Ты против?

— А если я однажды уйду? Вот надоест мне тебя слушаться, выйду за ворота — только меня и видели.Что будет, даоджан? Меня молнией поразит на месте? Или что? — Сюэ Ян уже три дня как встал с постели и даже разок сходил с даоджаном на рынок. Сползал. Тугая пружина в его внутренностях постепенно ослабила натяжение, и от этого было как-то странно. Непривычно. Беспокойно-сладко. — Нет, — Сяо Синчень поднял глаза от ступки, в которой растирал очередные травы, завелась у него привычка аптекарничать. — С тобой ничего не случится. Уйдешь и будешь жить дальше. Он помолчал, и когда Сюэ Ян уже хотел рассмеяться, ляпнув что-то о том, что даоджан как был дураком, так и остался, если даже наказания за подставу в его договоре не предусмотрено, спокойно добавил: — Просто вернуться уже не сможешь. Смеяться резко расхотелось. Злость, нет, боль… нет, все же злость ударила в голову привычной волной, она хоть и стала слабее, чем он помнил, но никуда, как выяснилось, из души босяка и убийцы не ушла. — Не пустишь обратно? — почти прошипел он, вцепившись в край стола, возле которого они сидели, до хруста в пальцах. Запах шалфея, которым почти пропитался этот дом, внезапно стал удушливо-ядовитым. — Некуда будет возвращаться, — все с тем же сволочным спокойствием ответил даоджан, не поднимая глаз от работы. От этих слов, от этой блядской безмятежности, узорчатой от инея, как лезвие Шуанхуа, волоски вдоль позвоночника встали дыбом. И Сюэ Ян предпочел просто сбежать из комнаты, не продолжать разговор, не требовать объяснения, не узнавать, что значит «некуда будет возвращаться». Раньше он ничего не имел и ничего не боялся потерять. Теперь страх сковал по рукам и ногам, страх стал править всем. Но Сюэ Ян без колебаний убил бы любого, кто попытается этот страх отобрать. Далеко босяк не убежал. Сразу у крыльца его перехватила Слепышка, и, мерзавка такая, воспользовалась тем, что он все еще позорно слаб. Схватила за руку и бесцеремонно затащила за угол, толкнула на толстое бревно у стены и села рядом сама. — Не боишься? — попытался вернуть позиции Сюэ Ян, зловеще прищурившись. — Мы с тобой не друзья, знаешь ли. — Ты мне отомстил, я тебе отомстила, хватит уже сраться, — как всегда, когда даоджана не было рядом, мелкая дрянь не пыталась строить из себя паиньку и разговаривала на языке, понятном им обоим. — Ты мне два раза нагадила, Слепышка, — из чистого упрямства буркнул босяк. — Сначала приперла одного урода, а потом целую толпу! — А ты меня два раза убил, — пожала плечами А-Цин. — Так что мы квиты. За второй раз, кстати, спасибо сказать должен. — Чего?! — Того. Если бы не я, сколько еще лет ты гнил бы рядом с его гробом? То-то же. А-Цин прицельно плюнула в улитку, ползущую по листку подорожника и удовлетворенно хмыкнула — попала. Потом посмотрела на Сюэ Яна и скривилась. — Он тебе не скажет, мерзавцу. И мне запретил. Но тут я не послушаюсь, клятв с меня не брали. — О чем? — Сюэ Ян попытался сделать независимый вид, чтобы девка не зазнавалась, но внутри опять все скрутило и сжало. — Он заплатил за тебя собой. — В смысле?! — босяк едва не упал с бревна. — Собой?! То есть… кому заплатил?! Он что… — Тьфу, придурок! О чем ты думаешь?! Одно непотребство на уме. Он заплатил за все те смерти, что случились по твоей вине. За всех, кого ты убил. Прошел путь искупления за каждого. Сам, вместо тебя. Понятно?! — За… каждого? — мир провернулся вокруг своей оси и впился в душу роем злых ядовитых ос. От ужаса затошнило, а разум, дернувшийся было в лихорадочные подсчеты, остекленел. — Именно. Я не спрашивала подробностей, а он не рассказывает. Но вряд ли это было легко и приятно. Гэгэ изменился. — В чем? — во рту так пересохло, что слова застревали на языке. — Так сразу и не заметишь, — А-Цин прикусила травинку и задумчиво уставилась в стену. — Он… сильнее стал, что ли. Решительнее. И доброта его такая… вроде прежняя, но теперь его очень трудно обмануть. Как насквозь всех людей видит. Но продолжает прощать. Только глаза грустные… заметил, он почти не улыбается? — Почему?! Почему он это сделал? — слова А-Цин все никак не желали укладываться в голове. — Потому что это даоджан? Потому что он всегда таким был? Потому что восемь лет слушал как ты воешь и умоляешь его вернуться? — хмыкнула девчонка. — Жалкое было зрелище. Даже меня пробрало. Сюэ Ян открыл рот… и закрыл. И хотел бы что-нибудь сказать, но слова, как глупые мыши, забились по углам и ни одно не желало вылезать. — Если вздумаешь что-то еще вытворить… я тебя даже убивать не буду, — буркнула А-Цин, смерив его далеко не ласковым взглядом. — Про последний шанс — это не просто так. Это не про тебя, это про него. Если ты, псих кровожадный, сбежишь и убьешь еще кого-нибудь, он умрет окончательно. Его душа развоплотится навсегда без надежды на возрождение, не останется даже осколков. А ты будешь жить дальше и помнить, кто во всем виноват. Если Сюэ Ян думал, что раньше он знал, что такое страх — он ошибался. Ему никогда в жизни, даже под повозкой, раздробившей его руку, даже в те жуткие восемь лет у гроба не было так страшно. До онемения, до полного паралича. А если бы он… он же не знал… нет, он не собирался, но если бы?! Мало ли тупых и жадных торговцев на рынке, мало идиотов, смеющих шипеть даоджану в спину оскорбления, думая, что их не услышат, а услышат, так не обернутся? А даоджан промолчал. Промолчал, сволочь святая! Сука! «Некуда будет возвращаться.» Сука! — В общем, думай, — Слепышка оценила свой вклад в его душевное спокойствие, улыбнулась довольно, как сытая кошка, и встала с бревна. — Вроде не идиот, хотя и мерзавец. У тебя теперь одна дорожка: делать все как он скажет. Сам понимаешь, злоупотреблять властью над тобой гэгэ не станет никогда. А ты… посмотрим на твое поведение. И ушла. Сюэ Ян стоял в центре самой большой комнаты в доме и орал: — Ты совсем ебанулся, даоджан?! А если бы я опять не сдержался?! Я же ненормальный, меня может просто перемкнуть, и тогда… — Не может, — даоджан поставил ступку на стеллаж и вернулся к столу с таким видом, словно никакого орущего босяка не наблюдается, они просто степенно беседуют на ебучие даосские темы. — Откуда ты знаешь?! — памятник надо поставить босяцкой выдержке, потому что усилие, которым Сюэ Ян удержал следующий бешеный вопль, сравнимо было с делами небожителей, не меньше. — Раньше срывался, а теперь нет?! — А теперь нет, — подтвердил даоджан, и та самая тень улыбки на его лице заставила Сюэ Яна резко выдохнуть. — Почему? — почти спокойно спросил он. — Когда я тебя вернул, у меня была возможность исцелить твои старые раны, — пояснил Сяо Синчень, подходя ближе. — Я это сделал. — И что? — не понял Сюэ Ян, а потом по въевшейся уже под кожу привычке покосился на свою левую руку. Перчатка с нее исчезла, уродливый шрам на месте мизинца раздражал и царапал сознание с того момента, как босяк пришел в себя, но он был так занят другими чувствами, что даже не пытался разыскать привычное прикрытие. — Ранено было не только твое тело, но и твоя душа, и твой разум, — терпеливо вздохнул Сяо Синчень, и взял покалеченную ладонь в свои. Сюэ Ян дернулся и застыл. — Повозка Чан Циана сломала тебе не только руку. И эта рана со временем превратилась в разъедающую язву. Ты, конечно, и сам не подарок. Но потеря контроля, все эти вспышки ярости, когда ты от злости переставал владеть собой — ее влияние. — Да ладно, даоджан, не принижай мои заслуги, — зло скривил губы босяк. — За свои поступки я всегда отвечал сам, ни на какую язву не ссылался. — Да. Злился и мстил ты всегда сам. Но разум твой не был чист. И это тоже болезнь. Так что когда у меня появился свой собственный выбор: вылечить твою руку или твою душу, я выбрал второе. Теперь ты можешь себя контролировать. Теперь, если ты кого-то убьешь или покалечишь, то только осознанно, полностью понимая, что делаешь. — Я и раньше понимал, — упрямо мотнул головой Сюэ Ян. — Я… хочешь сказать, что я действительно был душевнобольным, и ты меня вылечил? Я что-то никаких изменений не чувствую. — И не надо. Главное, что ты знаешь: больше ничего не мешает тебе держать злость в узде. Сюэ Ян озадаченно уставился на свою четырехпалую кисть, которую даоджан так и не отпустил. Задумался: вот сегодня, по дороге на рынок и обратно, он никого не хотел убить? Хм… парочке хамов стоило бы укоротить языки, а того жирного борова в лавке тканей и вовсе укоротить на голову. Но он… так ведь даоджан был рядом. А без него бы… Хм. И без него бы не стал — с удивлением констатировал сам для себя босяк. Вот еще, тратить время на придурков. Есть занятия поинтереснее. Более того, он даже не стал запоминать их поганые морды, чтобы отомстить позже. — Безумно интересно наблюдать, как быстро сменяются мысли на твоем лице, словно облака бегут по небу в ветреный день, — вдруг сказал даоджан и улыбнулся по-настоящему. А когда у босяка и пакостника от такого фокуса голова пошла кругом, добил: поднял его ладонь и легонько, почти неощутимо коснулся губами шрама на месте отсутствующего мизинца. Пока Сюэ Ян пытался вернуть нормальный размер выпученным глазам и выкарабкаться из тисков мгновенного паралича, коварный даоджан исчез, смылся к себе в комнату и оставил вместо себя только запах шалфея.