Освобождение

— В смысле вы не отмечаете Рождество? — Ханджи выглядела предельно шокированной, — Это как так то? — Так уж повелось, — пожал плечами Эрвин, — Мой отец воспитывал меня вне религии. И я делаю так же, — объяснил Смит, с легкой досадой вспоминая слова Леви об отсутствии у него собственных убеждений. — Да и хрен с ней, с религией, дело-то в атмосфере, в ощущении чуда и праздника! Как ты можешь лишать ребенка такого счастья? — не унималась Ханджи. — Слушай, Эрвин, а может, сделаешь исключение? К нам придут доктор Йегер с женой и детьми, мистер Арлерт с Армином, только представь, в каком восторге была бы Криста — первое в ее жизни настоящее Рождество, с елкой, подарками и друзьями! Пожалуйста, приходите, — присоединился к уговорам Моблит. — Наверное, вы правы, ей бы очень понравилось, — неуверенно протянул Эрвин, — Но для меня вся эта праздничная мишура точно будет в тягость — в тридцать два уже поздновато открывать для себя рождественское волшебство. — Давай тогда мы просто заедем за Кристой завтра вечером, а утром вернем? Она же уже два воскресенья с нами провела, вспомни сам, как она просилась еще. А ты сможешь сколько угодно гринчевать в одиночестве, — рассмеялась Ханджи, и Эрвин поддался искушению. — Хорошо, как скажете. Но если вдруг она забеспокоится или что-то пойдет не так, звоните мне немедленно, ясно? Я приеду и заберу ее, — строго ответил он, и тут же угодил в объятия радостных Ханджи и Моблита. — Эрвин, спасибо! Криста будет пищать от восторга, гарантирую! — выпустив Смита, выпалила Ханджи. Потом глянула на часы и заторопилась, — Так, ладно, пора на уроки. И кстати, ты как перестал волосы назад зализывать и галстук с пиджаком носить, хоть на живого человека стал похож. Чего так удивляешься? Конечно, мы заметили, — и она, прихватив поддакивающего Моблита, рванула вперед, к своему кабинету. Эрвин остался стоять в коридоре, сам не зная, как так вышло, что он на все согласился. Наверное, подумал он, в детстве ему все же не хватало ощущения общности и веры в чудо, которое было у других детей, семьи которых отмечали Рождество. И ему хотелось дать дочери то, чего не было у него, даже если это шло в разрез с принципами воспитания его отца. Особенно поэтому. Да и он не мог не признать, что тревожность по поводу того, чтобы на время доверить Кристу другим людям, постепенно снизилась. Ханджи и Моблит действительно были хорошими людьми, девочка уже привыкла к ним и полюбила проводить с ними время. Первый раз отпустив ее к ним на пару часов в выходной, Эрвин весь извелся от беспокойства, но дочка вернулась такой счастливой, что в следующий раз он уже почти спокойно оставил ее в гостях на весь день. А сейчас речь и вовсе шла о настоящем празднике, где будут и Армин, и Эрен, и Микаса, с которыми Криста с удовольствием играла у миссис Кирштайн. Поэтому Эрвин с чистой совестью взял телефон и написал Леви: «приходи завтра в 19», успешно убеждая себя, что не ради этого согласился оставить дочь ночевать у чужих людей. — Я думал, ты не отмечаешь Рождество, — проговорил Леви, проходя в комнату и удивленно оглядывая накрытый стол. Эрвин не был особенно силен в кулинарии, поэтому праздничный ужин был весьма скудным — фрукты, сэндвичи да вино. Но неплохая сервировка и горящие свечи вместе с полумраком в комнате создавали особенную атмосферу. — А разве ты видишь здесь елку, гирлянды и украшения? — усмехнулся он, жестом приглашая Леви к столу. — Я еще не вижу Кристы, — настороженно откликнулся тот. — В отличие от меня, она сегодня празднует Рождество. Ночует у Ханджи и Моблита. — А что празднуешь ты? — Ты знаешь, — уклончиво ответил Эрвин, и мальчик слегка покраснел. Они сидели за столом напротив друг друга, неловко жевали не самое изысканное угощение, запивая его довольно приятным вином, и, казалось, оба не знали, что делать дальше. Тогда Эрвин молча встал и вышел в кухню, ловя на себе напряженный и непонимающий взгляд Леви. Когда он вернулся, в его руках был маленький страшненький кексик с воткнутой в него свечкой. Преодолевая охватившее его смущение, он хотел запеть, но получилось только зашептать «С Днем Рожденья тебя, с Днем Рожденья тебя, с Днем Рождения, Леви, с Днем Рожденья тебя». Он подошел, чувствуя себя ужасно глупо, и, заставив себя поднять глаза от мерцающего огонька свечки, заглянул в лицо мальчика. У Леви был вид совершенно пораженный и обескураженный. Его щеки пылали, рот был приоткрыт от удивления, глаза блестели и смотрели на Эрвина с выражением благоговейного трепета и восторга. Он весь замер и, казалось, даже разучился дышать. — Нужно задуть свечку и загадать желание, — мягко подсказал Смит. Мальчик зажмурился и послушно погасил огонек. Потом широко открыл глаза и внимательно разглядел кекс. — Скажи, ты испек его сам? Для меня? — догадался он. Эрвин смущенно кивнул. — Ты же в курсе, что для меня никто никогда такого не делал, и я не знаю, что дальше… — Дальше ты его съешь, — проговорил Смит и поставил тарелку перед именинником. Потом вернулся на свое место и с широкой улыбкой смотрел, как тот осторожно пробует свой первый праздничный торт, — Вкусно? — поинтересовался Эрвин, сомневаясь, что хорош в выпечке. — Я в жизни не ел ничего вкуснее, — честно ответил Леви, уплетая кекс. Когда он закончил, Эрвин подошел к нему, взял за руку, вывел из-за стола и подвел к книжному шкафу. Там, немного поодаль от остальных, стояла большая красивая книга в обложке темно-синего цвета, украшенной золотыми звездами. — Возьми, это подарок. Для тебя, — шепнул он, стоя за спиной Леви и наблюдая, как тот осторожно тянется к книге, берет ее с полки и видит название, написанное витьеватыми изящными буквами «Оскар Уайльд. Мальчик — звезда». — Это сборник сказок. Я знаю, тебе нравятся красивые волшебные истории. Ты всегда с интересом слушаешь, когда я читаю Кристе. — Мне же семнадцать, а не семь… Ты даришь мне детскую книжку? — с сомнением спросил Леви. — Не совсем, — осторожно начал Эрвин, — Ты спрашивал про мою любимую книгу. Я думал, что у меня нет такой, ведь я читал лишь то, что выбирал для меня отец. Но потом я вспомнил про нее. Отцу она жутко не нравилась. Подозреваю, что из-за скандальной репутации автора. Но я всегда ее обожал, — он слегка наклонился, почти касаясь губами уха Леви, взял его маленькую руку в свою и стал водить ею по обложке, чувствуя прикосновение бархатной ткани с прохладной позолотой букв, кончиками его пальцев перелистывая страницы с причудливыми иллюстрациями, — Посмотри, ее фактура сочетает гладкую холодность с шершавой рельефностью, рисунки заставляют сердце замирать от буйства цветов и фантастичности сюжетов. А сами истории, знаешь, они правда особенные, они трогают до глубины души, оставляя после себя таинственное горько-сладкое послевкусие. Она будто создана для тебя, Леви. — Почитай мне, — с легкой хрипотцой в голосе попросил тот. Обернулся, прижимая подарок к груди и глядя в лицо Эрвина сияющими глазами. Тот молча кивнул, подошел к дивану и сел, притягивая мальчика к себе на колени. Леви доверчиво положил голову ему на грудь и, разглядывая первую картинку, на которой был изображен заснеженный зимний лес с темным небом, с которого падала яркая звезда, начал слушать сказку. — Тебе понравилось? — наконец спросил Эрвин, прервав затянувшуюся паузу, возникшую после того, как он дочитал историю. — Понравилось, — тихо откликнулся Леви, проводя пальцами по открытой странице, с которой на него смотрело прекрасное лицо златовласого юноши с ясными голубыми глазами. Потом взял книгу из его рук, прикоснулся губами к обложке и отложил в сторону, — Спасибо, Эрвин, — он поднял на него влажные глаза, — Она волшебная. Ты волшебный. Мальчик-звезда, — и он дотронулся до щеки Смита невесомым ласкающим движением. Эрвин поймал его ладонь, впился в нее жадным поцелуем, чувствуя, как внутри все разрывается от отчаянной нежности. Леви вздрогнул, будто его обжег горящий взгляд Смита и прикосновения его губ, — Идем в спальню. Я хочу, чтобы ты взял меня. Он лежал перед Эрвином, такой маленький и хрупкий, почти сливаясь кожей с белыми простынями, и плавился под жаром ласкающих рук и целующих губ. Казалось, эти ощущения длятся вечно, уничтожая не только воспоминания о прошлом, но и само понятие времени. Своим большим горячим телом Смит накрывал вздымающийся от неровного дыхания бледный торс Леви, широкими ладонями гладил его узкие плечи, выпирающие ребра, крепкие бедра. Настойчивыми движениями разводил в стороны его худые дрожащие ноги и терся своим влажным твердым членом о нежную кожу на внутренней стороне бедра. Эрвин сходил с ума от желания, от того, как судорожно хватался за него Леви, выгибаясь навстречу твердой костистой грудью, цепляясь холодными руками за его плечи и шею, с громкими стонами отвечая на его глубокие, влажные поцелуи. Их припухшие покрасневшие губы словно не могли разлепиться, языки сплетались и расплетались, то ли в бешеном танце, то ли в отчаянной борьбе. Голова у Эрвина шла кругом, а тело начинало трясти от нестерпимой жажды обладания. Он наконец сумел оторваться от губ Леви. — Могу я? — хрипло спросил он, уставившись помутневшим взглядом в лицо мальчика. — Да, — тихо выдохнул он, — Только возьми там, у меня в кармане, — он шумно сглотнул, указывая пальцами на лежащие на краю кровати смятые штаны и перевернулся на живот, приподняв бедра на согнутых коленях. Эрвин послушно полез в неглубокий карман и достал оттуда тюбик со смазкой. Выдавил немного себе на ладонь и вернулся к Леви, мягко переворачивая его обратно, на спину. — Не хочу так, как…как у тебя было, — дрогнувшим голосом пояснил Эрвин, — Хочу целовать тебя, видеть твое лицо, знать, что тебе нравится. — Не сомневайся, с тобой мне понравится, — прошептал мальчик и широко развел бедра, подаваясь навстречу Смиту. Тот осторожно провел рукой между его ягодицами, обильно смазывая промежность. Погладил сомкнутое отверстие и проник в него ласкающим мокрым пальцем. Начал массировать медленно, аккуратно, бережно, постепенно добавляя второй палец, потом третий. Движения становились сильнее и жестче, вырывая у Леви громкие стоны, которые в конце концов сменились жалобными просьбами взять его. Эрвину самому до зубного скрежета хотелось этого, но, как бы мальчик не насаживался на его пальцы, как бы глубоко они не входили и как бы свободно не двигались, ему все казалось, что этого мало. — Пожалуйста, ради бога, Эрвин, сделай это, — простонал Леви, резко перестав извиваться на его пальцах, притянув его голову за взмокшие виски и посмотрев в затуманенные глаза прямым взглядом. — Я не могу, — признался тот, и его раскрасневшееся мокрое лицо исказилось от муки, — Хочу до умопомрачения. Но я не прощу себе, если сделаю тебе больно, — он наклонился и поцеловал худенькое плечо, будто извиняясь. — Не бойся, Эрвин, ты не сделаешь. Я готов. Возьми уже меня, прошу тебя, — твердо ответил тот. — Скажи, если станет неприятно, — попросил Смит и, аккуратно достав из Леви пальцы, смазал свой член и приставил чувствительную головку к приоткрытому входу, почувствовав, как отверстие отчаянно сжалось, — Расслабься, маленький мой, я сейчас, сейчас, — он задохнулся от нестерпимого жара, охватившего его всего, когда член начал потихоньку протискиваться внутрь. От мысли о том, чтобы резко войти до конца и задвигаться сильно и несдержанно, почти сносило крышу. Но он не отрывал напряженного взгляда от лица Леви, пытаясь уловить малейшие признаки дискомфорта. Однако, мальчик всем своими видом выражал сейчас бесконечное желание и острое наслаждение. По мере того, как Эрвин входил глубже, не в силах сдержать низких грудных стонов от сводящей с ума тесноты, Леви зажмуривался сильнее, открывал рот шире, кричал громче и сладостней, прижимался ближе, отчего дрожь его тела передавалась Эрвину. Войдя наполовину, тот на минуту замер, давая Леви привыкнуть к ощущениям. — Пожалуйста, продолжай, не останавливайся, — застонал тот, сам насаживаясь на член. — Не хочу, чтоб тебе было больно, — прохрипел Смит, но послушался и начал двигаться, толкаясь сильнее, едва в состоянии сдерживаться, — Боже, как же в тебе хорошо, — сипло прошептал он, чувствуя, что до оргазма осталось немного, — Тебе не больно, скажи мне, тебе хорошо? — Черт возьми, да, да, да, мне, блять, не хорошо, мне охуенно, — зарычал в ответ Леви и начал двигаться на нем резко и быстро, — Хватит сдерживаться, чертов Эрвин, выеби меня уже по-настоящему, прямо сейчас вомни в кровать, загони в мою задницу свой хуй по самое основание и вытрахай до сучьего визга! — с этими словами Леви обхватил свой член и стал отчаянно дрочить, отчего Эрвин потерял способность мыслить и сопротивляться. Хрипя, рыча и выстанывая нечто нечленораздельное, он схватился за бедра Леви с такой силой, что тот взвыл, толкнулся вперед до самого конца и начал трахать сжимающуюся задницу мощными, резкими, несдержанными рывками, двигаясь все быстрее, срываясь на крик, кончая внутрь и впиваясь зубами в напряженную шею Леви. Когда он пришел в себя, то услышал тихие всхлипы, мгновенно отрезвившие его и вернувшие силы в изможденное тело. Он вскочил с мальчика, принялся осматривать его, с ужасом замечая следы своих пальцев на бедрах и понимая — это точно будут синяки. На шее багровел след от его укуса, и он принялся зацеловывать его, силясь успокоить поврежденную кожу. Собравшись с силами, скользнул взглядом вниз, внимательно осмотрел влажные ягодицы и промежность. С облегчением вздохнул, увидев лишь следы смазки и спермы. Крови не было. Но, подняв глаза на лицо Леви, вновь напрягся и похолодел от страха — мальчик плакал. — Что с тобой, хороший мой? — спросил он взволнованным голосом, склоняясь над мокрым лицом, осторожно убирая с бледного лба прилипшие черные пряди, — Тебе больно? — тот не ответил, — Я напугал тебя? Я что-то сделал не так? Я… порвал тебя? Прости меня, Леви, прошу, пожалуйста, я не хотел причинять тебе боль, я хотел, чтобы тебе было хорошо, — он стал легкими поцелуями стирать слезы с его щек, пальцами поглаживать скулы, виски, уши. — Мне было хорошо, глупенький, — наконец откликнулся Леви и ласково улыбнулся, — Так хорошо, как никогда в жизни. Ну что ты так смотришь? Как будто не знаешь, как я люблю тебя, — Эрвин сжал мальчика в объятиях, притянул к себе и замер от ощущения бесконечного спокойствия и счастья, — Ну хватит, пусти, мне в душ надо, — спустя минуту зашевелился Леви и, высвободившись из его рук, вышел из комнаты. Эрвин блаженно закрыл глаза и было задремал, но при звуке тихих шагов быстро очнулся и слегка приподнялся на локте. — Эй, Эрвин, — тихо проговорил Леви, присев на краешек кровати спиной к нему и сиротливо пожимая узкими плечами, отчего сердце Смита сжалось от нежности и чувства вины, — Я ведь правда люблю тебя, слышишь? Я знаю, это звучит ужасно банально, и так наверняка говорят все маленькие шлюхи, которые оказываются в твоей постели, но я на самом деле люблю тебя, так сильно, так невыносимо, как никого и никогда, — он судорожно обхватил себя бледными ладонями, а потом обернулся и впился в лицо Эрвина затравленным, умоляющим взглядом, — Мне жаль, ты не представляешь, как мне жаль, что до тебя был этот уебок, тебе наверное ужасно противно, я бы так хотел, чтобы этого не было, но я не могу ничего изменить. Я бы так хотел, чтобы был только ты, только ты… — его голос сорвался, он отвернулся и хотел встать, но Эрвин быстрым движением схватил его за предплечье и с силой притянул к себе. — Леви, не говори так, прошу тебя, — горячо зашептал он, сжимая маленькое хрупкое тело своими большими теплыми руками, покрывая колючий затылок, тонкую шею, худые плечи поспешными поцелуями, — Ты совсем не шлюха, а то, что с тобой делал этот ублюдок… Я очень, очень сожалею, что тебе пришлось это пережить, и я так надеюсь, что не сделал того же, что делал он, прости меня, пожалуйста, прости, что напомнил тебе его, — Леви отчаянно замотал головой, прижимаясь губами к держащей его ладони и повторяя почти беззвучно «нет, это не так, нет», — Прошу тебя, Леви, не вспоминай о нем больше, забудь все это, уничтожь! Ведь с тобой теперь я, только я и никто другой, а я ни за что не сделаю тебе больно. Пожалуйста, не думай, что я учитель-извращенец, соблазняющий учеников и затаскивающий их в свою постель, все совсем не так! Со мной такое впервые, ты… ты правда особенный. У меня никого не было до тебя. Никого, кроме жены. И я никогда никого не хотел так, как тебя, не любил, как тебя. Маленький мой, хороший, любимый, прости меня, пожалуйста, пожалуйста, прости, — вместо ответа Леви повернулся к нему лицом и жадно, горячо, влажно поцеловал, отчего последние слова Эрвина слились в один протяжный низкий стон, руки сильнее прижали мальчика к себе, вновь вставший член уперся в его жесткое горячее бедро. Леви потянулся к нему слегка подрагивающими руками, начал с нежностью поглаживать бархатный влажный ствол, большим пальцем водить по сочащейся смазкой головке. Эрвин не выдержал, прервал поцелуй и, запрокинув голову, сдавленно застонал, закусывая губу и толкаясь бедрами в ласкающую руку. Не переставая водить ладонью по возбужденному члену, Леви другой рукой слегка надавил на широкую грудь, опрокинув Эрвина на кровать, а сам, целуя его твердый живот и мускулистые бедра, спустился ниже и, прежде чем Смит успел что-то возразить, с пошлым влажным звуком взял у него в рот. Плотно сжав губы, стал дразнящими быстрыми движениями водить языком по головке, обводя ее по кругу и заставляя Эрвина выгибаться и трястись, впиваясь обеими ладонями в черноволосую макушку, проникая глубже в горячий податливый рот. Леви не сопротивлялся, напротив, захлебываясь слюной и едва слышно хрипя, расслаблял горло, пытаясь полностью вобрать в себя крупный пульсирующий член. Его язык скользил по твердому стволу, а влажные покрасневшие глаза с жадностью наблюдали за бьющемся в сладкой судороге Эрвином, отчаянно трахающим его в рот сильными быстрыми толчками. Бурно кончая, Смит в последний момент отнял одну руку от его затылка и закусил ее, заглушая несдержанные, слишком громкие стоны. Его тело обмякло, он распластался на смятой постели, широко раскинув руки, и дал возможность закашлявшемуся Леви выпустить изо рта до невозможности чувствительный член вместе со слюной и спермой. Немного отдышавшись, тот чуть привстал на трясущихся коленях и, с тихим всхлипами облизывая соленые мокрые бедра Эрвина, принялся резко и жестко дрочить себе, кончил быстро и тихо, обессилено упал на его живот, прижимаясь красной горячей щекой к крепким рельефным мышцам. Ласково поглаживая взмокший колючий затылок, Смит по выровнявшемуся мирному дыханию мальчика понял, что тот заснул. Проснувшись посреди ночи от нестерпимой жажды, Эрвин с удивлением обнаружил, что Леви не было рядом. Он огляделся и, не найдя одежды мальчика, понял, что тот ушел. В полусне добрался до кухни, выпил воды и взглянул на часы. Было только два часа ночи, и Эрвин вернулся в пустую постель.