Путь сухих лепестков

Это было время какой-то странной, сонной тишины, как бывает в период между поздней осенью и кануном Рождества. Дни тянутся долго, похожие один на другой как кирпичи зданий, а холод и тьма с редкими просветами становятся почти привычными. Пока какой-нибудь прохожий смехом и снегом на шляпе не напомнит – тьма кончилась. *** Доктор Беннет смотрел на мои перебинтованные руки, беспокойно хмурясь. Прошёл год с тех пор как мы, можно сказать, сдружились, только теперь ему не нравилось то, что мои ладони, запястья и пальцы были вечно в царапинах и мелких порезах. - Кажется, я счесываю их во сне, - я отмахивался, впрочем, вяло, позволяя рассматривать каждую рану. Мне было всё равно, какие вопросы он задаст. Хотя сейчас я думаю, что в глубине души ждал того самого вопроса. Того самого, который бы прорвал плотину невысказанного, заставил бы меня рассказать, а сказать мне было о чём… как минимум о том, что я прекрасно помнил, как появились порезы. Кроме тех, что поменьше, их я и в самом деле расчесал во сне, так что я не лгал доктору, нет, скорее немного умолчал. - А как вы спите, Дэниел? – это был второй или даже иногда первый вопрос в наших беседах. Я уже не тешил себя надеждой, что интересую его как личность, а не как пациент. - Как всегда, спокойно и крепко, - пожал плечами, развёл свободной рукой, - снов не помню, только просыпаюсь вот с такими ладонями. В университете приходится говорить про нашествие клопов в снимаемой мной квартире… - Да, да, так вы говорите, что не помните снов, - чёрт его забери, он меня никогда не слушал! – а вы помните хоть… хоть что-то? Эмоции? Образы? После остаётся какое-то чувство?.. - Нет, - кажется, я рассердился, убрал руку и торопливо намотал бинт обратно, даже немного перестаравшись и стянув себе запястье. – Я не помню ничего, и мне кажется, что ваше последнее лекарство не приносит мне ничего кроме пустого «ночного обморока» и чесотки. Верните предыдущее, пожалуйста. - Если вы помните, Дэниел, - доктор Беннет поправил очки и отвёл взгляд куда-то поверх моей головы, - то после последнего вы ощущали сонливость ещё несколько часов после и вас мучили странные мысли. - Но и сны у меня были, хотя бы какие-то! Давайте, может быть, что-то сделаем с дозировкой? Или я буду пить его в иное время? Только не давайте больше вот эту последнюю пакость! Иначе я откажусь участвовать в ваших, с позволения сказать, экспериментах, сэр, - хотел сказать я, но на откровенное хамство не хватило духу. Спустя кучу времени я понимаю – я учил опытного медика его же работе, но тогда мне хотелось иного. На тот момент уже не было первичным лечение. После дюжины вариаций всяческих лекарств мне уже не было страшно их пить, немного жутко было лишь в процессе, когда я видел периодически во сне странные, иногда даже душераздирающие вещи. Но иногда… иногда было хорошо. Даже если потом было плохо, совсем немного. - Ладно, хорошо, хорошо! – доктор купился на мои полные, как ему казалось, страха глаза, и зашарил в ящике стола; поставил передо мной бутылёк тёмного стекла и вздохнул: - Уменьшите дозу в половину и принимайте не за час до сна, а за два. И постарайтесь не уснуть раньше, чем оно подействует! - Благодарю вас, но мне подобное счастье не суждено, - со смехом сообщил я, выплывая из-за стола, - кажется, за этот год я разучился спать самостоятельно! Обернувшись, я заметил быстро исчезнувшую за углом коридора тень. Ну конечно, Дациану же всё интересно. Любопытно, он записывал все наши беседы или запоминал их так? Впрочем, ничего странного в этом не было – я бы на его месте тоже не смог довольствоваться краткими выжимками со слов пациента и наставника. Главное только, чтобы он не задавал лишних вопросов. Хотя именно сейчас я бы всем сердцем хотел, чтобы он оказался чуть более проницательным. *** Мы сидели в парковой беседке, увитой плющом так густо, что колонны и переплетения досок казались чем-то вроде садовых подпорок для буйной растительности. Почему-то я никогда не запоминаю, что было осенью или зимой, мой разум будто впадал в какое-то странное, спящее состояние, в котором я не испытывал никаких эмоций ни по какому поводу. Отца это более чем устраивало – в такие дни я делал всё, что бы он ни сказал, и не огрызался ни словом, ни взглядом. Хейзел делала вид, что ничего не замечала, пару раз спросив меня о том, все ли в порядке – и не дождавшись ответа, а после она даже не пыталась, решив, что мне видней, ведь я уже давно не делился с ней секретами и мыслями, с тех самых пор, как… С Дацианом было иначе. Он заразился интересом учёного от своего наставника, и потому явно вникал в его исследования и отчеты наших бесед. Он тоже задавал мне вопросы, и с ним я тоже чувствовал себя как в кресле пациента, но… но всё же в отличие от доктора Беннета Дациан проявлял интерес не как будущий медик и сомнолог (какое странное слово, отдающее тягучестью микстур!). Он… беспокоился? Во всяком случае, он хмурил брови, понимал, что я не договариваю ему что-то (почти всё), но не решался задать резкий вопрос, потребовать правды. Почему ты ее не потребовал? Может, все было бы иначе. Излишняя скромность и тактичность никогда не доводила людей до добра, особенно в наш чопорный век, набитый правилами этикета как диванная подушка – пухом. И мы сидели, болтали о каких-то глупостях, вроде сортов чая (юноша разбирался в них неплохо, поддерживая мою странную идею о том, что стоит пробовать добавлять в них не только листья, но и бутоны цветов и лепестки), каких-то студенческих сплетен, книг и людей. Это было больше похоже на игру – кто кого переговорит, кто больше неловких пауз заткнет пустой болтовнёй. И это могло продолжаться бесконечно, пока из состояния сонной птички меня не вывела брошенная, как горсть монет на брусчатку, фраза: - А я скоро уезжаю, – Дациан теребил плющ, не смотрел на меня. Щеки его пылали, он был смущен. Впрочем, он всегда смущался, когда разговор шел о нём лично. - Куда? – я скучающе отозвался, осознал, что не хочу слышать ответ, но было уже поздно. - Домой, во Францию, куда ещё могу я уехать, окончив обучение? – он поправил волосы, попытался улыбнуться, посмотрел мне в глаза – и снова отвернулся от меня в сторону солнца; казалось, щуриться от яркого света ему было куда комфортнее. – У меня там семья, меня ждут родные. Меня ведь не жить сюда отпустили, а учиться, так как никто в нашей стране не изучает сон так, как доктор Беннет… - Да, я понимаю, - я его перебил, понимая, что поток тревожно-растерянных оправданий может затянуться на полчаса. – И… насколько скоро? - Через месяц, - Дациан повернулся ко мне и уже не отворачивался, только потому что решил подойди ближе, склонив набок голову. – Не думай только, будто бы я… в общем, я не хочу сказать, будто бы наше общение прерывается, нам ведь так интересно вдвоем, наши беседы… правда же? - Да, правда, - я улыбался, не обнажив зубов, пытаясь не думать о том, что ощущаю физически обиду в своем сердце – меня бросают. – И к чему же ты клонишь? - В общем, - он потеребил край высокого ворота и вдруг чуть вскрикнул, выпаливая всё чуть ли не на одном дыхании, - я дам тебе свой адрес, мы будем писать письма друг другу, а там может статься, что мы свидимся еще… я вернусь сюда уже как доктор, может даже буду лечить тебя, представляешь! Или ты уже будешь здоров, и мы просто встретимся, как старые друзья, уже как взрослые джентльмены!.. Что я сказал смешного, Дэниел? Ну… перестань смеяться, мне неловко теперь… Я хохотал во весь голос, просто не мог остановиться. Неужели он в самом деле считал, будто я разделяю его наивные мечты, будто верю ему? Стоит только пароходу отплыть – и я, наши беседы, все эти полтора года станут для него туманом прошедших дней. Он будет говорить не на нашем языке, дышать не этим воздухом, ходить не по этим улицам. Он забудет обо мне очень-очень быстро. Он не знал этого, но я прекрасно понимал. Меня никто не может выносить слишком долго – такая мысль в душе моей пустила корни, и никакому юноше по имени Дациан не вырвать её оттуда. - П-прости, просто ты… очень мило с твоей стороны, друг мой, - я, успокоившись, утер слёзы, пытаясь представить их как слёзы веселья, торопливо встал, развернулся и вышел из беседки на вымощенную мелкими камешками тропинку – тут же почувствовал себя свободнее и стало даже немного легче, словно какое-то время я принадлежал Дациану, а теперь – сам по себе. – Прости. Да, я тебя понял, я… напишу тебе адрес. Позже. Он ведь до сих пор не знал ни одного из адресов, куда можно слать письма. - Т-тогда ладно, - после моего приступа веселья Дациан начал заикаться, как всегда, от стыда за свою неловкость и увлеченную манеру речи. – Но это будет лишь через месяц, а пока что я здесь. Я решил предупредить тебя, ведь невежливо было бы уезжать, не попрощавшись, верно? - Да, - теперь мы шли вдвоем, и вместе с солнцем за тучи зашло и мое настроение, - и вправду, невежливо. Значит, его волновало лишь то, что я могу подумать о том, что он плохо воспитан. Как мило. Я ощущал, как мой рот, пытавшийся изобразить улыбку, разъезжался в ухмылке. Дациан это заметил и, кажется, даже понял причину моего горького ехидства, потому что неожиданно виновато заголосил: - Я н-не это имел в виду! Я лишь хотел сказать, что… не хотел бы, чтобы ты думал обо мне плохо, и.. и!.. - Всё в порядке, Дациан, - я, остановившись, вздохнул и попытался изобразить блаженное спокойствие – меня утомила изрядно сия сцена, мне хотелось одного – лекарства и в постель, лишь бы ни о чём не думать. – Я уже сказал – я дам тебе свой адрес, ты мне – свой. Всё будет хорошо… - Ты будешь мне писать? – он хмурился так сильно, что я был готов закричать: «Спроси меня о нужном – я расскажу тебе всё, только спроси!». Но он не спросил. Им всем на меня наплевать. Или будет плевать в конечном счёте. - Конечно буду, что за вопросы? – моя улыбка давила мне скулы, но я упрямо держал маску на своём лице, разрываемый противоречиями приличий и желаний. - Тогда хорошо, я просто… Не важно, Дэниел. – Дациан попытался улыбнуться так, как делал это всегда – легко и чуть по-детски, но он по-прежнему держался довольно серьёзно, что было для него необычно. Нужно сказать, что таким он мне понравился даже больше, чем когда он в своей всеобъемлющей лёгкости бытия казался подобен ребёнку с праздничной открытки. Сейчас я увидел в нём совсем незнакомого человека. Человека, который, будь в нём больше настойчивости, мог бы вить из меня верёвки. Но он был слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе выпотрошить мою душу, как учёные препарируют жаб и птиц. Ему не хватило… принципиальности, наверное, и это было весьма печально. Я имел возможность любоваться периодически пасмурным настроением приятеля все следующие три недели. Он отчаянно пытался сохранять прежнюю лёгкость, но чем ближе становился его отъезд, тем более рассеянным было его внимание. Отвечал невпопад, а когда молчал – молчал подолгу, чего за ним не водилось. В один из последних дней перед его отъездом он не выдержал и спросил, выхватив меня в коридоре, когда я застёгивал ворот плаща и уже готовился уйти. - Дэниел, подожди!.. Всего один вопрос. Эти беседы, лекарства – они… помогают ли вообще? В его глазах странно поблескивало сомнение. Неужели авторитет мастера поблек в его мыслях? С чего бы вдруг такое могло произойти? - И да, и нет, - пришлось ответить уклончиво – не мог же я признаться, что уже больше месяца не лечусь, а просто завишу от расслабляющего воздействия лекарств, позволяющих забыться? – Помогает спать, но в то же время делает хуже, например, может аппетит пропасть, или же настигнет лихорадка. Но я высыпаюсь, это главное… мне уже лучше, честное слово. - Да, я так и подумал, - кажется, он не воспринял мой ответ как аргумент, но принял к сведению – сомневаться он, кажется, стал даже больше. – Хорошо, не буду больше тебя задерживать. Я уже сделал шаг за порог и… - Ты помнишь? Послезавтра, я уезжаю… И адрес, ты всё забываешь мне его дать… - Ах да! – я кивнул, обернувшись. – А зачем что-то выдумывать? Напишу тебе адрес и отдам его в порту… - В порту? Ехать так далеко, чтобы проводить на пароход? – теперь Дациан улыбался, удивлённый моим, как ему казалось, странным порывом. – Нет, давай лучше здесь, то есть не в квартире, а у моего... у этого дома. Так тоже проводишь, просто не у моря, а у экипажа… Я представил в красках эту картину – в карету грузят чемоданы, а я отдаю Дациану лист, сложенный вчетверо, может быть в нём даже написано что-то ещё помимо почтового адреса. Я невольно зажмурился, попытавшись остановить тёплое видение, но не вышло – оно ускользнуло, как вода сквозь решето. - Тогда договорились, - кивнул я. Он тоже кивнул и закрыл за мной дверь – я и не заметил, как вышел за порог. Звук запирания замка показался мне каким-то зловещим, подобным рычанию Цербера у врат Ада, и я поспешно удалился. Вдох, выдох – пора уходить. Послезавтра. Как быстро пролетело время! Чуть больше полутора лет мы знакомы, а ощущение – словно целую вечность. Дациан неплохо скрашивал одинаковые дни. Скучная учёба, в которой мне нравились не отдельные предметы даже, а отдельные лекции. Дом, в котором меня ждала только сестра, но даже она отдалялась от меня стремительно, понемногу угасая, с редкими вспышками здравости. Я не желал ее беспокоить, а потому мне совершенно нечего было ей рассказать, а читать ей мне стало совершенно некогда. Или занимался учебой, или умирал от бессонницы, или же падал в постель, едва раздевшись, находясь под действием лекарств. В учебные дни – снова в квартиру, хотя квартирой это назвать можно было лишь имея большой запас оптимизма – одна комната, совмещающая в себе всё необходимое, и уборная, такая крошечная, что не обернуться, не касаясь стен. На большее денег не было… Холодно зимой, жарко летом, редкие, но встречающиеся тараканы, приучившие меня к уборке два раза в день и опрятности, порой абсурдной, но важной, когда не хочешь приманивать к себе еще больше насекомых. А Дациан… он был подобен свежему ветру посреди зноя, шуму дождя в бессонную ночь. Он много болтал, напоминая, что в мире есть вещи помимо учебников и собственной тоски. Я даже начал читать художественную литературу, пусть простенькую и понемногу, ведь мой интерес к жизни упал ниже поверхности Темзы, ниже речного дна и уже начинал точить глубоководные камни. В прихожей снова холодно. Это был конец августа, переменчивая погода уже давала подышать началом осени, прогоняя лето раньше срока. Повесил плащ, закружился по своему жилищу, пытаясь сообразить подобие перекуса с кипяченой водой – чая я себе никогда не покупал, экономя, чтобы продолжать платить за лекарства и не слишком стесняться теми грошами, что всучивал мне отец. Такой вот, с позволения сказать, осколок бедности. Псевдоаристократ, чтоб меня черт забрал. Дома – резная мебель, цветущий сад, сестра в новехонькой шелковой ночнушке, отец – в дорогом костюме. Мои же вещи, имея опрятный вид, изрядно выцвели и кое-где протерлись, а мебель была скудна – кровать, стол, стул, и все явно было старше меня. Какой ужас. Тихий мрак… Хотелось бы себе пообещать, что рано или поздно я буду жить в богатом доме –не у нас, нет! – но я учусь профессии, за которую платят сущие гроши, и единственное, на что мне можно было надеяться – перебраться в каморку побольше или удачно жениться. Хотя отец как-то раз, вроде как в шутку, пообещал не помогать с выбором невесты. Так что выгодный брак мне не светил тоже, никто не выйдет за нищего трутня, в последствии бумагомарателя, вроде меня. И во всей этой абсолютной серости был Дациан, привносящий в пыльный воздух моего личного ада ароматы мяты и герани. Я отдыхал рядом с ним. В какой-то день мы с ним читали стихи. Не наизусть, просто так, ради собственного развлечения. Дациан сказал, что у меня получается довольно эмоционально, если не сказать – вкрадчиво. Его же манера чтения раскрашивала даже самую грустную поэму в светлые оттенки надежды. Я все грозился подарить ему садовые розы, бравируя тем, что они лучше тех, что продают в лавках, но так и не сподобился, хотя он спрашивал. Он даже слушал мои скромные рассказы об учебе так, словно я делился чем-то захватывающим. Он меня слушал, он принимал меня всерьез, он… Нужно ли было попросить его остаться? А остался бы он ради меня? Может быть, если бы я, я, а не он, оказался чуть настойчивее… он бы послал письмо домой, а я бы постарался помочь ему с работой, хотя бы в аптеке, все лучше, чем как я, пыльные папки сторожить. Он бы был рядом, мы бы могли видеться. Я бы продолжал быть счастливым. Наверное, только до того момента, пока у него не появился бы кто-то, кто будет лучше меня, какая-нибудь милая девица, или же иные друзья, рядом с которыми мне не будет места. Нет, не буду я его ни о чем просить, ведь это, в сущности, ничего не изменит. Пусть уезжает. Уезжает – и пребывает в полной уверенности, что со мной все было и будет в порядке. *** Нанося очередной визит доктору, – тот просил рассказать о действии очередной микстуры, - на следующий день, я волновался, не зная, как мне смотреть в глаза Дациану, ведь мне сразу захочется высказать ему все свои сомнения и печали, быть откровенным – напоследок. Завтра он уезжает, завтра. Господи, у меня потели ладони, изнутри мокли перчатки. Но дверь открыл не Дациан, как это было заведено уже давно. - Добрый день, мистер… да, я помню, просто Дэниел, - клянусь, я был готов выбить челюсть этому идиоту Беннету, которого я едва ли не каждый раз просил не звать меня по фамилии! Он заметил мой возмущенный взгляд и только потому осёкся. - Дациан вышел в город по каким-то своим делам. Что-то ищет, я так и не понял, что! Смешной мальчик, никогда его таким не видел. Так что сегодня я сам, всё сам… проходите, прошу вас… … Очередной крайне скучный сеанс, состоящий из разговора и коррекции приема лекарств. Дациан так и не объявился, хотя, признаюсь, я тянул время столько, сколько позволяло воспитание, и немного сверх того. И – никого. Даже на ступеньках у входа в дом. Совершенно пусто, только ветер листья зеленовато-желтые гонял туда-сюда, да звуки оживленной улицы ранним вечером разбавляли гробовую в остальном тишину. Это было… грустно. Чем ближе была моя квартира, тем серее становился мир вокруг. К концу пути я будто оказался внутри старой фотографии с потрепанной газеты. И снова – разделся, вздохнул, принялся за свой скучнейший быт. Стопка книг покрылась пылью с тех самых пор, как Дациан поделился со мной новостью о своем отъезде. Я не хотел себе признаваться, но понимал – мне ничего из этого не было нужно, если рядом не будет его. Я цеплялся за него, как утопающий за протянутую руку - и гнал от себя мысль, что тяну его с собой на дно. И вот, счет уже не на недели и дни, а на часы шёл. Адрес я ему так и не передал. Даже не написал его. В глубине души я надеялся, что смогу совершить некое чудо – и он останется, а записка не пригодится. Завтра, да. Завтра я поднимусь, едва солнце встанет, и буду караулить его в парадной докторского дома, чтоб точно не упустить его… Эти мысли не избавили меня от камня на сердце, а только больше принесли боли. Я не плакал – слёзы текли сами, по щекам, вниз, к подбородку, кап, кап – повторить, пока не промокнут пальцы, ладони, манжеты. Я хотел прекратить, но не выходило, вода просто лилась, словно я был в самом деле разбит, как бутылка с водой. Под пальцы попалась собственная влажная кожа. Неостриженные ногти легко впивались в нее, даже слегка входили, оставляя следы, похожие на то, как если бы кто-то злой прищемил мне руку дверью. Нет, это я сам. С каждым щипком реальность как-то скреплялась сама с собой, существуя вокруг боли, а слезы размывали этот клей, и приходилось начинать всё это снова и снова. Кожа тонкая и влажная, беззвучно рвалась, капли крови застывали под ногтями, вынуждая после всего помыть руки, а сейчас – только боль и слезы, вместе приносящие подобие облегчения, не давая развалиться восприятию себя как человеческого существа, мыслящего и чувствующего. Очнулся я только когда боль стала настолько привычной, что я перестал ее ощущать, а слезы стали высыхать, когда иссяк их поток. Вздох – и новые, уже привычные действия. Алкоголь на подобный случай, бинт поверх – хранил его в кармане, так что его не засыпала вечная грязная пыль, заражение не грозило. Вдох, выдох. Есть не хочется. Принял лекарство… Я поздно осознал, что принял тройную дозу, дрожащей рукой вылив в стакан с водой больше чем нужно, но недолго укорял себя. Надвигающийся сон подавлял новый приступ истерики, комната кружила в странном ритме рваного танца. Отключился я рядом с постелью, не успев толком лечь, а уж предпринять что-то... Сны были яркими и прекрасными. В них я, кажется, смог согреться целиком, мог дышать. Меня окружала чистая аквамариновая синева с легкими вкраплениями рыжеватых искр в виде воздушной взвеси. Я дышал, и это приносило мне легкую боль, вроде той, когда долго вдыхаешь дым. Но этот воздух был прекраснее сухого, набитого пылью, и даже лучше того, что пропитан чадящими угольными облаками. Мне было невероятно легко, я словно сам стал этим горячим ветром, а так уже было… однажды… Очнулся я от того, что солнце через маленькое окно грозило прожечь мои веки, если я не отвернусь. Тело плохо шевелилось, я едва понимал где я и что происходит, и почему в голове агонизирует мысль о том, что мне срочно необходимо подняться. Но чем больше я просыпался, тем больше меня поглощал трудно описываемый ужас. Такой страх испытывает, наверное, человек, за несколько мгновений до того, когда его хрупкая оболочка разобьется о скалы как яичная скорлупа. Слишком светло, и это очень, очень плохо. Когда мне удалось встать, я дрожащей рукой нашарил свои крохотные карманные часы под подушкой. О Боже, Боже… Я опоздал. Я не успел. Но, может, карета сломалась, и я успею? Может, успею поймать его, уже уезжающего, остановить… Нельзя просто сидеть и думать, нельзя! Я собирался так быстро, как мог. Я не причесался, не умылся, лишь оделся и выбежал так, словно за мной гнались все небесные ангелы. *** - Нет… Нет. Так не бывает. Если уж мне не везет, то во всём и сразу. Я уже сказал – излишняя вежливость до добра не доводит. Как часто мы стараемся быть нежнее к людям, вежливее, тактичнее – в итоге все выходит так, что лучше один раз высказаться прямо, чем всю жизнь жалеть о том, что всего лишь пытался соблюсти приличия и просто не мог придумать, как продолжать их соблюдать и впредь. Я смотрел на совершенно пустую улицу у дома доктора Беннета, на одиноко молчащие его стены – в нем не было больше никого, кого я хотел бы видеть. Солнце издевательски перемигивалось со мной бликами поредевших крон. Но слёз не было. Была пустота. В каком-то странном порыве я медленно зашел за ограду и мой взгляд буквально застрял на ступеньках. Лежали три желтые гвоздики, одинокие и никому не нужные. Перевязанные лентой, а меж ними – небольшая открытка. Сувенирное, уже слегка потрепанное фото Эйфелевой башни, а позади резковатым почерком был написан адрес. И нарисован цветок, очень по-детски, но вполне ясно. Что же я наделал… Цветы я хранил в том же стакане, из которого давеча выпил лекарство. Открытка оказалась, как я понял, чем-то вроде семейной реликвии, отданной сыну в дорогу, когда тот уехал в Англию, едва окончив школу. И она однажды потерялась, не то упав за щели в полу, не то ее вовсе украла какая-нибудь забежавшая из-за плинтуса мышь. За всё то время, что она у меня была, я все равно так и не сподобился написать Дациану и объясниться хотя бы в письме. А вскоре начали неумолимо приближаться экзамены, и я забылся в них. А к доктору Беннету я больше не ходил, даже не попрощался. Отец долго распекал меня за то, что я год с лишним тратил его деньги на невнятную чушь, но все-таки позволил мне пользоваться услугами семейного лекаря. Так я пристрастился к опиуму. Он позволял мне жить, я заливал себя им всякий раз, как в голову приходила мысль о смерти. Все осталось, в целом, как прежде, только в моей жизни больше не было света, а перед сестрой я ощущал только бесконечную вину за то, что, кажется, люблю ее не больше, чем набожные люди любят ангелов. Любовь, такая далекая и невнятная, что ее будто вовсе нет. Я казался себе омерзительным. Я сам всё разрушил.