. Мы больше не проронили ни слова. Вышли в город мы достаточно быстро и вопреки заверениям Дациана уже сгущались ранние сумерки. Ему было пора домой, и мне было пора к себе. А потом - в университет, и до следующей встречи. Как всегда. Ему - в одну сторону, мне - в другую. Я ему завидовал, да. Во Франции у него осталась семья, благополучная и полная, которая ждёт того, что он доучится в подмастерьях и вернется. Меня же дома никто, кроме сестры, не ждёт, но мне, к немалому стыду, не хотелось туда возвращаться. Вечер дышал мне в лицо остатками тепла. Я по-прежнему не умел плакать, но, думаю, я бы расплакался, если бы мог. Дома сестра шутливо отметила мою рассеянность. Я не обратил на это особого внимания, торопливо поужинав (слава Богу, в одиночестве), в комнате своей приняв лекарство и забравшись в постель. *** Проснулся я с неприятным пощипыванием в ладонях. В ванной комнате, умываясь, я взглянул на свои руки. Откуда на них такие царапины? Из леса?