Освобождение

Первая неделя пролетела быстро, в решительных попытках Эрвина приспособиться к подлинному хаосу, царящему в городке в целом и в школе в частности. Будучи по природе своей отчаянным перфекционистом, он ужасно страдал от неорганизованности рабочего процесса, наплевательского отношения к своим обязанностям большей части педагогов и переходящей все границы наглости учеников. А после первой встречи с директором Пиксисом, явно находившемся на рабочем месте в нетрезвом состоянии, Эрвин и вовсе подумывал о том, чтобы бросить все к чертям собачьим и в тот же день уехать подальше из этого захолустья. Но не в его обстоятельствах было привередничать, поэтому он с каменным лицом просидел перед директором все эти бесконечные пятнадцать минут, вдыхая пары алкоголя и слушая бессвязные и бессодержательные наставления. По сути, все, что он вынес из директорского кабинета, это два полезных совета, один возмутительнее другого — не пытаться кого-то чему-то научить, так как всем здесь пофиг, и обратиться к Пиксису за номером знакомой акушерки, если мистер Смит обрюхатит ученицу. Из его слов Эрвин понял, что такие ситуации — отнюдь не редкость, и старшеклассницы ходят на аборт чаще, чем на физкультуру. Ощущение гадливости, оставшееся после этого разговора, многократно усилилось, когда, оказавшись в школьном коридоре, он поймал на себе откровенные взгляды нескольких хихикающих и подмигивающих ему девиц, явно жаждущих поставить его в положение, когда ему пригодится заветный номерок. Вздрогнув от нахлынувшего отвращения, Эрвин быстрым шагом направился в кафетерий, чтобы хлебнуть горькой дряни, которую здесь называли кофе. Поблагодарив хмурую кассиршу, он взял свой бумажный стаканчик и сел за один из свободных столиков, благодаря бога за то, что большинство уроков уже закончились. Скользя взглядом по полупустому залу, он погружался все глубже в свои мысли, как вдруг замер, встретившись глазами с сидевшим в самом дальнем углу Аккерманом. Тот смотрел внимательно, цепко, гипнотизирующе. Эрвин почти физически ощутил на себе этот взгляд, он пригвоздил его к месту, заставил тело потяжелеть, лишил разум возможности сопротивляться мыслям, преследовавшим его с первого дня. Легкое прикосновение ладони к плечу Смита мгновенно вывело его из этого пленительного транса, он резко обернулся и увидел за своей спиной улыбающегося Моблита. — Разрешишь присоединиться? — дружелюбно спросил он, кивая на свободный стул рядом. — Конечно! Рад тебя видеть, — с облегчением отозвался Эрвин и, когда коллега сел напротив с чашкой чая и куском пирога в руках, ненароком глянул в дальний угол. Там было пусто. — Ну как ты, осваиваешься? — Моблит принялся уплетать не очень аппетитный на вид пирог. — Потихоньку. Немного в шоке, конечно, от приветственной речи директора. Да и вообще от того, какой здесь творится бардак, — честно ответил Смит, радуясь возможности говорить прямо и без обиняков. — О, это да. Я давно уговариваю Ханджи уехать отсюда, но она ни в какую — еще с университетских времен одержима идеей, что в таких богом забытых местах выше всего вероятность встретить настоящий самородок, — заметив, как удивленно вскинул брови Эрвин, Моблит засмеялся и пояснил, — Не считай, что это такой уж бред, Ханджи сама — главное доказательство собственной теории. Эта дыра — ее родина, и когда мы познакомились в университете, она даже не рассматривала других вариантов, кроме как вернуться. И мне пришлось поехать за ней. — Что ж, для этой школы она определенно благословение. С первого взгляда ясно, что все здесь держится на ней. — Это правда, — слегка смущенно согласился собеседник, — Если бы могла, она вела бы вообще все предметы, только чтобы отыскать свои неограненные алмазы. — Уверен, она их найдет, — улыбнулся Эрвин, почему-то чувствуя давно забытое тепло от той бесконечной нежности, с которой Моблит говорил о Ханджи. — А ты как здесь оказался? — продолжил разговор Бернер, — Выглядишь ты в местном колорите слегка инородно. — Да я сюда забрел совершенно случайно — последние три года провел в Мексике, но под конец подустал от антисанитарии и высокого уровня преступности, вот и решил вернуться в Штаты. — Ого, да ты путешественник! Наверняка с тобой случилась тысяча интересных историй, Ханджи будет в восторге. Но, знаешь, эта жопа мира находится на самой границе, и дела тут обстоят примерно так же. Одни Аккерманы чего стоят, — и Моблит многозначительно закатил глаза. — В каком смысле? — мигом оживился Эрвин, стараясь не выдать своего чрезмерного любопытства. — Да в прямом, дядька нашего дорогого старшеклассника — большая шишка в криминальном мире, причем известная в национальных масштабах. Здесь появляется редко, по большей части обитает в Нью-Йорке или Эл-Эй, там ему есть, чем поживиться. Тут у него так, местечко, чтоб залечь на дно. — Погоди, дядька? А кто родители мальчика? — Эрвин понимал, что задает не самый логичный вопрос, но не мог притворяться, ведь история дяди-мафиози ему была интересна лишь постольку — поскольку. — А? — сперва даже не понял Моблит, — Ну, там мутная история. Отца у Леви вообще никогда не было, а мать вела сомнительный образ жизни, занималась проституцией, и в итоге умерла от передоза, когда ему было лет семь. С тех пор у него только дядя. — Но это же странно, тебе не кажется? Сестра криминального авторитета становится проституткой, как-то это не вяжется. — Да их там хрен разберешь, этих Аккерманов. Говорят, ее в это все как раз папаша Леви втянул, но как там было — никто не знает. А тебя зацепила история, — удивленно отметил Бернер. — Думаешь? — растерянно пробормотал Смит, — Ну, отпрыску этих замечательных людей мне завтра преподавать историю, — поднимаясь, улыбнулся он. — Слушай, рад был с тобой поболтать. — Да, я тоже, Ханджи привет, — помахал рукой Эрвин и вышел из кафетерия. Вечером он еще раз просмотрел подготовленный заранее план урока, с досадой думая, что класс отстает от программы занятий на пять, а в своем развитии — лет на десять. Конечно, он помнил, что обязанность рассказать новую тему возложил на Аккермана, но был практически уверен в том, что тот проигнорирует задание, поэтому нужный материал был у него под рукой. Вообще, подготовкой к занятиям в этой школе можно было и не заниматься вовсе, ни учителям, ни ученикам. Местным жителям лень было даже лицемерить, притворяясь, что учеба тут хоть кому-то небезразлична. Но Смиту было слишком тяжело отказаться от привычки соответствовать высоким образовательным стандартам, к чему его приучил отец. Наконец закончив с подготовкой и оказавшись в постели, Эрвин надеялся поскорее уснуть, но мысли о предстоящем уроке в классе Леви все никак не оставляли его. А вслед за ними в уставшее сознание просочилось и то, от чего Смит пытался отгородиться любыми способами. Но сейчас сил сопротивляться не было, и он поймал себя на том, что думает уже не о школе, не об уроке, не о классе, а лишь о единственном ученике. О мальчике, один вид которого выводил Эрвина из состояния тягучей беспросветной скуки и заставлял чувствовать себя живым. Это было очень странное ощущение, совершенно новое и потому пугающее — будто Смит совсем не знал себя, не понимал, кто он такой на самом деле, чего хочет и для чего живет, но стоило встретиться глазами с Леви, как Эрвин мгновенно осознавал — он хочет этого мальчика. Сейчас, задумавшись об этом всерьез и впервые словесно определив терзавшее его смутное желание, Смит почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Ладони похолодели и вспотели, он изо всех сил сжал руки в кулаки, надеясь, что физическое напряжение прогонит навязчивые мысли. Умом он понимал, что происходящее с ним абсолютно неправильно, очень странно и совершенно ему чуждо. Эрвин никогда не заглядывался на учеников, и тем более на мальчиков. С тех пор, как он сам закончил школу, его больше не посещали гомосексуальные фантазии, не считая разве что… Вспомнив ту ситуацию, он удушливо покраснел и зажмурился. Тот пьяный поцелуй с Найлом в университетские годы он мечтал забыть все это время. Боже, какой невероятный стыд он испытал, когда потянулся приоткрытыми губами ко рту приятеля, коснулся его языком и с шумным дыханием обвил руками его шею. Найл секунду стоял в замешательстве, но тут же резко отшвырнул его с такой силой, что Эрвин ударился головой о стену и не устоял на ногах. Лежа на полу, он приподнялся и заглянул в лицо друга. Тот с отвращением вытирал губы, приговаривая что-то вроде «Да ты совсем ебанулся, Смит? Блять, неужели ты из этих? Я думал, ты нормальный!», а Эрвин с ужасом кричал «Нет, нет, что ты! Я не педик, ты меня неправильно понял, я просто ужрался в хлам! Только не говори Мари!». Одно воспоминание о том кошмаром вечере заставило лоб Эрвина покрыться испариной. К счастью, Найл тогда понял, что это просто пьяная выходка, ничего никому не сказал, и они общались после этого, как раньше. И сам Эрвин тоже не сомневался ни на секунду, что больше ничего в том поцелуе не было. Но сейчас он не мог притворяться, что Леви не вызывает у него весьма определенных желаний. К нему хотелось прикасаться, обнимать его, гладить его острые плечи, выпирающие ключицы, бледную шею. Хотелось взять в свои ладони его юное нежное лицо, накрыть своими губами его тонкие губы, почувствовать на своей груди прикосновения его холодных нежных рук. Его хотелось всего, к нему непреодолимо тянуло. Эрвин понимал, что постыдное воспоминание о поцелуе с Найлом не помогает. Тогда он решил пойти на самые решительные меры и вспомнил тесный автомобильный салон, кожаный руль в своих руках, встревоженное лицо отца справа от себя, мелькание огней за стеклом и громкий скрежет, грохот, крик. А дальше — ничего, только сплошную бесконечную темноту. Закрыв глаза, Эрвин с удовлетворением понял, что мысли о Леви исчезли из его головы.