Картина штрихами

В спортзале нет ни фотографов, ни операторов: съемки в этот день не заявлялись. И это прекрасно, думает он, прежде чем сделать шаг к единственному, кто нарушает сонную тишину этого места. Чонгук избивает грушу, как робот, сбежавший из Бостон динамикс - методично и неутомимо. И, когда на напряженные плечи ложатся узкие ладони, мягко сжимая, он на секунду замирает - хотя умом понимает, что трогать его в состоянии берсерка не боится лишь один человек. За эту секунду избитая груша успевает вернуться из очередного полета и мстительно врезается прямо в моську, заставляя покачнуться. Он цедит проклятие, слыша за спиной тихий смех, и обхватывает руками снаряд, бессильно прислоняясь к нему лбом. Замирая и не спеша поворачиваться к тому, кто посмел вторгнуться в его сеанс ненависти. Он подается к влажной спине Чонгука, прижимаясь губами к основанию его шеи. Запрещенный прием, да, но только это прикосновение способно успокоить макнэ за считанные секунды, вернув ему хорошее настроение. И очень приятно, что с годами реакции мелкого совсем не изменились. — Ты слышал, как они кричали? - Голос Чонгука хриплый и прерывистый. Они впервые обсуждают последний концерт наедине: вчера во время ужина они больше ржали над факапами, да и не особо-то пооткровенничаешь в присутствии хоть и понимающего, но менеджера. А вернувшись домой, Чонгук сразу засел за ноутбук, загружая любимую игрушку. Остервенело уничтожая все, что движется, и не подавая признаков жизни. Он не стал его тревожить: прекрасно понимал, что дикое напряжение последних дней следовало сбросить. Вместо этого забросил под язык сразу две таблетки успокоительного и устроился в постели, вполглаза наблюдая за побоищем, устроенным Чонгуком. И сам не заметил, как провалился в сон. Утром Гука в постели уже не оказалось. И он, повздыхав, сразу отправился сюда. — Я был там, - напоминает он на всякий случай. - Конечно, я слышал. — Это же совсем пиздец. Если бы мы друг другу на сцене отсосали, нас бы на руках оттуда унесли. И это девочки, которым часто даже восемнадцати нет. Блядь, туда хоть кто-то пришел музыку нашу слушать? — Все, - не соглашается он, ведя носом по влажной шее, утыкаясь в местечко за ухом. Он обожает этот запах - ноты шампуня и дезодоранта, густо замешанные на его неповторимом мужском аромате. Этот запах знаком до последней молекулы и давно въелся под кожу, пропитав насквозь собственные клетки. - Но без вас впечатления были бы совсем другими, сам же знаешь. — Но это же унизительно, блядь. - Он хмурится, слыша в голосе Гука отчаяние. И прижимается крепче к напряженной спине, оглаживая плечи. Обхватывая его торс движением, отточенным за минувшие годы до автоматизма. - Почему мы должны ТАК прогибаться только из-за того, что шишка пришла на концерт? — Потому что у нас квартира в Апельбауме, - меланхолично напоминает он, прижимаясь губами к его плечу. - Которая стоит четыре ляма долларов. А тебе, напоминаю, только двадцать три. Скажи мне, где еще ты смог бы заработать столько денег в твоем возрасте? — Ну допустим. - Гук улыбается, вспоминая ИХ квартиру, место, где совсем скоро они смогут жить только вдвоем, и напряжение помалу отступает: в этих руках ему всегда становилось спокойно. Так, словно он наконец вернулся домой из бесконечного утомительного путешествия. — Вот именно. - Он прикрывает глаза, потираясь щекой о влажную кожу. Ощущая, как помалу выравнивается дыхание Гука, и облегченно выдыхая. — Но почему именно с ним? - Упорствует Гук. Но отрывает ладони от многострадальной груши, стаскивая перчатки. Накрывая пальцы, сплетенные на его груди, своими. Неощутимо, нежно поглаживая теплую кожу. — Потому что Чимин - ходячий секс. — Ты тоже. - Оскорбляется Гук. Он тихо смеется, благодарно целуя его в плечо. Отвечать бессмысленно, они оба прекрасно знают, что это ложь: никогда он не сравнится с Чимином в искусстве обольщения. Потому что Чимин рожден, чтобы сводить с ума. Он невольно улыбается, вспоминая лучшего друга, который так непринужденно и легко превращается в существо, буквально излучающее волны жаркой похоти. В отличие от Гука, он не делает проблему из откровенного фансервиса, на котором настояли в компании, а веселится на всю катушку, соблазняя Гука напропалую и доводя Юнги до дергающегося глаза... Он улыбается шире, вспоминая вчерашний разговор в чужой комнате, подслушанный совершенно нечаянно. «— Осторожнее, Юнги, я же не гимнаст! — Да? А возле Гука извивался, как возле шеста, блядь. И ответишь за это» Может, поэтому Чимин так и старается? Чтобы нарваться на наказание любовника? Судя по его сияющей улыбке по утрам, где-то так и есть. И он, кстати, совершенно не против наказывать подобным способом Гука... Если бы не одна проблема: Гук наказывает себя сам. Он ненавидит и презирает себя. Чувствует себя предателем, играя в любовь с другим у него на глазах. Насилует себя сомнениями и изводит страхом, что однажды разочарует его, и они расстанутся, не выдержав прессинга. Он неслышно вздыхает, прикасаясь губами к изгибу его шеи. Ощущая, как чужие пальцы впиваются в запястья до боли, и тут же прижимаясь крепче. Дыша ровно и размеренно. Пытаясь передать ему свое спокойствие. Вжимаясь в стройное тело, он вспоминает, что еще несколько лет назад, резвясь с другими мемберами, Гук не задумывался, что это может его ранить. А сейчас единственное, чего он по-настоящему боится - это причинить ему боль. Его малыш вырос. - Он улыбается, водя губами по его шее. - Вырос в настоящего мужчину - сильного, уверенного и властного. Еще год назад он брал его, доверчивого и задыхающегося, и вопрос о смене ролей даже не поднимался. А сейчас все чаще уступает он – потому что такому мужчине, каким стал Гук, не страшно довериться. Ему естественно принадлежать, вверяя тело и душу. Зная, что никто и ничто не посмеет причинить ему вред, пока возлюбленный стоит за его плечом чернокрылым хранителем. — Прости. - Тихо произносит Гук. Он тихо хмыкает: слова кажутся излишними, они же не дети малые, он все прекрасно понимает. Но приходится говорить это и вслух - потому что тот в его руках снова напрягается... Проблема в том, что он не любит врать Гуку. А фраза "Со мной все нормально" - это чистейшая, рафинированная ложь. Ничерта с ним ненормально. Ему больно, больно невыносимо, ему тошно и муторно, и вчерашнее унижение вонючей жижей плещется в венах. Он знает, какими словами его поливают поклонники связи Гука с Чимом, знает, как они ненавидят его, знает, как они радуются, когда ему больно. Он слышал восторженные крики девочек, видел, как светились их лица, когда Гук с Чимой пели друг другу о своих желаниях и не стесняясь их демонстрировали. Но это работа, и он сделал ее хорошо, даже если временами хотелось завыть, спрятавшись в темном углу сцены… Гук хмурится, крепче сжимая тонкие пальцы, оледеневшие на его груди. Он чувствует состояние возлюбленного с мучительной остротой, потому что спаян с ним душой и всеми оттенками ауры, они прошли вместе долгий путь, и закончат вместе, пеплом в одной урне, в этом Чонгук уверен абсолютно. Он берет в ладони точеное лицо очень бережно, потому что этот парень - он же не человек вообще, он его бесценный приз за все пережитое и аванс за все, что еще придется пережить. Он все еще не знает, чем заслужил такой подарок в свою жизнь, но каждую ночь, любуясь его чертами, он благодарит за него всех богов по очереди. И клянется, что никогда, ни за что не причинит ему боль... Как жаль, что он не в силах выполнить собственные клятвы. — Я люблю тебя. - Тихо, как впервые признается он. - Люблю тебя, Тэ. Прости. — Мне нечего тебе прощать, мы это уже обсуждали, и не раз. - Он старается улыбнуться максимально успокаивающе. Но Гук видит его насквозь, и он прижимается крепче, пряча лицо на его плече. - Я тоже тебя люблю. Все хорошо. — Уверен? — Абсолютно, - из-за того, что он вжимается в сильное тело, голос выходит глухим. И Гук прижимает его крепче, почти причиняя боль... — Давай уедем, Тэ. Ненадолго. Хоть на пару дней. — Давай. – Тэхену тоже это нужно. Вытрясти из головы муть, вдохнуть полной грудью, очистить мысли. Но сейчас ему нужно кое-что другое, поэтому он улыбается, отстраняясь от любовника, отнимая у него перчатки и натягивая их на свои руки. – А сейчас, раз уж мы здесь... Чонгук оглядывает пустынный зал и улыбается, нарочито медленным движением задирая свитшот. Обнажая живот, от одного вида которого у Тэхена начинает двоиться в глазах. — Справишься? – Его тон автоматически снижается на две октавы, Тэхен сглатывает, пожирая взглядом любимые кубики. И, уже не думая, делает шаг, опускаясь на колени, скользя губами по рельефу и наслаждаясь вкусом теплой кожи… — Однако быстро мы сегодня тренировку закончили. – Смех у Чонгука хриплый, сильные руки сжимают плечи, поднимая его на ноги. – Пойдем. Сегодня на коленях должен стоять не ты.