Освобождение

Сам не понимая, что между ними происходит, Эрвин впервые в жизни не стал терзать себя бесконечными сомнениями, чтобы допытаться до конкретного определения. Ему просто было так хорошо, как никогда прежде. Каждый день в школе они были учеником и учителем, ничем не выделяя друг друга среди прочих. Каждый вечер они были взрослым и подростком-бейбиситтером, дружелюбно и мило общавшимися за ужином. Каждый же раз, как Криста ложилась спать, Эрвин уже не мог сказать, кем они становились и чем занимались. Без дальнейших объяснений и лишних разговоров Леви оказывался у него на коленях и доводил его до сладостного исступления безудержными ласками, горячими поцелуями, едва сдерживаемыми стонами и собственным судорожным оргазмом, после чего молча растворялся в темноте за окном, пока Эрвин мастурбировал в душе. В этой ситуации явно было что-то запретное и порочное, но тот факт, что они не доходили до конца, не пересекали очевидную для обоих черту, давал Смиту бесценную возможность делать вид, что ничего аморального и в корне неправильного не происходит. Для него факт отсутствия непосредственного контакта гениталий и какого-либо проникновения спасал его от клейма извращенца, педофила, гомосексуалиста. Поэтому, когда в один из вечеров, проходивших по привычной схеме, Леви простонал ему в ухо свою просьбу, Эрвин сперва решил, что слух его подвел, но те же слова горячим шепотом прозвучали вновь. — Леви, я не… — он отчаянно замотал головой и отвел глаза от непривычно раскрасневшегося лица, на котором застыло безумно похотливое выражение. — Не бойся, у меня зубов там нет, не укушу, — ухмыльнулся мальчик, а потом опустился на бедра Эрвина и потерся о его член, чего не делал никогда прежде. С протяжным стоном добавил «пожалуйста», получив в ответ уже менее решительное «нет». Тогда Леви с нажимом провел ладонью по вздыбленной ткани на штанах Смита и принялся облизывать и оттягивать зубами мочку его уха, отчего обычно тот буквально сходил с ума. Но на этот раз даже в его сдавленном хрипе прозвучало все то же — «нет», — Тебе не будет неприятно, обещаю. Я подготовился, — с внезапной серьезностью убедительно проговорил Леви и, когда Смит все же встретился с ним взглядом, повторил в третий раз, изгибаясь и закусывая губу: «пожалуйста». С этими словами он осторожно взял в руки правую кисть Эрвина и с нескрываемым наслаждением принялся скользить языком по его пальцам, обильно смачивая их слюной и не сводя томного призывного взгляда с еще смущенного, но уже заинтересованного лица. Приняв неуверенность в глазах Эрвина за молчаливое согласие, он быстро расстегнул брюки, чуть приспуская их сзади вместе с бельем и, немного приподнявшись на коленях, положил его руку на свою ягодицу, обнимая того за плечи и ласково целуя в шею. По правде говоря, Смит в эти минуты сам себя не понимал. Просьба Леви не показалась ему противной или странной, напротив, ее исполнение было логичным следующим шагом. Но Эрвин не хотел шагать в том направлении. Или думал, что не хотел, потому что, уступив столь горячим и возбуждающим мольбам, он почувствовал, как внутри все задрожало от сладкого предвкушения. Под его влажной ладонью нежная гладкая кожа казалась обжигающе горячей. Он погладил небольшую аккуратную ягодицу, с легкостью умещавшуюся в его руке, и осторожно отвел ее в сторону, быстро скользнув мокрыми от слюны пальцами к заднему проходу. Аккуратно надавил на плотно сжатое кольцо мышц, чувствуя, как оно поддается и раскрывается, ввел одну флангу указательного пальца, начав массировать его изнутри и не отрывая глаз от лица Леви. Тот весь замер, прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям, с его приоткрытых губ срывалось неровное сбивчивое дыхание, руки почти неподвижно лежали на плечах Эрвина, лишь кончики пальцев то впивались в его кожу, то отпускали, легонько поглаживая. Таким сосредоточенным, чувственным и открытым Смит его еще не видел. Это чертовски возбуждало, сильнее поспешных жадных ласк, судорожных объятий и едва сдерживаемых криков. Чувствуя, как указательному пальцу становится легче и свободнее двигаться внутри, Эрвин добавил к нему фалангу среднего, продвинулся глубже, ощущая жар и тесноту, от которых голова шла кругом. Он погладил плотные гладкие стенки, ответившие легкой вибрацией, сопровождаемой тихим грудным «Ах!», которое издал вздрогнувший Леви. Смит задвигал пальцами сильнее, продолжая изучать отчаянно сжимавшее его тело, а затем начал совершать поступательные движения, одновременно разводя пальцы в стороны и надавливая на стенки. Леви прижался своим влажным лбом ко лбу Эрвина, его дыхание участилось, глаза зажмурились, и он подался бедрами навстречу ласкавшей его руке, насаживаясь глубже, двигаясь в одном темпе с сильными пальцами. Второй рукой Смит прогнул поясницу мальчика сильнее, заставляя его твердый член прижаться к своему торсу, и стал трахать его пальцами резче и быстрее, от напряжения сдвинул брови и поспешно облизнул пересохшие губы. Лицо Леви приобрело жалостливое скорбное выражение, складка между его бровей стала глубокой и отчетливой, он плотно сжал побелевшие губы, сквозь которые все равно слышался едва различимый скулеж. Отчаянно цепляясь за плечи Эрвина, он на секунду замер, дернулся на ввинчивающихся в него пальцах и прижался к широкой теплой груди, спрятав в нее лицо, трогательно всхлипывая и дрожа. Почувствовав, как только что изо всех сил сжимавшие его мышцы полностью расслабились, а на его животе, там, куда только что упирался член Леви, стало липко и влажно, Смит легко скользнул пальцами наружу и ласково потрогал мягкую горячую ягодицу. Второй рукой он провел по изгибу спины Леви снизу вверх, погладил по голове, убрал за ухо челку и невесомо поцеловал красную щеку. Ему захотелось сказать мальчику что-то очень интимное и безумно важное, но стоило ему разомкнуть губы, как тот поднял на него открытый прямой взгляд и сказал простое и тихое: «Спасибо». Потом отнял его правую руку от своего бедра и извиняющемся тоном проговорил: «Давай я вымою тебе руку?», на что Эрвин засмеялся и покачал головой, попытался вернуть Леви к себе на грудь и обнять покрепче, но тот встал, подтянул штаны, застегнулся и ушел так же, как во все предыдущие ночи до этого. Следующим вечером уговаривать Эрвина уже не пришлось, а еще через какое-то время он и вовсе стал просить этого сам, настолько приятно ему было смотреть на реакцию Леви. Привыкнув рефлексировать, он позже часто думал о том, насколько раздвигают его границы допустимого подобные ласки, но все же сумел вписать их в свою вселенную нормальности и гетеросексуальности, оправдывая себя тем, что он не делает ничего такого, что не мог бы делать с женщиной. Кроме того, занимается он этим преимущественно из альтруизма, порой совершая несколько странные с его точки зрения действия, чтобы сделать приятно дорогому человеку. Этим он успокаивал свою совесть до одного декабрьского вечера, когда все было точно так же, как обычно, за исключением реакции Эрвина на происходящее. В этот раз ему удалось нащупать внутри Леви особенно чувствительное место, вероятно, простату, от прикосновений к которой он начинал буквально трястись и хныкать, сосредоточенно насаживаясь уже на три крупных пальца, погруженных в него глубоко и трахающих его уверенными резкими движениями. Он в исступлении терся о торс Эрвина, выгибаясь все сильнее, руками поднимаясь по его груди к подбородку и губам, пока не взял его лицо в дрожащие ладони и не заглянул в глаза с мольбой и благодарностью во взгляде. Вскрикнув от очередного попадания по простате, он уставился во внимательно изучавшие его лицо голубые глаза и, прижимаясь ближе, выдохнул ошарашенное «Ах, Эрвин!», отчего у того будто что-то щелкнуло в голове, и он зашептал низким вмиг осипшим голосом: — Боже, Леви, я хочу тебя, Господи, я безумно хочу тебя. Хочу слышать, как ты произносишь мое имя, когда кончаешь. Хочу целовать, кусать, вылизывать твои губы. Хочу, чтобы сейчас ты сжимал внутри себя не мои пальцы, а мой член. Хочу, чтобы ты стонал и изгибался на нем, насаживаясь все глубже, пока я не окажусь в тебе целиком. Черт, да я ничего в жизни так сильно не хотел, как наконец по-настоящему выебать тебя, войти в твою тугую узкую задницу сильными резкими толчками, чувствуя, как она обхватывает мой член, засасывает все глубже, обдает своим жаром, сводит с ума теснотой. Хочу вколачиваться в тебя до тех пор, пока ты не кончишь громко и сильно, со стонами и криками, забрызгав себя, меня, все вокруг. И пока я не кончу в тебя. Леви, я так хочу кончить в тебя! — хрипло выстанывал Эрвин, не переставая трахать мальчика пальцами и снова и снова упираясь в его простату, хотя тот уже отчаянно взвыл от чересчур сильных ощущений и сотрясался в оргазме, даже не прикасаясь к своему члену. Как только он замолчал и упал на плечо Эрвина, тот вытащил из него руку и тут же обхватил ею свой член, который стоял колом и уже болел от нестерпимого возбуждения. Смиту хватило всего нескольких резких движений и, прижимая к себе все еще не отошедшего от оргазма Леви, он кончил, шумно вылизывая ему шею и повторяя «хочу тебя, хочу, хочу». После они долго сидели, прижавшись к друг другу и восстанавливая дыхание, а потом Леви сказал, не поднимая головы: — Я тоже хочу, Эрвин. Тебя. Всего этого. Всего, что ты описал. Но во мне есть еще кое-что помимо желания. Я не могу отделаться от ощущения, что если у нас будет секс, то он будет таким же, как тот, что у меня уже был. Не могу представить, что впускаю в себя член иначе, чем после побоев, с криками, болью и кровью. И тогда мне становится так страшно. Как будто из-за того, что меня уже взял он, я не смогу никогда отдаться тебе. Я не знаю, как прогнать из своей головы эти воспоминания. Ты же и сам говорил, нас создает прошлое, навсегда оставаясь неотъемлемой частью нашей личности. И тогда получается, что разрывающий меня хуй этого ублюдка мне никогда из себя не вырвать. — Маленький мой, ну что ты такое говоришь, — ласково приглаживая растрепавшиеся волосы Леви, сказал опешивший от услышанного Эрвин, — Прости меня, ладно? Я на самом деле очень хочу тебя, но только так, чтобы тебе было хорошо. Чтобы не было ни больно, ни страшно. И за те слова насчет прошлого тоже прости. Я сказал их тогда, не подумав. Они правдивы для меня, но не для других людей. Меня создал мой отец, да, но очень многие делают себя сами, как ты и сказал тогда насчет себя. — Вот только я соврал, понятно? Меня сделали мать, дядя, ублюдок-тренер, а теперь меня создаешь ты. И я так хочу оставить в себе лишь твой вклад, состоять только из тебя одного. А вместо этого я просто ебаная мусорка, в которую случайно попало нечто драгоценное — то, что ты ненароком обронил. — Эй, ну-ка хватит так себя называть, я таких слов в твой адрес слышать не могу. Ты сам по себе настоящая драгоценность. И только тебе решать, из чего и из кого состоять. Твоя жизнь в твоих руках, и, хотя прошлое не получится отменить или забыть, в настоящем его можно проработать и исправить, а его влияние на тебя — и вовсе уничтожить. — Эрвин, а ты сейчас лицемеришь, — Леви приподнял голову, не мешая осторожным поглаживаниям, и заглянул в голубые глаза, — Говоришь, что моя судьба в моих руках, а сам проживаешь совсем не свою жизнь. Я видел на твоем рабочем столе фото твоего отца. Ты одеваешься в точно такие же костюмы. Хотя у тебя отличное зрение, проверяя домашние работы, ты надеваешь очки для чтения в такой же оправе, как у него. На вопросы о своих взглядах и предпочтениях отвечаешь так, будто спросили о нем. — Леви! — Эрвин вскинул брови и перестал гладить волосы мальчика. Он услышал настолько глубинную и тайную правду о себе, что даже не знал, как реагировать, не понимал, что чувствует по этому поводу. — Не злись, прошу тебя, — испуганно пробормотал Леви, тычась макушкой в теплую ладонь Эрвина, силясь вернуть отнятую ласку. Смит оставался напряженным, но рука вновь стала перебирать черные пряди, — Я просто не мог не обратить на это внимание. Твой отец был учителем истории, и ты им стал. Он выглядел определенным образом, и ты подражаешь его внешности. Он растил тебя в одиночку, и ты сам справляешься с Кристой. Разве нет? — Да, — внезапно осознав, насколько прав мальчик, признал Эрвин. — Вот скажи, какое любимое блюдо твоего отца? — Тыквенный пирог. — Любимая книга? — Домби и сын, Диккенс. — Типаж женщин, которые ему нравились? — Светлые волосы, голубые глаза, невысокий рост… К чему эти вопросы, Леви? — Ты же и сам уже понял. А что любишь есть ты? Какая твоя любимая книга? Как выглядела твоя жена? — У меня нет ни любимой еды, ни любимой книги. А Мари была копией моей матери, если судить по фото, — бесцветным голосом произнес Эрвин, — Ты во всем прав, Леви. Но одного ты не знаешь — это я виноват в смерти своего отца. Он погиб 5 лет назад в аварии, а за рулем был я. Мы тогда ссорились из-за того, что я сообщил ему о своем разводе, и я отвлекся, не справился с управлением. Машина влетела в столб, и мой отец погиб. А на мне не было ни царапины. Так что перед тобой убийца, Леви. — Эрвин, я прошу тебя, не говори так, — мальчик смотрел на него глазами, полными сочувствия и нежности, его губы слегка дрожали, а пальцы слушались с трудом, когда он поднес ладонь к побледневшему и застывшему лицу Эрвина, попытался неловко утешить, приласкать, — Зачем ты взваливаешь на свои плечи такой груз вины? Та авария была случайностью. Ты ни за что не причинил бы зла своему отцу намеренно. И в наказание отрекаться от себя и жить так, будто у тебя нет собственных желаний, попросту глупо. Твой отец мертв. Это больно и печально, но это то прошлое, которое уже не изменить. А в настоящем ты можешь стать собой, можешь освободиться. И от вины, и от того, каким тебя хотел видеть отец, и от чего угодно другого. Кроме меня, — улыбнулся Леви, стараясь своей шуткой приободрить Эрвина. — От тебя я не захочу освободиться никогда, — слабо улыбнулся он в ответ и, прижав ладонь Леви к своим губам, с благодарностью поцеловал ее. Потом обнял крепче, сгреб в охапку на своих коленях и сказал, — Я постараюсь для тебя, мой хороший, правда постараюсь что-то изменить, понять, кто я, стать собой, а не своим отцом. Но мне нужно, чтобы и ты кое-что сделал для меня. Уничтожь то прошлое, что разрушает тебя. Расскажи мне, что с тобой произошло. Избавься от этого. Я слушаю тебя.