Путь сухих лепестков

      Это был ноябрь – время холодного ветра с Темзы, низких туч с дождем и колючками первого снега, и в эти тучи мешался черный заводской дым. Летом и весной игнорировать это было проще, относиться как к обыденности, учитывая, что большую часть жизни провел я не в городе и привык не придавать значения вещам, которые меня не касаются. Но сейчас, когда в родном доме я бывал не чаще пары раз в месяц, а все чаще передвигался между учебой, работой и квартирой, я уже начал забывать, как выглядит наш сад. Как он должен выглядеть – ведь то, во что садовник превратил растения в нём, уже нельзя назвать тем самым садом, к которому я привык и который хотел бы видеть. Конечно, я все равно там не жил – но, думаю, Хейзел тоже было больно от того, что наша общая ценность буквально растворяется во времени. Всё будто бы поглотил черный дым. Может, это только кажется – особенно оседающие на губах черные хлопья копоти…              Всё меняется – и моя жизнь, и жизнь сестры тоже. С того самого дня, как мы танцевали с ней в ещё пока нашем саду, прошло несколько месяцев, и она увядала все быстрее: после того прекрасного дня, когда она будто бы ожила, Хейзел больше почти не вставала с постели. В сентябре я ее навещал – и она уже с трудом вышивала. Её рука тяжело поднималась над пяльцами, а движения, для того, чтобы вытянуть нитку, были очень странными, рваными и неловкими, будто ей приходилось продумывать каждую мелочь и прикладывать большие усилия – не только тела, но и разума. Это так трудно было понять – что кому-то совершенно простые действия даются с большим трудом, но еще труднее было это принять. Принять, что ей нужна помощь, что уже не получится просто ей «немного помочь». Как я ни старался постелиться под ее ноги ковриком, напроситься ей в сиделки, она меня отговаривала. Отговаривала так сильно, что в конце концов в последние дни сентября мы сильно с ней поругались. Так сильно, что я от стыда не смел ее навестить до середины ноября. Только когда облетели листья и капли дождя стали колоть щёки ростками первых снежинок – только тогда я решился приехать.       Оказалось, они с отцом действительно справились без меня – наняли сиделку. Милую, полноватую, но очень серьёзную женщину, взиравшую на меня с некоторым смущением, когда мы встретились в прихожей. Она хотела позвать моего отца, чтобы тот вышел ко мне, но я ответил, что не нужно. Женщина как-то странно на меня посмотрела, но отправилась к сестре вперед меня – чтобы разбудить ее, вероятно, или помочь сесть.       - Кто там? – слабый голос сестры из-за полуоткрытой двери звучал так, словно ей приходилось говорить нараспев, на выдохе, чтобы было слышно хоть что-то.       - Ваш брат приехал, - сиделка говорила достаточно безэмоциональным, сухим голосом, видимо, ей было абсолютно все равно, какие у нас в семье отношения, ей просто платили деньги и она делала свою работу. – Мне его впустить, миледи?       - Конечно! – этого я не ожидал услышать и вздрогнул, чем нечаянно толкнул дверь, за которой прятался. Пришлось войти, не дожидаясь, пока меня впустят.       Служанка снова как-то странно на нас покосилась, оправила юбки и торопливо вышла из комнаты.       На столике рядом с изголовьем кровати Хейзел я приметил небольшой, но явно звонкий колокольчик, а рядом, чуть дальше – незаконченную вышивку с неясными линиями ниток в ней. Рассеянный свет из слегка зашторенного окна лишь немного освещал комнату. И делал, что ужасно, лицо моей сестры еще более серым, чем оно было на самом деле.       - И где же вы ее поселили?.. – я не решался войти и, прислонившись к косяку двери плечом, решил спросить первое, что пришло мне в голову.       - В твоей комнате, - Хейзел, лежащая на кровати, укрытая толстым одеялом, слабо пожала плечами. – Я говорила отцу, что у нас есть комнаты, в которых можно жить слугам, на что он пробурчал, что они слишком далеко от моей, а твоя – соседняя.       Она вздохнула – так тяжело, будто слова вытягивали из нее последние силы; прикрыла глаза на секунды две, затем снова открыла. И улыбнулась так ярко, что я не мог не улыбнуться в ответ.              - Дэни, - сестра протянула ко мне руку, едва подняв ее. – Подойди, прошу. Забудь, что тогда было, это так… не важно.              Все еще улыбаясь, я подошел к ее постели, неторопливо и осторожно, точно она мне снилась – присел на самый краешек. С каждой секундой улыбка на моем лице ощущалась всё более чужой и пришлось говорить – чтобы не выдать себя. Слишком много чувств и мыслей, и ни единой я не имел никакого права выговорить ей. Я бы только ее расстроил.       - Извини, что не приезжал, - я едва смотрел Хейзел в глаза. – Дело не в том, что… просто было много работы, а еще учёба. Ты знаешь, я скоро закончу учиться! Будет больше времени!..       - Это хорошо, - ее улыбка мягко блестела в полумраке, но вдруг подернулась тенью какой-то потаенной печали. Хейзел слабо вздохнула и, со все той же мягкой улыбкой, тихо проговорила:       - Ты правда считаешь, что сможешь меня навещать?       - Ну а почему нет! Мне все равно нечем особенно заниматься – работа не слишком-то интересная, и я там не особенно нужен, - я хмыкнул, про себя подумав о том, что я сейчас выгляжу невероятно жалким, признаваясь сестре в своей неудавшейся жизни, но остановиться было сложно. – Да, я вижу, что тебе сейчас нездоровится, но, думаю, тебе станет лучше, когда я буду приезжать чаще. Тебе просто одиноко и скучно, совсем тебя отец не бережет, закисаешь тут!..       Она, обычно довольно болтливая и веселая, обожающая перемывать отцу кости по сотне раз на дню, продолжала молчать и улыбаться. Не бессмысленно – она явно прекрасно понимала, о чем я, и, кажется, именно поэтому и вела себя так странно. Хейзел взяла меня за руку – скорее, прикоснулась, если честно, - и посмотрела прямо в глаза. Решительно, как могла только она.       У нее такие красивые глаза. Даже сейчас.       - Ты правда думаешь, что сможешь меня навещать?.. – повторила она, с нажимом на слова, и эта выразительность далась ей тяжело, видно было, как она на мгновение перестала дышать, а потом снова втянула воздух губами – и выдохнула. Задышала…              Я сначала не понял, с чего это она так глупо повторяется, и начал было нести какую-то успокоительную чушь, но осёкся и резко замолчал, уставившись в окно. Я наконец-то понял, к чему она – бестактный идиот, считающий идиотами всех вокруг!              Ну конечно, она прекрасно всё понимает. Какие, к чёрту, визиты в свободное время? Она умирает. Я ужасно не хотел в это верить, и не хотел, чтобы в это верила она. Будто бы она сама виновата в том, что уже не хочет бороться. Или хочет, но больше не может. Вряд ли она хочет умирать, но имеет ведь человек право прожить свою короткую жизнь не в истеричной борьбе с неизбежным, а спокойно, приняв смерть, как единственный оставшийся путь, не бороться, не сопротивляться, не тратить последние силы на невозможную борьбу?       Имеет, конечно.       Или, всё-таки…       Я отнял руку от пальцев сестры и отвернулся, пытаясь скрыть исказившую лицо боль. Больше всего хотелось выйти вон, на улицу, а лучше – из этого района города, подальше. Но только любовь к сестре не дала мне этого сделать. Мое малодушие всё еще было недостаточно сильным, чтобы взять и бросить Хейзел в такой момент. Но и принять ее смирение я не мог. Никак!       - Дэни, - жалобно позвала она, и у меня чуть не разорвалось сердце – от печали и от гнева. Я злился не на сестру – на себя и на саму смерть, что так безжалостна, раз забирает тех, кто жизни не ощутил, кто ни в чём не виноват!       - Что «Дэни»?! – я не кричал, но понизил голос до напряженного шепота – я очень боялся сорваться, вскочить, что-то разбить, но устоял. – Что ты от меня хочешь? Чтобы я принял всё, что с тобой происходит, как «стечение обстоятельств», как «прозу жизни», так что ли? Это… это несправедливо! Нечестно!       - А ты… - слабый голос сестры тоже стал резким и жестким, настолько, насколько мог в тот момент. Мы снова ругались – и от этого тоже было больно. – Ты правда думаешь, что я не отдала бы всё, чтобы прожить еще год? Целый огромный год… Знаешь, я вышивала, вышивала цветы руты, а потом вдруг устала и… и всё. Я больше не могу этим заниматься, Дэни, и не смогу. Я слышала, что говорил врач, который приходил в начале октября. Скорее всего я не доживу до Рождества. И ты знаешь… Дэни, я…       Я не заметил, как она снова коснулась моей руки, а когда ощутил прикосновение, то не стал вновь отстраняться. Но на Хейзел я все еще не смотрел. Это было выше моих сил.              - Дэни, я устала, – ее голос звенел печалью в абсолютной тишине. - Я очень хочу жить, но я устала от слабости, от того, что я заперта в четырех стенах, как канарейка, от того что ничего не могу и не умею. Если бы завтра мне принесли лекарство, которое бы сделало меня абсолютно здоровой, я бы выпила его, не задумываясь, но… но такого лекарства нет, Дэни. И даже ты, мой лучший старший брат, не принесешь его, прости…       - У меня такое чувство, будто ты меня бросаешь, Хейзел, - я не узнавал свой голос: он был каким-то бесцветным, холодным. Я не хотел с ней говорить так, но не мог иначе. Казалось, что я хотел, чтобы она перестала меня любить – тогда, может быть, мне будет проще отпустить её? - Не умираешь, а нарочно оставляешь одного… с этими… людьми. С отцом. С миром... Хейзел, у меня ведь никого нет кроме тебя, как ты можешь говорить, что хочешь умереть?       - Дэниел, - Хейзел отозвалась в тон мне – холодно и печально, и сама отняла свою руку от моей. Я услышал еле слышный перезвон и шуршание - сестра потянулась за колокольчиком. – Я ведь сделала то же самое для тебя. Ты ведь мог учиться и работать, строить жизнь, а не сидеть со мной. Я готова была отпустить тебя уже давно, потому что люблю, очень сильно… Дэни, - ее голос вдруг дрогнул, я обернулся к ней и увидел слёзы на ее щеках. Длинные-длинные влажные дорожки: оказывается, она беззвучно плакала всё это время. – Дэни, если ты меня любишь – пожалуйста, не заставляй меня умирать, мучаясь виной за то, что тебе грустно. Не будь эгоистом! Ты же совсем не такой…       Я не хотел, чтобы последним, что она увидит и услышит, была моя ненависть к ее умиранию и к собственному ничтожеству. Мне было и стыдно до боли, и при этом я никак не мог понять, что человек может искренне не хотеть жить дальше. Говорят, не нужно испытывать терпение Бога, сравнивая свою судьбу с чужой, но я совершенно точно могу сказать – на ее месте я бы дрался за каждый вздох. Я бы убивал… за каждую секунду времени, которую я могу пожить еще немного.       Но это я. Я знаю, что такое свобода – хотя бы какая-то. Трудно, конечно, назвать мою жизнь счастливой, но моя жизнь куда лучше той, что есть у Хейзел.       - Я тебя правда очень люблю, - я усилием воли заставил себя больше не отворачиваться от ее лица: протянул руку и пальцами вытер осторожно ее слёзы. – Больше всего в своей жизни. И именно поэтому мне очень плохо от… от этого. От всего этого. Я бы хотел многое сделать и… и не могу. Ничего не могу.       Из горла моего вырвался смех, но не тот, что от веселья - с таким смехом люди идут на эшафот или прыгать с моста:              - Хейзел, я такой никчёмный!.. Ни денег у меня чтобы добыть тебе лекарство, ни возможностей, чтобы как-то облегчить тебе жизнь. И я трус, так как зря послушал тебя и не остался с тобой, вместо этой чертовой учёбы… Да, ты сама меня опустила, но мне не легче от этого! Я боюсь смерти, но лучше бы я умер рядом с тобой!..       - Нет! – теперь она уже вцепилась в мою руку, и впервые я ощутил ее ногти, впившиеся мне в кожу ладони. Маленькая и смелая, Хейзел была полна решимости и искренне злилась. - Послушай меня, ты… ты будешь жить. Я знаю, о чем ты можешь думать, но… пожалуйста, не смей. Не смей! Это я умираю, а ты – живи. Зачем? А назло ему хотя бы! Ему… Сестра закашлялась – прерывистое дыхание совсем сбилось, она и так сказала гораздо больше, чем могла. Я хотел ее остановить, но она быстро помотала головой, набрала воздуха в грудь и выпалила:       - Назло нашему отцу – живи! Ведь он каждый день повторяет, что лучше бы тебя не было! Пожалуйста…       Хейзел дышала тяжело и слишком неглубоко – не хватало сил на вдохи и выдохи. Закрыла глаза, побледнела. Ее рука, протянутая было к колокольчику, бессильно упала на одеяло. Больше она не сможет поднять руку над пяльцами. Никогда. Какое ужасное, мерзкое слово. Слово с привкусом соли, горечи, пепла и холода. Тёмное и глубокое, как безлунная-беззвёздная ночь. Ни-ког-да.       Никогда – второе имя смерти.       Хейзел больше ничего не могла сказать. Или не хотела – впрочем, мы могли только препираться таким образом весь день, и все бы кончилось тем, что я бы ушел, хлопнув напоследок дверью. Однажды я уже так сделал - в тот самый день, когда мы с ней поругались. Тогда я еще мог тешить себя иллюзиями, но сегодня… сегодня она даже не могла угрюмо на меня уставиться. Не могла замахнуться – попытаться дать пощёчину. Никакой войны меж нами – только жестокая правда. Она умирает. Возможно – прямо сейчас, у меня на руках. Я даже совсем немного этого желал, хотел, чтобы ее последний вздох увидел именно я, попрощался с ней именно я, а не Он. Тот, который считался нашим с ней отцом – и не заслужил последнего взгляда собственной дочери.       Впрочем, после своего эгоистичного монолога о несправедливости и «эгоизме» сестры по отношению ко мне я тоже не заслуживаю.       Я еще немного побыл с ней, не зная, что еще сказать, и есть ли смысл в моем пребывании здесь. Хотела бы она, чтобы я остался с ней? Я не знал.       - Хейзел, - начал я, обращаясь вроде к ней, а вроде и куда-то в пустоту. – Я не понимаю, мне остаться? Уехать? Как правильно будет?.. Как будет честно?       Она не отвечала, но я, испугавшись на мгновение до холода в пальцах, так же неожиданно успокоился: сестра дышала, мелко, но ровно и немного глубже чем до этого. А еще она, кажется, провалилась в какой-то полусон… или нет? Так или иначе, а она молчала и глаза ее были закрыты.       Я собрался было позвать служанку и попросить ее присмотреть за Хейзел, как вдруг сестра приоткрыла глаза, взглянула мне в лицо и прошептала на одном лишь выдохе.       - Живи, пожалуйста… Да?       - Да, - только и смог я ответить. И поцеловал ее в лоб, прежде чем подняться и отправиться за сиделкой, а далее – прочь из дома. Здесь мне делать больше нечего.       Покидал комнату я словно в каком-то кошмаре: тишина в доме с едва заметными вкраплениями звуков человеческой жизни только больше угнетала, нежели дарила чувство покоя. Я даже со служанкой в дверях не столкнулся, никаких тебе удобных неожиданностей...       Но встретил я ее у лестницы, ведущей на первый этаж. Она несла пустой поднос в кухню, дальше по коридору. Подняла на меня глаза, слегка кивнула:       - Если можете – ваш отец звал вас спуститься к нему в гостиную, как только вы поговорите с сестрой.       - Да, хорошо, спасибо.       Мы разошлись с ней, а я про себя подумал, неожиданно, что охватившее меня опустошение действительно позволяет мне выдержать встречу с отцом. В конце концов, по словам всё той же Хейзел, он стал не таким уж мерзким на слова в обыденных разговорах. Даже несмотря на то, что говорил, что лучше бы меня не было. Что ж, он никогда не мог держать свой яд при себе. Не в первый раз.              Я спустился вниз и вошел в гостиную. Я уже давно не заходил сюда – не было надобности. Ничего особенного – светлая, слишком просторная комната в тонах дерева и пыльной зелени штор, обоев и ковра. У стен – напольные часы, несколько шкафов с книгами и забытыми всеми безделушками. У кремового каменного камина, в котором тлели угли – стол, диван и пара кресел. Обстановка в целом казалась беднее самого пространства…       В кресле сидел мой отец, будто зачарованно разглядывающий стоящий на столе натюрморт, образованный сахарницей, двумя чашками и чайником, над которым вилась тонкая струйка пара. Это все выглядело бы ужасно мило, если бы в комнате сидел кто-то другой.       - Здравствуй, ты звал меня? – я пытался сохранять вид непринуждённый, и даже понял, что вполне способен на это.       - Конечно, тебе же сказали, - он поднял на меня взгляд, тот оказался каким-то странным. Такого я раньше не видел – задним уже числом я понял, что он был будто бы даже… тёплым. Но привычек язвить отец так и не оставил. – Присаживайся, поговорим.       - О чём?       - О том, что будет уже совсем скоро. И всё-таки – сядь.       Какая милая картина – отец и сын пьют чай, объединённые общим горем! Но это всё ощущалось так фальшиво и тоскливо… Я сел напротив, но к уже разлитому по чашкам чаю не притронулся.       - И всё-таки – о чём ты?       - Ты прекрасно знаешь. О Хейзел, - небольшая чашка в его крупной ладони смотрелась даже забавно. – Я всё устрою сам – не хочу учить тебя всем этим хлопотам, слишком много мороки. Вопрос один – ты придёшь на похороны?       - Приду, - в горле стало очень сухо, и это вынудило меня отпить совсем крошечный глоток чая. Несладкого, не хотелось мне сахара. – С чего вдруг такой глупый вопрос?       - Не знаю, - голос отца тоже охрип, а сам он не смотрел мне в глаза. – Мне нужно было это знать. Как всё распланировать…       - Почему ты не написал мне, что ей стало хуже? – я не заметил, как поставил свою чашку со стуком, прозвучавшим в тишине словно выстрел. – Если бы я знал, я бы приехал раньше.       - Если бы ты хотел, ты бы приехал сам! – он повторил мой жест, и в этом, на удивление, не было насмешки. - Ваши отношения с сестрой меня не волнуют, а если она не сказала мне написать тебе, то значит и не хотела этого.       - Она… она не просила?       Вокруг меня словно исчезли любые звуки вообще, кроме какого-то мерзкого звона внутри головы. Вот, значит, как. Значит, она сама меня даже не звала! В глубине души я надеялся, что это отец не даёт нам видеться чаще, чем хочется, а это, оказывается, желание самой Хейзел. Но почему?! Неужели я так сильно тогда ее обидел? Но сейчас она охотно меня впустила. Или причина ее молчания была в чём-то другом?..       - Нет, не просила, - ответил эхом отец, и я снова увидел его глаза – холодные и неожиданно-печальные. – Она вообще мне ничего не рассказывает. Не рассказывала, точнее сказать, и я не представляю, что произошло. Может, ты расскажешь?       - Во-первых, не смей хоронить ее заранее, достаточно того что ты уже продумал ее похороны. Это я способен понять, - я нервно трогал столешницу, понимая, что овладел мной не страх, а раздражение. – Второе – я лишь хотел помочь ей, мне скрывать нечего. А она отказалась. Мы поссорились.       - Так может и правильно? Правильно, что отказалась? Бог знает, что она тебе сказала, но я не для того столько в тебя вложил, чтобы ты был сиделкой при сестре-калеке. Достаточно с тебя того, что она уже такая, какая есть.       - Тебе не надоело? – я поразился своему скучающему тону – раньше данный разговор вызвал бы во мне целую бурю эмоций, но сейчас мне было просто тошно и совершенно не важно, как относится ко мне человек, сидящий напротив. – С другой стороны, ты, можно сказать, угадал. Она сказала то же самое. Своими словами.       - Не думал, что она так мудра не по годам… - проворчал отец и, вздохнув, налил еще чашку чая. Только себе, мне не предлагал. Впрочем, так даже лучше, потому что просто сидеть, переливать из пустого в порожнее и мрачно глядеть друг на друга мне не хотелось совершенно.       - У тебя ко мне всё, отец? Мне еще добираться в город.       - Да, можешь идти. Я пришлю человека с письмом, когда… - кажется, он на меня уже не то что не смотрел, а даже не ощущал моего присутствия. Думаю, если бы он пил алкоголь, то непременно бы выпил, но увы – и потому он, кажется, давился чаем, и уже гипнотизировал не чайник, а камин с уже гаснущими в нём углями.       Я никогда отца таким не видел и никак не мог понять, что чувствую к нему – хотя бы потому, что сейчас все мои эмоции засасывало в черную дыру печали, и желание у меня было одно - убраться из этого дома поскорее.       Я ушёл, уехал, не прощаясь. С сиделкой я не встретился, и это было прекрасно – мне более не хотелось ничьего общества. Мир на глазах терял ощущения и краски. По дороге я и вовсе с спал с открытыми глазами, будто не желая существовать в той реальности, которая окружала меня теперь.

***

      Я приезжал домой еще два раза за месяц, но ничего нового не случилось. Хейзел разговаривала мало – она могла, в целом, только радоваться моему визиту, но не более. Никаких больше чаепитий, танцев, книг, вышивок и веселых бесед. Только печаль и ожидание…

***

      Перед зданием музея, в котором я работал, какой-то дурак пытался высадить иссоп. Это такое растение, более пригодное для жизни в широтах поюжнее, да и не в городе, а в полях, с иной почвой. Какие-то редкие кусты-проплешины как-то умудрились вырасти – лето выдалось тёплым – но теперь, в середине бесснежной в целом зимы, эти сухие травяные колючки выглядели откровенно жалко и лишь наводили на меня злую тоску, будто в довершение ко всему остальному кошмару. И приходить на и без того нелюбимую работу было для меня теперь до одури мучительно. Как и сегодня.       Когда я явился на рабочее место, то у двери ждал меня посыльный с запечатанной бумагой. Хорошо, что я еще не успел расположиться у себя, иначе пришлось бы судорожно искать, чем расплатиться за письмо. Ужасно дорого, но зато удобно… Да, я думал о том, что цены на письма и услуги рассыльных были неоправданно большими – только потому что, вероятно, уже увидев человека у двери, я знал, какое именно письмо он принёс. Я надеялся на чудо, надеялся, что это что-то иное (интересно, кто еще мог тогда прислать мне письмо?), и потому, даже держа в руке бумагу, оттягивал момент того, как раскрою ее.       Зашел в кабинет, разделся, разложил вещи, устроился на рабочем месте, подогрел и налил себе чая… но чай в горло не полез. Я понял, что мир вокруг меня остановился, и пока я не раскрою письмо – время больше не сдвинется с места ни на дюйм. Бумага зашуршала под пальцами. Привычно, в общем-то, тут столько бумаги… Аккуратный до тошноты почерк выводил ужаснейшие слова:       «Она умерла. Похороны через три дня, приезжай, если хочешь.»       Я дернулся – так сильно, словно в этот момент меня проткнули ножом в живот. Задел локтём чашку – чай разлился по столу и полу ароматно-горячей лужей, ошпарил мне колено, но боль казалась такой далёкой, такой… несущественной в повторяемой тысячу раз перед глазами фразе: «Она умерла»       Она умерла.