Освобождение

— Рассказать, что со мной произошло? — задумчиво повторил Леви, — Ну, я родился, — слегка усмехнувшись, пробормотал он, силясь отсрочить пугающее откровение, — Ладно, не смотри на меня так. Я правда не знаю, когда все это началось. Наверное, после смерти матери. Тогда дядя, бывавший в городе наездами, не знал, что со мной делать, и его друг, мистер Ури Райс, у которого была своя детская спортивная школа, предложил взять меня к себе. Он посчитал, что у меня есть потенциал, а дядя подумал, что полученные навыки пригодятся для дела, да и он доверял Ури. Я стал жить в доме Райса, занимался борьбой. Получалось у меня хорошо, я был выносливый и сильный, несмотря на низкий рост и маленький вес. В его доме так же жили Фарлан и Изабель — брат и сестра, дети экономки мистера Райса. Мальчик был моим ровесником и тоже занимался борьбой, а его младшая сестренка просто все время была рядом. И мы с ними очень подружились, впервые за всю жизнь у меня появились друзья, и это было просто охуенно, знаешь ли — быть кому-то нужным, не быть одному. С ними было весело, интересно и очень тепло. Я, наверное, считал их своей семьей. Фарлан тоже делал успехи, мистер Райс был доволен нами обоими, мы даже ездили на соревнования и занимали призовые места. Счастливое было время. А потом Ури умер. Школу он оставил моему дяде, ебаному Кенни, которому это на хер не упало. Он мог бы просто продать ее кому-то, кому не насрать, но почему-то не стал этого делать, а нанял человека, который стал заниматься всем тем, что делал раньше мистер Райс, и опять свалил в закат, делать бизнес. А у нас с Фарланом и другими ребятами появился новый тренер. Сначала мы просто считали его очень строгим и требовательным. Да, он был неприятным человеком, ему было лет 40, он был лысым и смуглым, с козлиной бородкой, морщинистым лбом, темными кругами под глазами и вечно недовольной рожей. Сильный был, как черт — с одного удара мог из любого дух выбить. Еще курил как паровоз, от него вечно несло табачным дымом. — Леви с отвращением передернулся, и Эрвин обнял его крепче, — Ненавижу, блять, этот запах. Короче, он постоянно на нас орал, пиздил нещадно, наказывал, ну, по классике — голодом, темным подвалом, коллективной травлей. Так он делал со всеми, но было у него и еще одно наказание, персонально для меня. Когда это случилось впервые, мне было двенадцать. Я его потом спрашивал каждый раз — почему я, чем я заслужил особое внимание. Он обычно в ответ просто давал мне пощечину. Но однажды все же ответил. Сказал, что все очень просто — остальные нормальные, обычные пиздюки, а у меня он увидел «шлюший блеск» в глазах. Сказал, только он взглянул в мое лицо, как сразу понял, что я похотливая маленькая дырка, так я на него похабно пялился. А еще говорил, что я ему противен до одури, что ему так погано от того, что приходится это делать, но я так напрашиваюсь, так соблазняю, что не оставляю ему выбора. В первый раз я так охуел, как никогда в жизни. Меня, знаешь, и раньше пиздили, мне не привыкать. Так что, когда он заперся вместе со мной в вонючем сыром подвале, мне было сперва просто обидно — я правда старался выполнить нужное упражнение, не отлынивал и не хамил, но тренер все равно решил, что я нарываюсь. Потом, когда он отпинал меня ногами, что было силы, стало немного страшно — подумал даже, что умру сейчас, так стало херово. Но вот когда он взял меня за волосы и запрокинул голову… я тогда даже не понял, что происходит. Почувствовал сначала отвращение, потому что он полез своими прокуренными пальцами мне в рот, заставляя открыть его, а затем запихнул туда свой грязный хуй и начал заталкивать его в глотку. Я уже решил, что он меня сейчас и правда убьет нахер, потому что я задыхался, а он держал меня за горло. Но он остановился, отвесил мне оплеуху и спросил, доволен ли я, получил ли, чего так просил. А потом сам себе ответил, что по моему развратному взгляду видно, что я не успокоюсь, пока он меня не выебет. Тогда он ткнул меня носом в пол, стянул штаны и вставил мне. Я заорал, а он сказал, что если продолжу нарываться, то он не остановится, пока не порвет меня в клочья, так, чтоб никогда не зажило. Войти у него получилось не сразу, он матерился и прикладывал больше усилий, давил сильнее и сильнее, пока боль внутри не стала для меня нестерпимой, как когда режут на живую. Видимо, он наконец вошел, потому что перестал вдавливаться и начал толкаться вглубь, и мне казалось, что я сейчас потеряю сознание, потому что боль от задницы продвинулась в живот, я весь скорчился и заплакал, а он схватил меня за горло снова, не давая вдохнуть, и говорил, какая же я грязная шлюха, как же ему отвратительно происходящее. Потом он задвигался быстрее, а в конце вынул из меня, опять поднял за волосы и дотрахал в рот. Все повторял, какой же я грязный урод, что он испачкал об меня свой хер, приказывал быстро все вычистить и вылизать. Когда он наконец закончил, я захлебывался и блевал, а он пинал меня снова и снова. За то, что плохо сосал, за то, что порвался, за то, что вынудил его все это сделать. Когда он ушел, я остался лежать лицом в своей блевотине, и было так хуево, как никогда раньше. Из голой задницы шла кровь, болело буквально все. Было холодно и так все равно, так пусто, знаешь, как будто из меня всю душу выдолбили. Не знаю, сколько так лежал — периодически отключался, да и темно было. Потом он вернулся. Я думал, что он будет делать это снова, пока я не умру. Но он велел мне подняться и идти в душевую. Стоял и смотрел, как я моюсь. Потом пообещал, что если кому скажу, то он станет делать это с Фарланом и Изабель. И добавил, что я пиздец какой грязный, что если в следующий раз я не буду чистым, то будет еще хуже. Не помню, как вернулся в свою комнату, но за окном вроде было темно, и я не мог думать ни о чем другом, кроме того, что будет следующий раз. Тогда я ничего уже не хотел, ничего не чувствовал, кроме боли и безнадеги. Взял и сиганул в окно. Помню, прыгаю и думаю — наконец освобожусь, Господи. Только этаж был второй, под окном росли кусты, и тренер нашел меня в них на утро. Я тогда только расцарапал лицо о ветки и понял, что никуда от него не денусь. Это продолжалось еще два года, со временем я научился готовиться, так что всегда был чистым, в рот стал брать глубже и легче, думал, он тогда будет ко мне добрее, и мне так будет менее больно. Но ему не хотелось чище и легче, ему всегда хотелось до рвоты и в кровь. Поэтому каждый раз он старался добиться своего, старался наказать меня так, чтоб неповадно было. Закончилось все внезапно — человек, которого нанял дядя, проебался, и школу пришлось закрыть. Тренер перешел работать в другое место, мать Фарлана и Изабель потеряла работу, и их семья переехала, а я просто остался со всем этим. Друзьям я ничего не говорил, все думали, что тренер просто избивал меня, как и остальных, такие у него были методы воспитания. Единственный, кому я сказал, это ублюдок Кенни. Он тогда приехал на блядское Рождество и забрал меня домой на пару дней. К нему приходили дружки, и все праздники бухали, как черти. Но дядя то не пьянеет, как и я. Так что однажды, когда все наебенились и спали, я подошел к нему и сказал, мол, так и так, тренер меня насилует, помоги мне. Но этот сукин сын рассмеялся и сказал, что я такая же шлюха, какой была моя мать, и что нехуй домогаться до мужика. Назвал меня педиком и отпиздил. А потом еще ожидал, что я на него работать буду. Ха, да пошел ты нахуй, Кенни. Собственно, это все, мистер Смит, конец. Леви замолк и устало закрыл глаза. Рассказ вымотал его сильнее, чем он рассчитывал. Казалось бы, нужно было просто поведать историю из прошлого, но ощущалось это не как воспоминание, а как возвращение. — Он остался безнаказанным? — мальчик вздрогнул и повернулся на голос, показавшийся незнакомым. Эрвин сидел неподвижно с закрытыми глазами, на плотно сжатой челюсти ходили желваки, а руки сильно сжимали Леви в объятиях. — Да, — тихо откликнулся мальчик и опустил глаза. Он почувствовал, как голова Эрвина тяжело опустилась на его плечо, и он едва ощутимо задрожал. Футболка в том месте, куда он уткнулся лицом, стала горячей и очень мокрой. Леви прижался к нему щекой и услышал тихие всхлипы, — Ты плачешь, потому что все это ужасно несправедливо? — Я плачу, потому что люблю тебя. Леви уже давно ушел, а Эрвин все не мог успокоиться. Непонятно, что он ожидал узнать, когда так настаивал на том, чтобы мальчик ему все рассказал, но услышанное его глубоко потрясло. Два года физического, эмоционального, сексуального насилия. Как маленький, одинокий мальчик с этим справился, как пережил подобное? У него в голове не укладывалось, как после такого можно жить обычной жизнью, ходить в школу, подрабатывать, общаться с людьми. Как можно начать доверять незнакомому чужому мужчине, проявившему к нему интерес, целоваться, сидеть на коленях, разрешать прикасаться к себе в местах, болевших и кровоточивших годами. Вспоминая свои сегодняшние слова, произнесенные в момент предельного возбуждения и выражавшие подавляемые прежде желания, он вновь принялся за самобичевание, уже вошедшее в привычку. Казалось, Эрвин и сам начинал скептически относиться к своим моральным страданиям, ведь, сколько он ни предавался чувству вины, сколько ни называл себя проклятым извращенцем, на следующий день он снова просыпался со сладостным томлением в груди, предвкушая вечерние ласки Леви. И, если бы Эрвин отважился быть с собой честным до конца, то понял бы, что и сейчас он продолжал желать овладеть мальчиком, даже после ужасающе подробного рассказа о его травматичном опыте. Эта мысль была новой, неожиданной и очень болезненной. Именно поэтому Смит вцепился в нее изо всех сил и терзал себя ею несколько долгих ночных часов, пока не уснул, едва почувствовав, что совесть умолкла.