Освобождение

Распахнув перед Леви входную дверь, Эрвин широко улыбнулся и поприветствовал гостя. Тот кивнул в ответ и вопросительно глянул на Смита, обведя глазами прихожую и не найдя того человека, ради знакомства с которым и был приглашен. — Криста на кухне, мы пришли немного пораньше, и она проголодалась. Сейчас разделается со своим йогуртом и поступит в твое полное распоряжение. — Мне бы руки помыть, да и вообще, осмотреться охота, — разувшись и переминаясь с ноги на ногу, неуверенно протянул Леви. — Да, конечно, ванная прямо по коридору. Помоешь руки, и я покажу тебе, что у нас тут как, — дождавшись, пока мальчик закончит водные процедуры и выглянет из-за приоткрытой двери, Эрвин жестом позвал его за собой и быстро провел по стандартным комнатам типичного недорогого домика, к которому сам только начал привыкать. Уютная светлая детская с кучей ярких книжек и совсем небольшим количеством игрушек. Крохотная спальня, в которую не поместилось ничего, кроме кровати и шкафа. Примыкающая к ней гардеробная, в которой вместо стеллажей с одеждой стоял письменный стол со стулом и книжный шкаф, набитый потрепанными томиками. Скромная серая гостиная с телевизором, диваном и креслом и, наконец, небольшая светлая кухня, в которой за обеденным столом сидела светловолосая маленькая девочка, уставившаяся на вошедшего Леви такими же большими небесно-голубыми глазами, как у самого Эрвина. — Привет, я Криста, — дружелюбно улыбнулась она, — А ты Леви, папа говорил про тебя. Ты будешь забирать меня у миссис Кирштайн и приводить домой, и мы будем вместе ждать папу. Тебе понравится, со мной правда интересно, так все говорят, — затараторила девочка, не давая никому и слова вставить, а потом повернулась к Эрвину и с укором сказала, — Не такой уж он и хмурый, как ты рассказывал. Он просто очень привык быть грустным, но мы с тобой научим его радости! Смит немного смутился и хотел что-то возразить, прервать поток мыслей дочери, но Леви его опередил. — Уверен, Криста, у тебя точно получится отучить меня от грусти, а вот насчет твоего папы я бы не был так уверен, — с добродушной усмешкой ответил он. — Это да, я по радости мастер! — хохотнула девочка и, вскочив со стула, подбежала к Леви, решительно взяла его за руку и потянула за собой в комнату, приговаривая, — Пойдем, я тебе такую книжку сейчас прочитаю, в миг забудешь, как грустить. Она очень веселая! — Ого, ты уже умеешь читать, я думал тебе всего четыре, — искренне удивился тот, не сопротивляясь и давая увлечь себя в детскую. — Так и есть, просто я действительно очень смышленая, и поэтому у папы получилось меня всему-всему так быстро научить, — донесся до оставшегося в кухне Эрвина ответ дочери, от которого ему стало безумно приятно и тепло на душе. Он на секунду почувствовал себя таким хорошим отцом, почти как его собственный. Смит едва ли отдавал себе в этом отчет, но то, с какой легкостью Криста приняла Леви, и то, как тот, вопреки своей обычной холодности и отстраненности, быстро открылся и пошел на контакт, совсем не казалось чем-то удивительным. Напротив, этот мальчик мгновенно стал частью их жизни, причем так естественно и просто, будто всегда ею был, будто являлся недостающей деталью пазла, без которой в их доме было до странности пусто, а потом нашелся он, и все встало на свои места. А еще с появлением Леви у них стало так неправдоподобно чисто, что Эрвин даже спросил, не владеет ли мальчик каким-то секретным заклинанием, уничтожающим пыль, грязь и бардак в одно мгновение. Тот только усмехнулся и пожал плечами — мол, мне не сложно, люблю чистоту. Пребывание в забытом богом городишке, бессмысленная работа в загнивающей школе, неотступно преследовавшие Эрвина страхи и сомнения по поводу правильности своих действий — все отходило на второй план и переставало иметь значение, когда он приходил домой, где его ждал Леви. Они оба, казалось, понимали, что в непосредственные обязанности мальчика входило лишь проведение времени с Кристой, пока ее отец был на работе. Но на деле Леви всегда принимал приглашение остаться на ужин и проводил у Смита еще несколько счастливых уютных часов после его возвращения. Со временем Эрвин удовлетворенно отметил, что близость мальчика уже не была для него такой обжигающей и нестерпимой. Охватывавшее его прежде желание, за которое после он каждый раз проклинал себя, уступило место чувству гораздо более глубокому, спокойному и щадящему — невероятной нежности, от которой сжималось сердце и смягчался взгляд. Смит начинал видеть в Леви не только безумно притягательного юношу, не только ершистого, независимого и мрачного подростка, но и нуждающегося в ласке, заботе и внимании ребенка, которому явно не хватило в детстве любви, тепла и ощущения дома. И Эрвин изо всех сил старался дать ему все это, осторожно, ненавязчиво, боясь спугнуть и оттолкнуть. Он и сам не знал, что может быть таким чутким. Он стал замечать малейшие изменения во взгляде, жестах, поведении Леви. Ему было так радостно видеть, что тот привыкает, осваивается, перестает прятаться и начинает доверять. Вот Эрвин читает Кристе сказку на ночь, а Леви тихо пробирается в детскую и, одними глазами спрашивая с опаской, можно ли, опускается на мягкий ковер у его ног и, прислонившись щекой к колену, слушает добрую незатейливую историю. Вот он вызывается сам отвести Кристу к миссис Кирштайн и, придя слишком рано утром, застает их за завтраком. Смотрит, как заботливо Эрвин накладывает девочке молочную сладкую кашу и, когда учитель предлагает покормить и его, соглашается с такой широкой улыбкой, что даже сам немного смущается, но, принимая из рук Смита теплую тарелку, смотрит так искренне и благодарно, а потом ест с таким удовольствием, что Эрвину стоит большого труда не стиснуть его в объятиях, шепча какую-то ласковую чепуху о том, какой он маленький и хороший. Вот Смит приходит с работы и начинает слушать их с дочкой рассказ о том, как прошел день, как Кристе нравится мальчик Эрен, которого тоже приводят к миссис Кирштайн, но дружить с ним не получается — он все время играет со своими друзьями, Армином и Микасой, а Криста стесняется попроситься к ним. На что Леви начинает с горячностью доказывать ей, что надо обязательно побороть стеснение и подойти к ним, потому что как только у нее появятся друзья, жизнь станет такой радостной и интересной, как никогда прежде. С горящими глазами он рассказывает о своей дружбе с Фарланом и Изабель, о том, что время с ними было самым счастливым на его памяти. Потом вдруг грустнеет, замолкает, уже не участвует в разговоре, который продолжают вести Криста с отцом. Эрвину отчаянно хочется узнать, что произошло, утешить его, ободрить, но по виду Леви он понимает, что нужно сдержаться, что тот откроется сам, но только тогда, когда будет готов и захочет довериться. В неторопливом течение однообразных будней, окрашенных присутствием Леви в теплые яркие тона, незаметно прошли сентябрь и октябрь. Близились короткие каникулы, традиционно приуроченные ко Дню Благодарения. Однажды вечером, когда Эрвин сидел за своим рабочим столом и проверял самостоятельные работы, мальчик подошел к нему и тихим покашливанием деликатно привлек его внимание. — Мистер Смит, я хотел у вас узнать, что вы собираетесь делать на… — смущенно заглянув ему в глаза, начал он, но раздавшийся телефонный звонок не дал ему закончить. — Извини, я сейчас, это быстро, — подняв ладонь в останавливающем жесте, проговорил Эрвин и произнес в трубку, — Привет, Ханджи! Ого, это неожиданно, я вообще как-то и не собирался праздновать. Спасибо за приглашение, но я не уверен, что могу его принять. Я не говорил, но я не совсем один… Не в этом смысле, у меня просто есть ребенок, дочка, ей четыре. Эй, ну не ругайся так, просто не было повода сказать! Вместе? А это точно удобно? Ну хорошо, мы с радостью! Криста будет особенно довольна, она сто лет не была на настоящем празднике, — закончив разговор, Смит вопросительно взглянул на все еще стоявшего перед ним мальчика. От волнения, явно читавшегося на его лице минуту назад, не осталось и следа, взгляд был холодным и бесстрастным, — Так что ты хотел сказать, Леви, я тебя слушаю. — Да как раз на тему Дня Благодарения — хотел сказать, что если вы рассчитывали на меня, то я занят и не смогу работать. — А, да, твоя помощь не понадобится, не переживай. Мы пойдем к… — Аккерман не дослушал, развернулся и направился в соседнюю комнату, к Кристе. На ходу он бросил негромкое «да, я знаю». Эрвин остался сидеть за письменным столом с полным ощущением, что опять сказал и сделал что-то не так. Но узнать, в чем дело, он и не надеялся — во-первых, выяснять отношения при ребенке совсем не хотелось, а во-вторых, он уже достаточно хорошо знал Леви, чтобы понять — обидеть его могло что угодно, и он никогда не скажет, что именно, так что вспышку его раздражения оставалось просто переждать. Спустя часа полтора проверки домашних заданий, Эрвин обратил внимание, что за окном темнеет, взглянул на часы, удивился, что уже почти семь, и, сняв очки, встал из-за стола, направляясь на кухню, готовить ужин. Проходя комнату, он мельком заметил, что Криста и Леви сидят перед телевизором и смотрят серию "Винни-Пуха", причем он не смог бы сходу сказать, кто выглядит более заинтересованным, что вызвало у него тихую улыбку. Радуясь, что Аккерман не видит его сияющий физиономии, Эрвин принялся жарить рыбу, чистить картофель и резать салат. Увидев боковым зрением, что в дверном проеме появилась невысокая темная фигура, Эрвин повернул голову и, встретившись взглядом с Леви, тихо вскрикнул — отвлекшись от нарезки салата, он слегка порезался и уставился на струйку крови, побежавшую по указательному пальцу. Что произошло в следующую минуту, он понял не сразу — Леви в то же мгновение метнулся к нему, порывисто схватив за руку, быстро облизнулся и обхватил влажными губами пораненный палец. Сердце Эрвина тяжело толкнулось в груди и ухнуло куда-то вниз, голова закружилась, в ушах зашумело. Он стоял на месте, не в силах пошевелиться, не в состоянии отвести помутневший взгляд от лица Леви, смотрящего на него предельно жадно и откровенно, ритмично посасывающего его палец, скользя по нему ласкающим маленьким языком. «Ох!» сорвалось с приоткрытых губ Эрвина, когда он почувствовал, как жар, исходящий от горячего нежного рта, прокатывается волной по всему его телу и оседает в паху, заставляя член подняться и напряженно задрожать. Собрав остатки силы воли, Смит зажмурился и, прижавшись бедрами к столу, чтобы скрыть эрекцию, потянул руку на себя, вздрогнув всем телом от того, как Леви с тихим причмокиванием выпустил его палец. Эрвин сжал руку в кулак и слегка сгорбился, опираясь на стол и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Мистер Смит, простите! Я машинально, честное слово, просто я так останавливал кровь себе, если случалось порезаться, — донеслись до него взволнованные негромкие слова мальчика и, открыв глаза, Эрвин увидел испуг на его еще более бледном, чем обычно, лице. Его глаза были широко открыты, губы лепетали извинения, выражение лица было таким беззащитным и совсем-совсем детским. Смит с ужасом подумал, каким же мерзким, гадким извращенцем надо быть, чтобы в непосредственном невинном жесте увидеть похотливый призыв, чтобы в этих искренних испуганных глазах разглядеть желание и вызов. Почувствовав дикое отвращение к самому себе, он отвел взгляд и сдавленно проговорил: — Ничего, Леви, не пугайся, я просто не ожидал. Спасибо тебе за заботу, можешь идти в комнату, скажи Кристе, что ужин вот-вот будет готов, — Когда мальчик послушно выскользнул из кухни, Эрвин судорожно сглотнул и продолжил готовить, проклиная и ненавидя себя. Он был уверен, что Леви не останется на ужин, думал, что тот наверняка все понял и теперь не испытывает к нему ничего, кроме отвращения. Но мальчик остался, вел себя непринужденно и даже чуть более добродушно, чем обычно. За столом оживленно обсуждал с Кристой Винни-Пуха и будто не замечал подавленного отстраненного Эрвина, боявшегося оторвать взгляд от тарелки и поднять на него глаза. Потом Леви сказал, что сам помоет посуду, пока Смит укладывает девочку спать, и под мерный шум воды, доносящийся из кухни, Эрвин понемногу расслаблялся, расчесывая мягкие золотистые волосы дочери, укрывая сонную Кристу одеялом, целуя в лоб и выключая свет. За свой письменный стол он вернулся практически спокойным, уверенным в том, что возникшее недопонимание разрешилось само собой, и с чистой совестью погрузился в работу, пока не почувствовал теплое дыхание на своей шее, от чего коротко стриженные волосы на его затылке встали дыбом. Резко развернувшись на крутящемся стуле, своими ногами он случайно зацепил ноги Леви, стоявшего у него за спиной. Тот потерял равновесие и неловко опустился на колени Эрвина, упираясь ладонями в его бурно вздымающуюся грудь. От неожиданности Смит не успел оценить ситуацию и последовал первому импульсу, возникшему в его мигом опустевшем сознании — обхватил руками хрупкое тело мальчика, с силой прижимая его к себе. Уткнулся носом в ямку над ключицей, шумно вдыхая чистый свежий аромат и почувствовал, как по телу Леви пробежала крупная дрожь. Это ощущение опьянило, одурманило, мгновенно свело с ума. Закрыв глаза и полностью отдавшись охватившему его безумию, Эрвин одной рукой скользнул вверх по выпирающему позвоночнику и зарылся пальцами в короткие жесткие волосы на затылке. Другая рука отпустила тонкую талию и легла на острое колено, властно сжимая его и поглаживая. Подняв лицо, Смит вслепую нашел губами губы Леви и скорее почувствовал, чем услышал, как тот выдохнул ему навстречу «нет, пожалуйста, не надо». Эрвин открыл глаза и застыл от ужаса — мальчика трясло не от возбуждения, как он только что подумал, поддавшись искушению. Леви буквально оцепенел от сковавшего его страха. Лицо его посерело, по щекам из-под плотно сомкнутых век текли крупные прозрачные слезы, дрожащие губы что-то умоляюще шептали. Почувствовав, как хватка учителя ослабла, мальчик распахнул полные слез глаза и, все еще ощущая на себе руки Смита, зашептал громче, дрожащим и сбивающимся голосом: — Мистер Эрвин, прошу вас, не надо, пожалуйста, я больше не буду, обещаю, обещаю, я не стану впредь провоцировать вас. Я знаю, вы не такой, вы хороший, вы не поступите со мной так, даже если я заслужил, даже если сам напросился. Я не смогу так снова, только не это, только не опять. Мне страшно, пожалуйста, отпустите, прошу, не делайте мне больно, — повторяя это снова и снова, он тихонько попятился назад, упав с колен замершего Эрвина на пол, отползая от него, пока не уперся спиной в стену. Леви не отводил немигающего взгляда, устремленного в шокированное лицо учителя и не замолкал ни на секунду, но, вжавшись в стену и обхватив руками поджатые к животу колени, заговорил громче, уже не с мольбой, но с угрозой в голосе, — Не смейте, понятно вам? Вы не имеете права так поступать со мной. Я думал, вы не такой, как он, я поверил вам. Я не дам вам так поступать с собой, больше не дам пользоваться мной, трахать меня как и куда вздумается, бить меня, унижать меня, рвать меня! Я вам не позволю, слышите, мне больше не двенадцать лет! — последние слова он уже яростно проорал в лицо оглушенного Эрвина, а после спрятал голову в колени и, весь сжавшись в маленький комок боли и страха, отчаянно разрыдался. Из детской раздался протяжный плач, крики Леви разбудили Кристу, и она звала Смита, сквозь слезы повторяя «Папа! Папа!». Эрвин вскочил и бросился к ней, пытаясь хоть немного прийти в себя, чтобы успокоить ее. Крепко обняв плачущего ребенка, он тихонько зашептал дочери на ушко, что он рядом и все будет хорошо, покачал ее на своих руках, и девочка быстро уснула. Положив ее в кроватку, Смит опустился на пол в темной детской и обхватил голову руками, не веря самому себе, что дошел до такого. Пока его маленькая дочь спала в соседней комнате, он домогался до своего ученика, который уже пережил в прошлом сексуальное насилие. Господи боже, Эрвин чуть не изнасиловал одинокого, забитого, травмированного сироту, который доверял ему, приходил в его дом, ел с ним за одним столом, заботился о его ребенке. Не ощущая уже ничего, кроме зияющей пустоты и полного эмоционального истощения, он ухватился за стенку и поднялся на ноги, шатаясь, побрел обратно в комнату, ожидая, что Леви уже давно убежал отсюда, что он больше никогда не увидит его. Но тот по-прежнему сидел в дальнем углу, только уже не плакал, а неотрывно смотрел на дверь и, как только Эрвин вошел, встретился с ним открытым, беззащитным взглядом. — Почему ты не ушел? — хрипло выдавил из себя учитель. — Потому что мне некуда идти. И еще, потому что я не хочу уходить, я хочу остаться с вами, — тихо, но отчетливо произнес мальчик. — Что? Как так? Я же… я чуть не изнасиловал тебя, — непонимающе вздохнул Эрвин. — Сам не знаю, мистер Смит, но мне сейчас так страшно, одиноко, холодно, а вы единственный человек, с которым может стать тепло. Уже становилось. Мне просто хорошо с вами, понимаете? И я подумал… Если для того, чтобы быть рядом, мне нужно снова… — он не договорил и, опустив глаза, вздрогнул всем телом, но потом вновь поднял полный решимости взгляд, — Я согласен даже на это. — Господи, Леви, прошу тебя, не говори так. Я не прикоснусь к тебе больше, клянусь, я ни за что не сделаю тебе больно, — не зная, как реагировать на ранящие его слова, пробормотал Эрвин. — Но я хочу, чтоб прикоснулись, — внезапно вскочив на ноги, Леви бросился к учителю на грудь и прижался к нему всем телом, — Я не хочу только, чтобы вы делали, как он, вот и все. Но мне правда, правда нужны ваши объятия, ваше тепло, мне нужны вы. Я просто не знаю, как показать вам это, не знаю, как попросить, — зарываясь в складки рубашки Эрвина, закончил он. — Леви, ох, Леви, — осторожно обнимая мальчика, выдохнул Смит, не находя слов, чтобы выразить все те чувства, что заполнили его целиком после этого горячего, искреннего, болезненного откровения. Он просто стоял и прижимал Леви к себе, надеясь, что стук его сердца и тепло его тела скажет больше, чем любые слова, — Да ты прямо ледяной, хочешь чаю? — спросил он наконец, и, почувствовав грудью утвердительный кивок, взял в свою большую теплую ладонь узкую холодную руку Леви и повел его на кухню. Заварил чай, посадил на стул, сел рядом и с нежностью смотрел, как тот громко отхлебывает горячий напиток, держа большую кружку обеими руками. — Ты весь дрожишь. Может, налить тебе чего покрепче? — с беспокойством предложил Эрвин. — Я люблю чай. И, кроме того, от алкоголя я все равно не пьянею, — покачал головой мальчик. — Леви, пожалуйста, прости меня, — после длинной паузы проговорил Смит дрогнувшим голосом, — Тому, что я сделал, нет оправдания, я поступил чудовищно. Но можешь быть уверен, я никогда, никогда не сделаю тебе больно. Ты очень дорог мне, слышишь? И для того, чтобы быть рядом, тебе не нужно ничем ради меня жертвовать. А о том, что было с тобой тогда, ты можешь рассказать мне в любой момент, когда сам будешь готов. Я всегда выслушаю тебя, и можешь не сомневаться — ты больше не один, никогда не будешь один, я всегда буду рядом, — мальчик ничего не ответил и доверчиво положил голову ему на плечо, — И еще, обращайся ко мне по имени и на «ты», ладно? Мы же не в школе. — С тобой хорошо, — немного помолчав, прошептал Леви, и вся вина, сожаление и горечь, терзавшие Эрвина мгновение назад, тут же исчезли без следа — он не ощущал ничего, кроме абсолютного бесконечного спокойствия.