Ты против?

Жизнь потихоньку входила в колею, что само по себе вызывало оторопь. Так ведь не бывает? Или бывает? Было же когда-то, в городе И… Даоджан жил, дышал, ходил на ночную охоту, на встречи с какими-то людьми из городского совета. После каждой его отлучки их быт прирастал удобствами. Нанятые работники отремонтировали дом, еду готовила приходящая тетушка, появилась купальня и огород на заднем дворе. Сюэ Ян смотрел во все глаза и не мог насмотреться. Отмечал сходство в мелочах и те различия, что неизбежно появляются в людях после долгой разлуки. Сяо Синчень действительно изменился, оставаясь при этом собой. Он по-прежнему был патологически добр и благороден, но при этом напрочь утратил свойство сажать всяких проходимцев себе на шею и позволять им ехать в свое удовольствие. Ну, если не считать одного конкретного проходимца. Да и тут все было непросто. Даоджан оставался неизменно спокоен и ласков, отвечал на вопросы, охотно сидел с Сюэ Яном вечерами, пока тот не заснет, рассказывал о своих делах и обещал в будущем, когда «ученик» окончательно поправится, брать его с собой на ночную охоту. И при этом просветленный даос как-то слишком умело отрезал босяку все пути к безобразиям. Сюэ Ян, который очень скоро начал маяться от скуки в те моменты, когда Сяо Синченя не было рядом, с изумлением вдруг обнаружил, что скучать стало некогда, ибо хитрый даоджан умудрился найти ему сто занятий разом, глупых, дурацких и очень полезных. Как раз таких, на которые плюнуть бы и забыть. А нельзя. Один даосский строгий взгляд и саботировать сразу пропадало желание. Как? Почему? А Баошань его знает… И мало того, даже думать о всяком разном стало затруднительно, потому что все мысли прочно и плотно заселил даоджан с его непостижимым поведением. Это что, спрашивается? Монах — сама строгость и непорочность, намекнуть на что-то неприличное страшно. А он раз так, словно невзначай, но уж больно уверенно проведет вдруг рукой по спине, да не до талии, а самую малость ниже. Нет, откровенно за задницу никто Сюэ Яна не хватал, но вот эти вот поглаживания на три цуня ниже поясницы — вот это вот что? Или возьмет и выбившуюся прядь заправит Сюэ Яну за ухо, теплыми своими пальцами, еще и погладит мимолетно по щеке. И дальше идет по своим делам, словно никто красный не застыл посреди комнаты статуей и не хватает воздух широко открытым ртом. А на рынке? Сюэ Ян опять таскался туда с даоджаном и следил, чтобы того не облапошили. Может горный даос теперь и с глазами, только в его житейскую сметку босяк по привычке не верил. А зря. Как Сяо Синчень это делал — загадка. То есть, на первый взгляд все прозрачно — ему по-прежнему норовили насовать в корзину гнилья, отвлекая разговорами. Слишком оторванным от жизни и наивным выглядел заклинатель в белом. Только если раньше Сяо Синчень покорно брал что дали и уходил, то теперь он сначала позволял торговцу напакостить от души, потом спокойно выкладывал порченный товар обратно на прилавок и… смотрел. Просто смотрел. Дальше начинался абсурд и дурдом. Мошенник в четырех случаях из пяти стремительно краснел, начинал трястись, извиняться, обещал больше так никогда не делать, и пихал в корзину все самое лучшее, что было в его лавке, да еще норовил денег не взять за перевес. Сяо Синчень кротко улыбался, неукоснительно отдавал все до последней монеты, и, сказав торговцу пару комплиментов о его честности, уходил. Оставляя после себя кристальную ауру полного охренения всех и вся. И босяка в первую очередь. Иногда на обратном пути тот не выдерживал и начинал вслух возмущаться тем, как даоджан неоправдано добр ко всяческому лживому отребью. Но почти сразу натыкался на насмешливый прищур А-Цин, частенько таскавшейся следом, и громкие ругательства переходили в невнятное угрюмое бурчание: слишком хорошо он понимал, что если бы не даоджанова доброта и умение прощать, одно конкретное лживое отребье гнило бы сейчас в канаве, а не выступало тут с претензиями. Так и жили, к полному изумлению Сюэ Яна, обнаружившего, что праведность незаметно обложила его со всех сторон и уже готова наброситься, как стая волков, чтобы сожрать без остатка. И, главное, он вроде не против… но что-то остро-упрямое, вредное и непонятное с каждым днем прорастало сквозь эту благость, буквально требуя попробовать окружающие сладкие облачка на прочность. То ли полынь в душе, то ли шило в заднице. Сюэ Ян мысленно бил себя по рукам и даже по голове, но ничего поделать с этой колючкой не мог. И в конце концов разрешил ей прорваться в мелочах. Авось даоджан не заметит, а если заметит — ну что он сделает? Нудную нотацию прочтет? Без сладкого оставит? Это же ерунда. Он не собирается никого убивать, просто немного развлечется.