Взойдет кровавая луна...

      Первую трещину брак Гуннхильдр-Пейдж дал, когда Джинн исполнился год. Она как раз училась говорить первые слова — лучше всего у нее получались «мама», «папа» и «Ба-ба-ба». Однажды ночью, когда семья собралась в гостиной, Джинн снова решила продемонстрировать свои навыки, крикнув «мама!». Фредерика, подойдя к ней, не смогла сдержать улыбки умиления, взяла дочь на руки и с особой нежностью поцеловала ее в щеку.       Барбара, до сих пор сидевшая в кресле и читающая книгу, заметила этот жест. Она видела это прикосновение, эти сияющие глаза матери, эту осторожность и теплоту, с которой она относилась к младшей дочери. Барбара вдруг снова почувствовала, как к сердцу подкатывает черная волна. Она поднялась, сказав родителям, что пойдет прогуляться. Так случалось нередко. Фредерика что-то ответила, даже не посмотрев на старшую дочь, а Шеймус оторвал глаза от книги и попросил Барбару быть осторожнее.       Она вышла из дома, и черная тоска накрыла ее густой, вязкой волной. В глазах потемнело, и Барбара бросилась бежать сломя ноги, сама не отдавая себе отчета, куда несется и зачем.       Она пришла в себя лишь после рассвета, уже лежа в подвале, свернувшись калачиком на полу. Ее разбудил отец, а в дверном проеме она увидела фигуру матери. На лице Шеймуса были написаны тревога и непонимание.       -Милая, что случилось? — спрашивал он, держа ее за плечи.       Барбара опустила глаза и обнаружила, что ее платье изодрано, руки заляпаны кровью, а на бледных ногах сплошь тонкие бескровные следы царапин. Она рассеянно взглянула на отца.       -Я не помню, папа.       Фредерика, стоя в дверях, хмыкнула и вышла из подвала. Раздались шаги — она подходила к входной двери. Послышался скрип, и тут же — короткий вскрик. Шеймус дернулся, обернулся и вскочил на ноги. Он сказал Барбаре оставаться на месте и быстро взбежал по лестнице наверх.       Несколько минут все было тихо. Взрослые обсуждали что-то наверху приглушенными голосами. Барбара все так же сидела на полу, уставившись на свои окровавленные руки. Это не могла быть ее кровь. В ее ранах она мгновенно сворачивалась. Это значит, что…       Дверь в подвал снова отворилась. Шеймус, бледный и растерянный, спустился.       -Барбара, милая. — начал он, подбирая слова. — Зачем ты это сделала?       Она непонимающе уставилась на отцовское лицо.       -Папа, я не знаю, о чем ты. Что там?       Шеймус судорожно выдохнул и крепче стиснул пальцы на плечах дочери.       -Там три мертвых лисы, Барбара. У нас на пороге. Они выпотрошены, а твое лицо в крови.       Он подал ей начищенный алюминиевый поднос — в серебряных зеркалах Барбара отчего-то всегда отражалась мутным белесым пятном. Поднос тоже сильно искажал отражение, но главное разглядеть было нетрудно. Барбара увидела свое лицо, на котором вокруг рта бурыми пятнами засохла лисья кровь. Она струйками присохла по всему подбородку, на шее, стекла на белый воротничок…       Барбара растерянно подняла голову на Шеймуса и дрожащим голосом пролепетала:       -Я не знаю, папа… Я не помню…       Шеймус снова вздохнул. Он обернулся к стоящей в дверях Фредерике.       -Фредди, помоги ей умыться и сменить одежду. Я уберу… Это с порога, пока кто-нибудь не заметил.       -Она в состоянии умыться сама. — ледяным тоном ответила Фредерика. — Одежда в шкафу.       Она развернулась, уходя в комнату, но вдруг остановилась и бросила через плечо:       -Нам стоит порадоваться, что она не приволокла к нам на порог мертвого охотника.       И хлопнула дверью.       Шеймус, подавленный, потрепал Барбару по волосам.       -Ты слышала, что сказала мама, дорогая. Умойся и переоденься. Я приберусь. А потом мы все обсудим, хорошо?       Барбара последовала его совету. За время проживания у винокурни ее подвал стал самостоятельным этажом — ее маленьким домиком, откуда не нужно было выходить наверх без необходимости. Она набрала себе полную ванну, сбросила одежду и принялась тереть себя мыльной пеной. Она ничего не понимала и ничего не помнила о прошедшей ночи, но чувствовала себя ужасно грязной, и не только в буквальном смысле. Она знала лишь то, что сделала что-то ужасное в глазах родителей, но на душе не было никакой тяжести.       В книжках она часто читала о том, что вина ощущается как ужасный груз, который заставляет сердце тяжело и трудно биться, сдавливает грудь. Но у нее самой внутри было глухо и пусто — ни сердцебиения, ни дыхания. Наверное, оттого она не могла почувствовать себя виновной и ощутить эту невыносимую для человека тяжесть.       Она спустила бурую от смытой крови воду, тщательно вымыла ванну, свернула рваную одежду в ком, засунула ее в мешок с тряпьем и переоделась. Теперь в комнате не было ничего, что говорило бы ей о совершенном проступке, и для Барбары жизнь снова стала прежней — без угрызений совести и без последствий.       Она принялась напевать что-то, сделала несколько танцевальных движений. Теперь, глядя на нее, можно было увидеть только маленькую счастливую девочку в опрятном платье, которая весело проводит время. Это ощущение внешней нормальности нравилось Барбаре и успокаивало ее.       В замке провернулся ключ. Мать заперла ее в подвале — только она так делала, когда была раздражена. Барбара неслышно подошла к двери и присела, приложив ухо к щели. Раздался легкий стук — Фредерика отодвинула стул от обеденного стола, затем скрип — она села. Открылась входная дверь — зашел Шеймус. Барбара поняла, что сейчас мать устроит ему серьезный разговор.       -Сядь. — услышала она жесткий тон матери, а затем послушные прихрамывающие шаги. — Надо поговорить.       После скрежета ножками о пол — Шеймус никогда не поднимал стул, а возил его по половицам — раздался очередной тяжкий вздох.       -Фредди, я понимаю, ситуация из ряда вон…       -Говори тише. Ты правда не понял, насколько это серьезно?       Раздался легкий скрип стула — видимо, Шеймус пожал плечами и откинулся на спинку.       -Это предупреждение, Шеймус. Этими лисами должны были стать мы.       -Господи, Фредди, ну что за чушь!       -Чушь? Ты много знаешь шестилетних детей, которые по ночам бегут в Вольфендом и зубами потрошат дичь?       -Слушай, я вообще-то не знаю и детей, которые в шесть лет выглядят на три, но при этом свободно читают и учат церковные гимны наизусть…       -О, надо полагать, ты восхищен ее талантами! Ну и как тебе ее талант к убийству?       -К охоте, Фредди. Видимо, она подросла, и… Решила добывать кровь сама.       Фредерика рассмеялась надрывным, истерическим смехом.       -Они не были выпиты, Шеймус. Только выпотрошены. И сложены рядком — две взрослых и лисенок. Это угроза, дорогой папаша.       -Фредди… Барбара любит нас. Она никогда не обидела Джинн и не причинила нам боль…       Раздался хлопок по столу. Так Фредерика заканчивала разговоры, когда была не в духе.       -Значит так, Шеймус. Теперь по ночам подвал всегда заперт на ключ. Если не хочешь, чтобы твоя дочь сидела там все время…       -Она вообще-то и твоя дочь.       Снова удар по столешнице — глуше и сильнее. По всей видимости, кулаком.       -Забирай ее в собор по ночам, если не хочешь, чтобы она сгнила в этом чертовом подземелье. Я ясно выразилась?       -Мне не нравится этот тон, Фредди. — голос Шеймуса тоже начал приобретать напряжение.       -А мне не нравится, что она складывает нам трупы на порог, как какая-нибудь сраная кошка. Разговор окончен.       Снова скрип, снова стук. Удаляющиеся шаги — Фредерика ушла в комнату к Джинн. Барбара быстро и бесшумно спустилась, открыв первую подвернувшуюся под руку книжку. Подвал открыли, и она обернулась к проему, состроив удивленное лицо.       Шеймус выглядел подавленным.       -Ты уже переоделась, крошка. Вот и славно. — с деланной улыбкой сказал он.       -Папа, вы с мамой ссорились? — нарочито наивно спросила Барбара.       -Нет, Барб. Мы просто… Решали кое-какие вопросы. — ответил Шеймус. — Как ты смотришь на то, что я начну тебя учить служению в церкви? Ты уже умеешь читать, знаешь гимны. Будем с тобой ходить в собор еще чаще, а как подрастешь — станешь сестричкой.       Обронив последнее слово, Шеймус вдруг неловко скривился и отвел глаза.       -Я так рада, папа! — ответила Барбара и бросилась ему на шею.       Внутри нее были лишь пустота и обида.