Путь сухих лепестков

Итак, моя жизнь в мои почти двадцать один приобретала четкие границы и направление. Так или иначе женюсь, чтобы не позорить отца (ему почему-то казалось, что в моём возрасте не связать себя узами брака - это соблазнять свою душу и тело развратом, а грех распутства для всех един, как для мужчин, так и для женщин). Буду работать там, где получится выслужиться. Возможно, вложу наследство... В течение всего времени буду ухаживать за сестрой, "цветком больше, цветком меньше", как говаривал мой отец, и слова эти меня смущали. Поживу, оставлю детей, умру - вот и всё... Душа требовала иного. Я жадно вчитывался в книги о путешествиях, не придавая значения тому, правда ли в них или сказка - сам дух свободы и новых впечатлений дарил иллюзию облегчения, побега от душной тюрьмы обстоятельств, из которых не вырваться никому, если только не хочется стать изгоем. Мне не хотелось. У меня было только одно искреннее желание, которое я мог озвучить вслух - я желал, чтобы все оставили меня в покое с моими книгами, а уж о благопристойности я позабочусь самостоятельно. Учился я прекрасно, в какой-то момент уяснив, что для этого не нужно иметь горящие глаза, достаточно учить предмет и хорошо отвечать, выполнять задания и иногда, совсем немного, улыбаться. Общение со сверстниками... Последние года моей учёбы - Дациан уже успел стать серой фотографией моего прошлого - у меня случались провалы в памяти, я помнил лишь то, что мне устраивали выговор за грубости или за фамильярности. Кажется, я даже успел кого-то толкнуть. Я этого не помнил, но я никогда не отрицал того, что делал. Хотя я ничего не помню, я прекрасно понимал, что люди не врут. - Зачем вы нахамили преподавателю высшей математики? - Нахамил? - я перекинул ногу на ногу и смотрел в глаза ректору. - Преподаватели делают нам замечания, а в нашем колледже, да стоит он вечно, все равны. Критика полезна всем, а ведь мы, студенты, прямые участники процесса обучения, не так ли? Я всё правильно сказал? За свои манеры я едва не вылетел, но только едва – учился я слишком хорошо и деятельно, обучение оплачено. А что характер... Ну так он и у преподавателей несладкий. ... Я не сопротивлялся репутации талантливого студента и ужасного человека. Друзья, которые у меня начали было появляться на первых курсах, исчезли, и лишь иногда снисходили до краткого приветствия. Видимо, когда меня невозможно было игнорировать. В конце концов я остался один - с книгами, которыми я бредил, и обществом сестры, чье здоровье как-то тревожно улучшилось, и чей разум прояснился настолько, что она, каким-то собственным, наверное, женским чутьём понимала, что моё благополучие - картонная декорация. Моей Хейзел недавно исполнилось 16 лет. Она уже совсем не выглядела ребенком – если бы не отпечаток болезни и слабости, худоба, неровный, пятнистый цвет бледной кожи – она была бы очень-очень красивой. Она и была таковой – просто недуг не давал ее красоте раскрыться. В ее глазах светилась мудрость – мягким таким светом, не солнечным, а лунным, таинственным. Она не была умной с точки зрения академических знаний, но всё же... Каждый мой визит мы все больше беседовали не о сказках и невозможных грёзах, а о жизни. Нашей, обыкновенной и сложной. Она много говорила о том, что ее тревожит и возмущает отношение отца к ней и к людям вокруг. Он не воспринимал ее всерьез и потому совершенно не стеснялся рассуждать на повышенных тонах – будто специально, чтобы она слышала! – о том, как же раздражают его те или иные личности, как он устаёт от того, что на его шее висит забота о нас, как ему скучно, как ему сложно... И всё громко, иногда даже кидаясь в крик, практически на грани истерики, словно ему не чуть больше сорока, а пятнадцать. Потом он, выговорившись, успокаивался и как ни в чём не бывало надевал на себя маску учтивости и рассудительности. – Знаешь, – сообщила она мне как-то за очередным вышиванием, с негодованием, – мне кажется, что ему нужно еще начать топать ногами, вот так, – она сжала ладони в кулачки и с необычайной экспрессией ударила ими по одеялу, еще и еще раз – оно от таких издевательств примялось вокруг нее небольшими ямками. – Тогда его образ будет достаточно убедительным... Я засмеялся, но, поймав недоумевающе-сердитый взгляд сестры, помотал головой и прикрыл на секунду рот ладонью: – Всё в порядке, я смеюсь не над тобой, Хейзел, – к слову, ей совершенно перестало нравиться, когда я называю её «сестрёнка». – Я просто представил то, о чём ты сказала. Если бы он действительно так сделал, и я это увидел, то, боюсь, я бы не выдержал! – Пожалуй, я тоже, – она тонко улыбнулась, подняла куда-то наверх свой мечтательный взгляд, а затем опустила его к своей работе. Ее маленькие, тонкие, но изящные руки вновь затрепетали над светлой тканью. – А теперь протяни свою руку к столику и подай мне во-о-о-т ту катушку... Я поддерживал ее как мог, но я был не в силах отвечать на ее искренность – собственной. Если я начну делиться с ней тем, что на моей душе творится, говорить с ней о том, что меня гложет... На чём я бы смог остановиться? На том, что я в глубине души считаю ее виноватой в том, что я сижу в опостылевшем городе, учусь там, где не хочу, не могу исполнить свои мечты? Или на том, что я похоронил единственную – после неё, конечно, – привязанность из-за собственной глупости? ... Или на том, что я убил маленького мальчика, который ничего плохого мне не сделал? Что же она тогда скажет? «Не приезжай больше, иначе я скажу отцу, что ты крадёшь его драгоценности, и он засадит тебя за решётку, как нужно было сделать с самого начала»? – Дэниел, всё в порядке? – её голос, обеспокоенный и нежный, вывел меня из ступора и напомнил, что я не должен, не должен, не должен давать ей повода для беспокойства. – Что-то ты бледный... – Нет, нет, ничего, – я встряхнул головой, сбрасывая ненужные, тяжелые мысли. – Просто я не выспался сегодня. – Тебе нужно больше о себе заботиться, – клянусь, она была такой взрослой в такие моменты, а голос исполнен такой силы, что мне виделось, будто это не она прикована к кровати немощью, а я! – Знаешь, давай лучше выпьем чаю, пока отец не вернулся и не начал заходить в комнату каждые пять минут, чтобы притвориться, будто ему с нами интересно. Она расслабилась и вдруг, снова из старшей сестры превратившись в младшую, хихикнула, а я отразил эхом ее смех и отправился за чашками и чайником для нас. Надо сказать, что это было редким для нас с ней досугом. Она попросить отца или приходящую сиделку не решалась, а у меня просто не было денег - чай был дорогим. Так что чаепития были для нас с ней не только приятным времяпрепровождением, но и исключительной тайной роскошью. Отец если и замечал, что чая после моих визитов иногда становится чуть меньше, то, слава Богу, не заострял на этом внимания. Но всё же я думаю, что он просто не видел или забывал. Он старел, и его паранойя хотя и усиливалась, но зацепиться было не за что. Или, как я уже сказал, в его памяти причины для того, чтобы унизить меня или сестру, просто не хранились достаточно долго. Так или иначе, а мы уже не могли продолжать так сильно его бояться. То ли просто привыкли, как привыкают рабы к побоям и голодовкам, то ли просто нам стало ясно, что самое страшное что он действительно может сделать - это унизить. Да, раньше он мог посадить меня в подвал, а Хейзел мучить страхом того, что о ней забыли, но с возрастом отец, что называется, потерял хватку.Он раньше не позволял себе истерик, не пропускал ни единой ошибки, не забывал никаких неосторожных слов в свой адрес. Хейзел рассказала, что (хотя она не уверена до конца) друзья и так называемые партнëры отца, его клиенты и прочие люди, кажется, тоже начали замечать эти перемены. Иначе с чего бы нашему le papá злиться и ворчать, обсуждая и осуждая их всех за их спинами? Радовало ли нас с сестрой то, что идеальная картинка, которую отец выстроил для окружения, начала рассыпаться? Скорее да, чем нет. Мы с Хейзел понимали, хотя и не говорили об этом, что ей до его наследства просто не дожить. А я, несмотря на ужасную ненависть к себе, не считал себя настолько беспомощным, чтобы не выжить без его подачек. Как я уже упоминал - я слишком сильно хочу жить. ... Минуло почти три недели с упомянутого чаепития. Я жил как всегда, от встречи до встречи с сестрой, и меня не слишком заботила близость выпуска из колледжа. Таких лёгких и мирных визитов я успел нанести несколько, прежде чем, приехав в очередной раз, увидел сестру расстроенной, даже хмурой, рассерженной. Такой я ее, пожалуй, никогда не видел – не настолько. Прежде она с достоинством выносила поведение отца, не вслушиваясь в его монологи и не принимая на свой счёт прямые замечания. Но сегодня... Сегодня что-то изменилось. Она выглядела очень... живой. Очень банальным было бы это слово, даже мне самому показалось бы ужасно глупым и сухим, но ничего точнее нельзя было придумать. Она была так красива в тот день, я вошел в ее комнату, а она стояла – это казалось мне высшим Чудом, она никогда не вставала из праздного желания, только если было очень нужно - например, одеться - и совсем ненадолго. В одном платье-сорочке до пят, она стояла спиной к двери, лишь чуть повернувшись, и смотрела в окно. И только то, что она опиралась на край столика – легко, кончиками пальцев – намекало на то, как для нее непривычно просто... стоять. Я и забыл, что она едва-едва ниже меня. И я не сразу окликнул её – так она была прекрасна своей хрупкой, нежной красотой. На столе в высокой вазе стоял букет из больших ярко-желтых лилий – в воздухе плыл их чуть удушающий аромат. Я бы не стал ставить их в спальне, но если сестре так хотелось... Хуже бы точно не стало. Хейзел, протянув подрагивающую от напряжения руку, забрала из букета цветок и обернулась, наконец, ко мне. Ее распущенные волосы обрамляли впалые, но все еще розовые щёки; сестрёнка улыбнулась, и за эту улыбку я мог бы прирезать кого угодно, если она только скажет, и не ощутил бы никакой вины за это. – Привет, Дэни, – она говорила ласково, но я теперь заметил, что ее улыбка печальна, а брови скорбно нахмурены. – Я хотела, чтобы ты пришёл сегодня, такой день хороший!.. – Тогда почему же ты так расстроена? Что случилось? – я старался говорить спокойно, чтобы не испугать сестру, но мысли в моей голове уже истерично метались. Что же тут было думать – конечно же отец что-то сделал! Она голодала? Он ее чем-то сильно обидел?! Я поклялся себе в ту же минуту, что сверну ему шею, если она только слово об этом скажет!.. – Случилось? – и вдруг она, замерев на мгновение, заливисто рассмеялась. Я уже ничего не мог понять, ведь как человек может выглядеть так опечаленно и при этом так звонко смеяться! Мне оставалось только смотреть на неё и слушать дальше, что же именно она мне расскажет. – Нет, Дэниэл, не беспокойся! Знаешь, ты сейчас ну точно рыцарь из сказки, тебе меча только не хватает. А в небе – дракона, который бы меня охранял, и которого ты бы героически победил и увёз меня из этой башни!.. Она снова засмеялась, ее смех звенел весенней капелью, но глаза стали еще грустнее, а в уголках губ, вроде бы приподнятых, затаилась какая-то скорбь. Значит, дело не в отце, и это должно было обрадовать меня, но только больше тревожило. Что же случилось? Какие тени дотронулись до ее сердца? Я вдруг понял, что я очень плохо знаю свою родную сестру как человека самостоятельного, мыслящего и чувствующего. Отец видел в ней цветок, за которым всего лишь нужен уход, но который не умеет мыслить и ощущать жизнь. Стыдно было признать, но я мало чем отличался от него – только тем, что любил ее. Но я точно так же в глубине души отказывал ей в любых чувствах, кроме насущных, и почти никогда не спрашивал, о чём она на самом деле мечтает. Не как моя сестра или больная девочка, а как человек с собственной волей. Я читал ей книги, но почти не слушал её рассуждения, я, кажется, просто наслаждался звуками ее голоса и самим ее существованием в этом мире. И только недавно, когда она перестала быть похожей на ребёнка, я начал узнавать ее по-настоящему, заглушив своё истеричное, болезненное желание опекать ее от всего, в том числе и от самой жизни. Кажется, я даже надеялся, что день действительно важных вопросов никогда не настанет, но увы. Передо мной сейчас была уже даже не моя сестра, а прекрасная девушка, красивая и печальная – в ржаных волосах запуталось солнце, и они будто светились сами. Она была похожа на ангела – и тем больнее было видеть ее такой. Такой грустной и... разочарованной. Во мне? Чем дольше я молчал, тем больше мне хотелось умереть, рассыпаться к ее ногам пылью – мне стало невероятно стыдно... Но я задушил в зародыше порыв к тому, чтобы начать истово каяться в своих эгоистичных мыслях и вместо этого выдохнул: – Хочешь поговорить? Или попросить о чём-то? Я же твой брат, я... Я всё для тебя сделаю! – Правда?! – печаль мгновенно исчезла с её лица, уступив место искренней радости, и, как мне показалось, какому-то странному смущению. – Всё-всё? Только знаешь, мне не нужна сегодня никакая помощь... Из той, какая мне нужна обыкновенно. Мне нужно нечто иное. Я не понимал уже совершенно ничего, и если у меня какое-то понимание было раньше, то теперь даже предположить не мог того, что она скажет потом. – И что же? – Я знаю, что отец хранит подвенечное платье нашей матери, он как-то раз проговорился об этом в одной из своих гневных тирад, – Хейзел говорила так быстро и вместе с тем чётко, что я отметил про себя – она явно репетировала эту речь. - Кажется, в сундуке на чердаке. Дэни, мне бы очень хотелось... Мне бы очень хотелось его надеть! Надеть и... Недолго побыть в нём. Может даже... Потанцевать, Дэни. Я понимаю – мне никогда не выйти замуж, не надеть красивой одежды, не кружиться с прекрасным мужчиной в вальсе... Она закрыла лицо руками, тихонько всхлипнула и неловко подошла ко мне, – я испугался, что она упадёт, был готов ее подхватить, но она справилась, – затем вновь открыла лицо. Оно не было заплаканным, но глаза блестели – слезами, решимостью и чем-то, похожим на разгорающуюся ярость. Взяла мои руки в свои крохотные ладони и посмотрела на меня близко-близко, так, что у меня перехватило дыхание от того, что она совсем рядом и говорит об... Об этом. – Но я очень хочу, Дэниел. Очень хочу. Я знаю, что... – Пожалуйста, не нужно об этом, сестрё... – Я знаю, что скоро умру! – она, перейдя уже на крик, резко оттолкнула мои руки, и, хотя ее жест не сдвинул бы даже пустую чашку, она довольно явно выразила свою ярость, что меня привело в изумление, но я не смел более её перебить. – Знаю! Скоро? Ну... Может через год, два, три! Но умру и ничего, совсем ничего не успею в этой жизни! Ты можешь это понять?! Ты можешь только прислуживать мне или всё же можешь исполнить моё единственное желание? А, Дэниел?! Честное слово, лучше бы она меня ударила. Пощёчина ощущалась бы не так больно, как эти слова. Я старался дать ей всё, что могу, наступал себе на горло до предела собственного самолюбия, защищал ее перед отцом, позволяя ему отыграть на мне своё раздражение... Я делал всё, что мог себе позволить, и меньше всего я ожидал упрёка. Впрочем, вполне справедливого упрёка. Я делал всё, чтобы она выжила, но делал очень мало для того чтобы она жила. Она меня никогда ни о чём не просила, это правда, но я ведь мог хоть немного подумать не о себе? Мог. Но к сожалению, я был слишком поглощён собственными горестями, чтобы обратить внимание на то, что чувствовала она. А Хейзел, наверняка желая мне добра, просто не смела быть неудобной, и без того ощущая себя обузой для всех, кто ее окружает. И только близость скорой смерти заставила ее открыться и попросить меня исполнить ее крошечную мечту. Но несмотря на то, что её ярость и обида были исключительно мною заслуженными, я сам чуть было не начал кричать на неё в ответ. Очень хотелось спросить: «А почему ты сама молчала?!» Но я ведь прекрасно знал, почему. Отца она боялась и терпеть не могла слушать мелочные унижения в свой адрес; что до меня – она знала, что я всё брошу и побегу исполнять любой ее каприз, и это было снова для нее унизительно. Я всё это хорошо понимал и потому безропотно выдержал лёгкую обиду на ее злость и тихо ответил, глядя ей в глаза и неосознанно потирая щёку, будто в самом деле получил удар по ней ладонью: – Нет, я могу не только прислуживать... Ты же прекрасно знаешь, что я сделаю для тебя всё, о чём бы ты меня ни попросила. Просто... Я всё понимаю. И я согласен. Только... – Что? – Хейзел уже не сердилась, но боялась, что я потребую от нее невозможного или поставлю ей такие условия, которые испортят картинку ее мечты, но ничего подобного я делать не собирался. – Только давай не будем о смерти говорить сегодня больше? Или хотя бы не сейчас? Поговорим о ней после... после всего, хорошо? Мы поговорим обо всём, о чём захочешь, я останусь с тобой до самого возвращения отца, только не сейчас. Сейчас, – я взял ее за руку, поднес ее ладонь к своим губам и поцеловал, чувствуя при этом вместе с невыразимой нежностью бесконечную боль, будто уже ее теряю, хотя выглядела она прекрасно, лучше, чем всегда, что делало мою боль еще невыносимее: я не понимал ее природы. – Сейчас ты – юная дева, которая скоро вот-вот должна выйти замуж, за... – За принца! Конечно, за принца, за кого же еще! – тон голоса моей сестры согрелся, словно растаял под лучами солнца, и странно было теперь то, что минуту назад она, казалось, готова была меня выставить прочь из дома. – У невест принцев такие красивые свадьбы!.. – Да, конечно, за принца, – весело кивнув, я подавил смешок и легко улыбнулся: сестра отразила мою улыбку быстрее, чем зеркало, и я понял, что печаль ушла окончательно... На это время, во всяком случае, а теперь же я охотно вживался в роль и даже почти поверил самому себе. – А я, как твой любимый старший брат, просто обязан подготовить свою не менее любимую сестру к этому событию! Всё должно пройти просто великолепно! И я, потому что тебя люблю, привёз тебе самое роскошное платье во всей Англии – пожалуй, лучше только у самой королевы! Подожди немного, дорогая, и ты его примеришь, уверен, оно будет прекрасно сочетаться с твоим милым лицом! Я с притворно-легким смехом вышел из комнаты, торопливо, будто действительно спешил за подарком, и подумал с грустной усмешкой, что мог бы, вероятно, стать хорошим актёром. Мне сегодня необходимо было сыграть для нее целое счастье, и гори всё огнём! Это - то единственное, что я могу для нее сделать сейчас. Я был обязан постараться, выжать из себя до конца желание принести в её короткую жизнь каплю надежды. Чего бы мне это ни стоило. Приедет отец раньше срока? Плевать, запрусь с сестрой в комнате. Я конечно хотел вывести ее в сад или в гостиную – еще не решил, но если не получится – что ж, ограничимся её спальней, пусть это и не очень похоже на мечту. Итак, я поднялся на чердак - проход туда закрывал люк, но его уже давно никто не запирал: не было необходимости. Внутри было просторно, несмотря на низкий покатый потолок, но пыльно, а в углах и между балками скопилась паутина. В воздухе стоял запах дерева, ветхости и чего-то сладкого, вроде смолы, но едва-едва. Помещение огораживал островками беспорядок – то тут, то там висели тряпки, громоздились коробки и ящики различных размеров – материалы, инструменты, какие-то старые вещи, пришедшие в негодность. К слову, сестра часто говорила, что то, что сломалось, но что можно использовать как-то еще, стоило бы отдать кому-то, кто в этом нуждается. Отцу она конечно не смела этого сказать – тот наполнялся раздражением всякий раз, когда ему приходилось выслушивать чужие советы, так что вещи, иногда даже не сломанные, а всего лишь потерявшие вид, он просто складировал на чердак. Здесь даже была внушительная шкатулка с драгоценностями – теми, которые не вышло продать вовремя или от которых отказались заказчики. Если продать их не как украшения, а как драгоценные металлы и камни, то можно было выручить внушительную сумму, но отец, вероятно, тешил себя надеждами на то, что когда-нибудь получится продать их как ювелирные изделия... Но время шло, их не брали, отдавая предпочтение иным вещам, вышедшим из-под его рук. Такая вот покрытая пылью и никому ненужная сокровищница. Но настоящее сокровище таилось не здесь. Оно пряталось в дальнем углу, укрытое холстинами, припертое к картинам, на которых из-за толстого слоя пыли трудно было разглядеть внятные сюжеты, а рамы потускнели от времени. Их даже не потрудились покрыть тканью! Печально вздохнув от сожалений о неуважении к чужому труду, я встал на колени перед массивным сундуком, обитым светлой кожей. У него был замок, но он не был заперт. Может, отец считал, что запугал меня достаточно? Ну что ж, значит он ошибся! Во мне не было более ни капли трепета перед его запретами – реальными и мнимыми. Я поднял крышку и толкнул ее, чтобы она откинулась назад. В сундуке лежало не только платье, но и украшенный корсет – увы, он немного потрескался от времени и не годился, а также туфли и некоторое количество платьев поскромнее, несколько сорочек (я их брать не стал) и самое главное – без обручей, но само по себе довольно пышное, платье. Шёлк и, кажется, шифон, рукава-фонарики и красиво очерченный, украшенный дорогой вышивкой корсаж. Оно было прекрасным даже сейчас, когда было изрядно измято и немного пахло прелостью. Я боялся, что платье может осыпаться у меня в руках, и тогда я просто не смогу исполнить желание Хейзел, но оно оказалось просто старым – не ветхим. При желании его можно было даже кому-то отдать. Я на мгновение задался вопросом – зачем его хранить, если по наследству точно не передать? Но решил, что, вероятно, здесь та же история, что и с украшениями и картинами. Жадность и эгоизм. Отец всё больше напоминал дракона, хранящего свое золото только для того, чтобы хранить. «Этот дом – кладбище обесцененных вещей» – грустно подумал я, глубоко вздохнул сухой, колючий воздух... И начал осторожно складывать платье так, чтобы забрать его и нечаянно не порвать. Нужно было только платье – всё прочее у сестры уже было, а обувь брать не рискнул: Хейзел не надевала туфли с каблуками, даже мелкими, так давно, что это могло бы всё испортить. - Я вернулся! – я вновь нацепил на своё лицо счастливую улыбку, полную надежд на лучшее будущее и вошёл в комнату сестры, неся в руках свои подарки для неё. – Теперь самое прекрасное действо на свете – будем тебя наряжать! – Ну точно как куколку! – Хейзел звонко расхохоталась и потрогала ткань платья, которое я уже успел положить ей на кровать. Так трепетны, даже опасливы были ее движения – кажется, она сама не верила в то, что уже вот-вот, самое большое через полчаса будет кружиться в нём как самая настоящая счастливая невеста, чья жизнь озарена лишь светом и любовью. На самом деле это был не совсем первый раз, когда я помогал ей одеться. Но я это делал так давно, что немного растерялся, когда сначала потянул руки к ее корсету, а Хейзел, смущенно хихикнув, попросила дать ей нижнюю юбку. Она сделала то немногое, что могла сама, а вот после пришла очередь корсета. Когда я прикоснулся к сорочке, в которую была одета моя сестра – совсем немного, едва ли осознавая – я вдруг ощутил живое тепло ее хрупкого тела, будто до того считал ее мороком, собственной сложной галлюцинацией. По сей день я задаюсь вопросом, как может человек, обречённый на смерть, быть в моменте таким живым?.. Я неторопливо зашнуровал её корсет, осторожно, чтобы она могла дышать. Ставший утончённым силуэт придал Хейзел изящества, вернее обнаружил в ней сокрытое. Она вдруг тихо засмеялась: – Я так давно не надевала корсет!.. Последний раз меня звали к ужину... Я провела в своей комнате уже два Рождества. Я не нашёл, что ей сказать, а она не потребовала ответа. Что я мог сказать ей кроме «прости»? Еще одно доказательство того, что я не справился с заботой о сестре. Она страдала, а где был я? Учился перебирать бумажки. Нижняя юбка – всего лишь начало настоящей, настоящая же имела и без наличия обручей собственную конструкцию, которая придавала ей пышности. Пока я сосредоточенно занимался тем, чтобы сделать все правильно, Хейзел смеялась над моим серьезным лицом и шутливо уворачивалась, мешая мне, но я ничуть не злился. «Лучше одевать её в подвенечное платье, чем в то, в котором её похоронят» – я как мог пытался убежать от этой мысли, заткнуть уши в своём воображении, но не успел – и мне стоило очень больший усилий не поддаться истерике, не зареветь в подол ее платья – я как раз делал последние завязки на ее корсаже, сидя при этом на невысоком стуле. – Что с тобой? – озабоченно спросила Хейзел, потрогав меня за руку. – О чём ты думаешь? Ты такой тихий... – О том, что я счастлив видеть тебя сегодня такой красивой, – и я ничуть не солгал - рукава красиво обрамляли ее тонкие плечи, силуэт платья и линии мягкой ткани делали фигуру Хейзел воздушной. Она была похожа на белый цветок – кувшинку или тюльпан. – Как думаешь, не нужна ли мне причёска? – она снова расслабилась и с легким кокетством провела рукой по своим волосам. Я понимающе улыбнулся: – Нет, милая, мы не будем прятать в косу твои локоны, сегодня – твой день. Давай мы тебя только причешем, хорошо? Она кивнула, протянула мне свой гребень, и мы с ней поменялись местами – я встал позади неё, а она чинно уселась на стул. Тяжелая юбка слегка сковывала ее движения, но она старалась этого не показывать. Зато с корсетом ей, кажется, стало проще держать спину, и я снова вздохнул про себя о том, что явно кроме меня некому ей помогать с одеждой, а у нее самой не хватает сил. Её волосы – такие же золотистые, как мои, и так же ложились объемными локонами по спине. Но тоньше и реже, и от того легче, они на ее плечи спускались облаком солнечного света. Она была словно ангел в рассветных лучах, и я ощущал себя тем везунчиком, которому удалось прикоснуться к подобному чуду – да еще и живому. Я знал, что, идеализируя ее, совершаю ошибку, но я не желал видеть в ней человека из плоти и крови, которого нужно узнавать как личность. Признать ее человечность – это допустить ее хрупкость, принять тот факт, что она уйдет, относиться к ней с жалостью и оплакивать ее душу, настрадавшуюся в этой жизни. Нет, лучше я буду считать ее ангелом, возносить ее образу молитвы и воспевать ее душевный свет, чем поверю в смерть. Хейзел так похожа на мать – такой, какой я ее помнил и сохранил в своих снах. Ее мягкие волосы, сохранившие в себе тепло солнечных лучей и нежность цветочных лепестков... – Кажется, всё готово, – я сонно моргнул, выходя из неожиданного для меня самого транса, возникшего, похоже, от тишины и однообразных движений. Хейзел как будто тоже слегка задремала: ответила не сразу. – Да? - она потрогала свои волосы, ставшими явно более гладкими, и осторожно поднялась на ноги. – Это замечательно! А теперь – можно мне на себя посмотреть? Я кивнул и подвёл ее к зеркалу, которого прежде мы, не сговариваясь, избегали, словно боясь спугнуть какие-то неведомые чары, накрывшие пологом нас двоих. Теперь же мы были готовы. Я редко смотрю в зеркало. После... После того периода жизни, который я долгое время звал не иначе чем «тот случай», я почти никогда не давал себе труда всмотреться в свое отражение. Для утреннего туалета было достаточно и быстрого взгляда поверх, бриться мне, слава Богу, так и не доводилось, так что до этого момента я даже не мог особенно точно вспомнить то, как я выгляжу. Поэтому, когда мы вместе приблизились к поверхности обрамленного в округлую раму зеркала, я удивился от всего сразу: и от того, насколько сильно изменился я, и от того, как сильно, на самом деле, выросла моя сестра... Она лишь немногим была ниже меня, но лицо еще сохранило в себе детские черты – округлые глаза, будто вечно удивленные, маленький рот, точно цветочный бутон. Она не красила губы, но они были сами по себе яркими – с ней мы в этом были похожи. Светлая кожа, такие же светлые волосы, немного веснушек на щеках – у нее больше, у меня почти выцвели. Какие-то незнакомцы с глазами цвета холодного малахита смотрели на нас из глубины отражения с испугом и интересом... Я вдруг осознал, что держу Хейзел за плечи – не больно, но крепко, будто ее у меня собираются отнять. Пришлось слегка отпустить – и я едва удержался чтобы не схватить ее снова, ведь она тут же подошла к зеркалу ближе, прикоснулась к нему и лучезарно заулыбалась: – Ой, это... Это же я, да? – она будто пыталась погладить свое отражение по щеке. – Такая красивая! Платье... Оно прекрасно, Дэни! А тебе, тебе нравится? Она обернулась, смотря на меня, и ее вопрос застиг меня врасплох, но не потому что я сомневался, а потому что он вырвал меня из плена какой-то меланхоличной очарованности ею... и, пожалуй, самим моментом. – Да! Я, конечно, знал, что оно тебе пойдет, но даже я не думал, что оно окажется настолько твоим!.. Хейзел, я бы еще хотел полюбоваться тобой, но давай поспешим в сад? Если мы... хотим сделать все правильно, то, думаю, нам стоит поторопиться. – Пожалуй, – Хейзел оглянулась на небольшие механические часы на стене, которые разбавляли тишину своим тиканьем вот уже добрых 16 лет, а может и больше. – Можно и здесь остаться, но я не хочу. Пойдем! А ты же мне поможешь, правда? – Дойти? Конечно помогу, – я подхватил ее под локоть и как-то даже неосознанно торопливо увёл ее из комнаты. Наши двойники в зеркале тоже пропали, но я ощущал взгляд на своей спине даже тогда, когда закрыл за нами дверь. Лишь на лестнице ощущение меня покинуло, но тревожное желание обернуться щекотало мне нервы... И это не ощущалось приятным. ... Снаружи уже начинало вечереть – до сумерек было еще далеко, но полуденный яркий свет уже сменился тёплым желтым, тени неуловимо удлинились. В саду легкий весенний ветер носил запахи цветов и трав, делая их то едва уловимыми, то яркими и сладкими, похожими на впечатление яркого сна. Я любил этот сад, даже сейчас – когда мы не шли по нему, а скорее увязали в нём: растения в это время года разрастались куда быстрее, чем я, не будучи дома, успевал привести их в порядок; наемный садовник делал свою работу из рук вон плохо и совсем запустил эти заросли травы и кустов. Вот что бывает, когда не любишь цветы. Я снова подумал про Хейзел. Нельзя было так с ней поступать. Нельзя просто поливать растение и кидать монетку – вырастет или нет. Нельзя просто кормить человека и, держа его в комнате, не думать о том, что он, возможно, хотел бы не этого... Нельзя! – Дэни, ты чего опять нахмурился? – оказывается, мы уже пришли, и Хейзел – такая красивая и воздушная! – заглядывала мне в лицо, трогала меня за плечи. – Это из-за сада? Я пыталась сказать отцу, что садовника следует сменить, но он так на меня посмотрел, что я ничего больше ему сказать не смогла... – Чёрт с ним, с этим криворуким мастером, – отмахнулся я, не определившись, кого именно имел в виду, встряхнул головой и улыбнулся. Я должен улыбаться сегодня – для неё. – Да, здесь стало куда меньше места, но мы ведь всё равно потанцуем, правда? – Конечно!.. Она, казалось, тут же забыла обо всём. Прижалась, точно замерзшая птичка, заглядывала прямо в глаза, будто пытаясь своей душой до моей дотянуться. Так она меня любила... Я даже в этот миг подумал – не рассказать ли ей об убийстве? Не послать ли к черту свое благоразумие? Хейзел была не дурой, а просто наивной и неопытной в том, что касается жизни. Может, она бы смогла меня понять? Или хотя бы отпустить мне мой грех? Не прогонять меня, не разбивать мне сердце... – Хейзел, мне нужно кое-что тебе рассказать, – я вдруг понял, что мне очень страшно, но сестра закрыла мне рот ладонью и даже как-то сердито проворчала: – Сначала – танец, потом поговорим... Сердце тупой иглой укололо ясное чувство – у нас мало времени. Словно часы в комнате сестры тикали настолько громко, что расслышать этот звук можно было и здесь, в глубине сада. Хейзел, кажется, тоже это чувствовала, поэтому и меня торопила, чтобы сказка, которую мы пытались сотворить, успела продержаться до того, как ее сотрет прикосновение обстоятельств, точно мел стирают тряпкой. Я уже как-то показывал сестре, чему успел научиться, у нее тоже тогда получалось неплохо, особенно когда я объяснил ей, что у движений есть своя особая логика. Достаточно просто запомнить рисунок, порядок движений и направление. Почти как в ее любимых вышивках. Я больше поддерживал ее, позволяя ей ошибаться и при этом не падать, но в какой-то момент она поймала ритм шагов, словно вдруг у нее выросли крылья, и неловкая игра, в которой я старался просто ее не сломать своими руками, наконец-то превратилась во что-то воздушное... Я отсчитывал такт, она пыталась что-то напевать, смеялась, сбивалась и начинала заново. Тревога ушла, сдалась, я поверил в наше с ней счастье, поверил, что ей скоро замуж, и что ее ждет тот человек, на которого я смогу положиться в том, чтобы сделать ее счастливой, верил в ее лучшее будущее. Она же просто светилась от радости, наслаждалась моментом, отдавшись ему целиком, и даже уличный шум, сотрясающий время от времени воздух, не разрушал этой магии. Я почти поверил в то, что ее болезнь, ее предначертанная смерть – просто какая-то ошибка, дурацкий кошмар и всего лишь одна из тех глупостей, которые любил повторять мой отец. Мы кружились, кружились, ароматы лилий, роз и цветущих вишен окутали нас облаком сладкого тумана. Ранний вечер лёг нам на плечи нежными касаниями первой прохлады, и только тогда мы начали с ней просыпаться. Я вдруг очнулся, вспомнив зачем-то про существование в этом мире отца, а она уже явно устала, кажется, она устала уже давно, но не хотела уходить домой до последнего. Извела себя, чтобы сказка подольше оставалась с ней. В траве прятались редкие, уже отцветающие алые анемоны. На остывающем воздухе их легкий аромат казался даже более навязчивым, чем вездесущий запах лилий, не дающий ни спать, ни даже здраво размышлять. Мы с сестрой вдруг как-то вместе почувствовали, что вся наша сказка закончилась – какой-то бессердечный рассказчик захлопнул книгу, поставил на полку и больше к ней не вернется, как ни упрашивай. Хейзел взглянула на меня – довольно, устало и слегка грустно: - Вот и всё, – улыбнулась, - а теперь надо возвращаться... Нужно вернуть всё как было... Останешься на ужин? - Я... – я не мог смотреть ей в глаза, боясь, что она уловит мою тревогу, а потому сделал вид, что разглядывал цветы в траве, – я подумаю, но не могу обещать. - Ты его так сильно боишься? Ты же уже такой взрослый... Попробуй, он уже ничего не сможет тебе сделать. Она вдруг засмеялась: - Ты ведь даже выше него, как мне кажется! Её мужество меня пристыдило и даже заразило. Если уж она так спокойно говорит об отце, которого я в глубине души до сих пор опасался, то почему бы мне не последовать ее примеру? Пока что мне хватало смелости только на то, чтобы делать непозволительные, как отцу казалось, вещи тайком от него, но, может, теперь я смогу пройти мимо этого страшного зверя, не дрогнув? - Ладно, если он всё же приехал, я попробую. Ради тебя! – я старался, чтобы моя улыбка не выглядела вымученной, и, судя по счастливому виду сестры, у меня это получилось. Осталось теперь только выполнить своё обещание. Легче, конечно, было спектакль устроить, чем выполнить обещанное! На самом деле я, пока мы шли обратно, отгоняя беспокойство, надеялся, что она ошиблась и дом пуст, и еще долго будет пуст. В коридорах мы никого не встретили, и на лестнице – тоже. Я с некоторой опаской открывал дверь в спальню Хейзел, практически бросаясь как в пропасть, но – ничего. Только душный запах лилий да наши призраки из зеркала, от которых мы совершили побег некоторое время назад. Вдруг начало темнеть как-то стремительно, день выцветал, как записи на старой бумаге, и не хотелось иметь с ним, с этим выцветанием, ничего общего. В том, чтобы помочь Хейзел снять платье, не было ничего сакрального, я это проделывал достаточное количество раз, чтобы привыкнуть. Она уже изрядно устала, и я делал почти всё сам. Кажется, она даже немного хотела спать, но я знал – она в этом не признается, пока не уснёт с вышивкой в руках, поэтому я даже не предлагал помочь ей лечь в постель. – На самом деле я не настаиваю, Дэни, – Хейзел, сидя на краю кровати, мяла в руке край сорочки и смотрела в окно. – Ты можешь не оставаться, если тебе тяжело. Но зайди ко мне, прежде чем уезжать, хорошо? – Конечно, только отнесу платье назад. Я немного выждал, некоторое время, думая, что сестра обернется и скажет ещё что-то, но она вдруг впала в какую-то задумчивость, так что мне оставалось только подобрать сверток с платьем и уйти из спальни, намереваясь вернуть всё на место – в таком случае даже если отец меня увидит, то у него не будет никакого повода к тому, чтобы снова отчитать меня в своей неподражаемой манере... Конечно, размечтался. За поворотом в ту часть дома, где находился подъем на чердак, я нос к носу столкнулся с отцом. Я бы до сих пор не рискнул сказать наверняка, ждал ли он нарочно, чтобы подловить меня, или же это была роковая случайность. Он, конечно, был изрядным интриганом, но не думаю, что настолько. Впрочем... – Здравствуй, отец, – я едва наклонил голову, вместо поклона, и покрепче сжал сверток, как бы демонстрируя – руки, вот, заняты, не могу соблюсти этот ваш регламент. – И тебе привет, – он не впал в ярость, как я опасался, но как-то задумчиво смерил меня взглядом. Его спокойствие меня тревожило – чем дальше, тем больше. – Не ожидал тебя увидеть сегодня в нашем доме... А это у тебя что? По свертку скользнул его заинтересованный взгляд, и я заметил мелькнувшее в нём узнавание. «Так, спокойно, не говори ничего лишнего и, может быть, ничего страшного не случится». – Платье. – Для Хейзел? – Да, – я чуть было не пошутил, дескать, не для меня же, но вовремя прикусил язык. Отец не тот человек, который умеет шутить и который относится к ехидным замечаниям адекватно. – Откуда его взял? Я не видел смысла лгать, более того – я не умел этого делать в таких ситуациях. – С чердака. И-из сундука, вот, несу назад, – я чуть дрогнул и едва не закашлялся, но взял себя в руки. – Ага, ясно, – и снова никакого волнения в его голосе, только одно сухое внимание болотисто-зеленых глаз, скользящих по мне сверху вниз и обратно. - Ну что ж... Не помни его только, у тебя и без того руки дрожат. Сделав свое последнее замечание, он неторопливо прошёл мимо – и только. Я тогда не имел ни малейшего понятия, почему он, явно обо всём догадавшись, ничего мне не сделал. Я еще немного, может быть, чуть меньше минуты там постоял, пытаясь осмыслить, не розыгрыш ли это, но в конце концов тряхнул головой и поднялся на чердак – еще торопливее прежнего. *** Когда я вернулся к сестре, как и обещал, она заключила меня в свои объятия, едва я успел войти. – Дэни, – она сбивчиво тараторила мне в плечо, часто дыша, – я... Я всё слышала! Когда я услышала его голос, я вдруг почему-то так испугалась! Я, конечно, догадывалась, что он здесь, но ведь у тебя было платье в руках, он наверняка его помнит и... Ой, ты же сам ему признался! И что теперь будет? Он лишит тебя денег? Он всем расскажет какую-нибудь чушь?! Что? Я, поглаживая сестру по волосам, смог все-таки оторвать ее от себя, усадить на постель – и сам тут же сел с ней рядом. – Нет, нет, всё хорошо, не надо так переживать! – я заметил, что руки сестры как-то ослабли, и вообще вся она уже не выглядела такой сияющей, как сегодняшним днём. Я в мыслях снова загрустил, вспомнил обо всём, что ждёт нас. Её... – Он ничего мне не сказал, только в очередной раз намекнул, что мне нельзя доверять хрупкие и нежные вещи. – Ах, только и всего, – Хейзел с изрядным облегчением выдохнула, на мгновение спрятала лицо в ладони – и тут же их опустила на колени; теперь она смотрела на меня, нежно и обеспокоенно. – Ну, может, тогда всё обойдется... Дэни, я, кажется, устала. Мне грустно это признавать, но зато ты, может быть, рад этому, ведь теперь тебе нет причины оставаться до позднего вечера или вовсе здесь ночевать. Не нужно оправдываться, ладно? У нас ведь и так мало времени. Не хочу слушать твои слова о том, что ради меня ты готов страдать, находясь там, где тебе не хочется... Знаешь, я ведь всё помню. Перед тем, как мы начали танцевать, ты что-то хотел мне сказать. Я по глазам и по голосу поняла – это было что-то важное. Я тебя перебила, извини, но момент мог от нас уйти, а времени так мало, ты помнишь, да?.. И всё же... Что ты хотел мне рассказать? Сейчас я готова тебя выслушать. Господи, она теперь в самом деле ждала от меня того, что я скажу! «Если бы ты дала мне сказать тогда! – думал я, сокрушаясь про себя. – И что теперь, как мне быть?! Отца я не боюсь так, как разбить твое сердце, милая! И врать я тебе не сумею, я за всю жизнь не научился!». Тогда я решил ограничиться полуправдой. Не лгать – лишь не договорить. Конечно, это не принесет мне успокоение – так я его и не заслуживаю. Этот груз только и только мой. Отец прав – мне нельзя доверить хрупкие и нежные вещи. Например, чужое доверие. Он много где ошибается, но тут – да, абсолютно прав. – Знаешь, – начал я, аккуратно подбирая слова, – я... Я всю жизнь ощущаю себя виноватым во всём. Во всём, что случилось с нами, с тобой... С мамой. Отец иногда говорит, мол, это моё рождение искалечило ее так, что ты заболела, а она – умерла. Звучит, конечно, как полная чушь, да... Из глубин горла вырвался смешок, который должен был сгладить мою скучную, неискреннюю и жалкую речь, но, кажется, сделал только хуже. – ... Но ведь это может оказаться и правдой. Я ведь не медик, не разбираюсь в том, как устроены подобные вещи, а он все же знает побольше меня. И что мне тогда делать? Мне... Мне уйти из твоей жизни, Хейзел? Если ты мне скажешь, то я... я уйду, и больше не появлюсь. Обещаю. Только скажи, ты считаешь, что я виноват? Что мне стоит уйти? Хотя это было и не то, о чем я на самом деле хотел поговорить, но, пожалуй, этот вопрос тоже имел место в моей душевной пыточной, и я действительно ждал ответа. И я бы ушёл. Если бы она сейчас мне сказала уйти. Я бы ушёл и утопился, и она бы никогда об этом не узнала. Да, я малодушен и труслив. Но если бы мне приказала она – я бы сделал всё что угодно. Ушел бы из жизни в том числе. Но она решила меня удивить: – Дэниел, ты точно не врешь, что отец не успел сказать ничего больше? Ты никогда о таком не говорил раньше. И вообще, что за глупости!.. – она снова не грустила, а злилась, как сегодня днём, и я даже порадовался перемене ее настроения. – Что за чушь! Дэни, ты ведь прекрасно знаешь, что это он сказал маме, что ему нужен наследник «получше», что ты «породой не вышел», если пользоваться его премерзкими словечками. И как ты смеешь предполагать, будто я такая же, как он, и буду винить тебя в том, на что ты никак не мог повлиять! Я не буду тебя прогонять лишь потому, что люблю тебя, но будь так любезен, больше не сравнивать меня с ним... Никогда! Иначе я действительно не захочу тебя видеть – только потому что мне мерзко думать о том, что я – дочь такого ужасного человека. Я хочу думать о том, что я твоя сестра, и не нужно мне иного. Мы вместе, понимаешь? И он нам не нужен, и его мнение – дурацкое, и меня не интересует! Она выглядела обиженной, но так тепло, чувственно взяла меня за руки, смотрела мне прямо в глаза... Я слушал, слушал ее – и просто разревелся прямо там, как мальчишка. Не навзрыд, не кричал и не бился в истерике – просто слезы лились, я не мог это остановить. Уткнулся, в конце концов, лицом ей в плечо, заливая слезами ее сорочку. Она, кажется, хотела сказать что-то еще, но удивлённо умолкла. И в комнате остались мы втроем – я, она и обнимающая нас тишина. Во всё это вплетался запах лилий, усыпляющий и раздражающий... Я плакал от того, что услышал то, что хотел, но не на тот вопрос, что действительно хотел задать. В глубине души я действительно знал, что все это ужасная ложь и перекладывание вины с плеч отца на мои. Я плакал от того, что я знал – я трус, я не могу, не могу, не могу! Не могу сказать Хейзел о том, что я убил человека. И о том, что мог бы сделать это еще раз. И что, если бы отец сейчас на меня начал кричать, я... Я вздрогнул, а сестра поцеловала меня в висок: – Вижу, тебя это правда очень волновало, чего же ты молчал раньше! А если бы я не спросила! Дурачок ты... И мой лучший старший брат. Она слегка повернулась и протянула мне небольшой платок – по краям ткани цвели вышитые ею цветы. Красные, на анемоны похожие... – Вытри лицо, – мягко сказала она, и я ее послушался – мое дыхание постепенно выравнивалось, я уже чувствовал, что могу говорить. – И, пожалуй, ты действительно должен ехать... Не потому что я тебя выгоняю, а потому что тебе слишком тяжело в этом доме, теперь я вижу. Прости, что давила на тебя, мне не стоило... – Всё хорошо, – я орал внутри себя от того, как всё сейчас неправильно, и чуть не заревел снова, но смог сдержаться. – Да, наверное, я правда должен ехать. В конце концов, тяжело будет объяснить отцу мой красный нос. Мы немного посмеялись, а затем так крепко обнялись, будто в последний раз. Я поддался единственному порыву – поцеловал ее в щёку. – Я рада, что у нас был этот день, – я хотел сказать то же самое, и мы снова засмеялись, тихонько, ощущая то понимание, которое доступно только действительно родным друг другу людям. – Спасибо, правда. – Я еще загляну обязательно! Обещаю! – Но не нужно ради меня жертвовать своей жизнью, хорошо? Я кивнул, а про себя подумал – было бы чем жертвовать! Но даже усмехаться не стал, иначе вопрос мог бы снова возникнуть, а я уже порядком устал от всего, в том числе от собственной лжи и от вины, которую ощутил сегодня в себе слишком ярко. Мы расстались – слава Богу, что с отцом можно было не прощаться, ведь провожать меня он не вышел, а в коридорах и гостиной мы так и не встретились больше. Я совершил побег из дома – в который раз. Думая, конечно, что я еще успею сделать вид, что всё есть и будет хорошо.