Взойдет кровавая луна...

      Когда Джинн появилась на свет, Барбаре уже было пять полных лет, но она все еще выглядела не старше трех. Впрочем, первое впечатление нарушалось, стоило ей только заговорить. Она уже свободно читала книжки вслух, разговаривала складными предложениями и была активным и очень смышленым ребенком. К появлению сестры Барбара отнеслась с любопытством, хоть и видела ее только при желтом свете масляных ламп, когда солнце заходило за горизонт и можно было покинуть подвал.       Семья Гуннхильдр-Пейдж все еще жила в домике близ винокурни. Фредерике пришлось сложить броню и меч в дальний угол платяного шкафа. Сейчас ее чаще можно было увидеть в простеньком домашнем платье и фартуке, легко приняв некогда самого амбициозного рыцаря Фавониус за простую жительницу Спрингвейла. Она еще иногда выходила на тренировки, чтобы не терять сноровки, но в глубине души уже не верила в возвращение на службу. Особенно теперь, когда в доме двое малышек.       Шеймус весь день (а иногда и ночь) находился в соборе. С тех пор, как в дом начались поставки донорской крови, он работал на церковь — сначала в своем прежнем качестве искателя приключений, затем разнорабочим, а теперь и вовсе стал пастором. Он верил рьяно и без остатка, и его проповеди пользовались большим успехом. Но каждый день, помимо службы, он продолжал отчаянно молиться за исцеление Барбары. Теперь, имея положение в церкви, он мог обеспечивать поставки крови для дочери регулярно.       Быть родителем Барбары было и легко, и трудно. С одной стороны, она не пачкала пеленок, не плакала, была тихой и ласковой. Она не мерзла и не просила есть — одной колбы крови хватало, чтобы насытить ее на неделю. С другой стороны, каждое мгновение, проведенное рядом с ней, давалось Фредерике с большим моральным усилием. Пейдж, впрочем, относился к отцовству куда проще. Он играл с дочерью, читал ей книжки, учил ее буквам и цифрам, а позже — когда ее ножки окрепли и она научилась ходить — совершал с ней долгие ночные прогулки к озеру, показывая ночной Монштадт на противоположном берегу.       Теперь, с рождением Джинн, семья будто разделилась на две части. Младшая дочь оказалась обычным младенцем, которому требовалось много внимания. Но эти хлопоты были привычными, обыденными для всех, восхитительно нормальными, и Фредерика взялась за них с огромным энтузиазмом. Только теперь, спустя пять лет после рождения первенца, она чувствовала себя настоящей счастливой матерью. Когда никто не видел, она плакала от счастья, прижимая ухо к груди младенца — слушая дыхание и биение сердца, ощущая тепло маленького человеческого существа.       Барбара же не требовала к себе много внимания. Она занимала себя сама — читала, рисовала, пела песни, сидя в подвале, а по ночам выходила полюбоваться звездами. Время от времени Шеймус брал ее с собой на ночные службы. Сестрам собора он объяснил, что Барбара больна загадочной болезнью, а потому выглядит младше своего возраста. Те отнеслись с большим сочувствием и регулярно сами молились за ее здравие. Барбара же в такие ночи смирно сидела на церковной скамье, вдыхая запах ладана и слушая, как звуки торжественного пения отражаются от стен, теряясь где-то в бесконечной вышине сводов.       Больше всего в соборе ей нравились витражные стекла. Когда через них светила луна, свет падал белесыми пятнами на пол, лишь слегка окрашиваясь в цвета стеклянной мозаики. Отец объяснил Барбаре, что днем, при свете солнца, лучи бывают яркими и делают все убранство собора разноцветным. Она мечтала, что однажды она сможет увидеть это торжество красок. Свет по-прежнему ранил ее и не давал покинуть подвала.       Барбара чувствовала, что мать относится к новорожденной Джинн совсем иначе, чем к ней самой. Она помнила себя с очень раннего возраста. Помнила, как ловила на себе материнский взгляд — опасливый, почти брезгливый. Та никогда не была груба к ней, но и ласкова тоже. По-настоящему любил Барбару только отец, который искренне отдавал себя детским играм, несмотря на особенности его дочери.       Сейчас, когда у нее появилась сестра, Барбара ощущала в себе новое чувство. Оно поднималось волнами где-то в глубине, касаясь тихого, неподвижного сердца. Это была черная, тоскливая зависть к маленькому неразумному существу, с которым ее мать была по-настоящему счастлива. Кажется, что кроме Джинн Фредерике не нужно было никого больше — ни старшей дочери, ни Шеймуса. Леди Гуннхильдр была по-прежнему сдержанна и вежлива в общении, но скрыть свою любовь не могла ни от кого от домашних.       Джинн была ее настоящей дочерью. Ее надеждой, преемницей фамилии и рыцарского звания. Джинн наслаждалась солнечным светом, сама того еще не понимая, тогда как Барбаре досталась только бесконечная тьма. У Джинн была любовь и настоящая забота. Джинн была по-настоящему живой.