Освобождение

Солнечный свет, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, упал на лицо сонного Эрвина, и он невольно зажмурился, прикрывая глаза ладонью. Потом зевнул, потянулся и расплылся в широкой улыбке, вспомнив поистине волшебную рождественскую ночь. Он раскинулся на кровати и принялся вспоминать все, до мельчайших подробностей. Как Леви трогательно задувал свечку на кексе, с каким удовольствием ел его, в какой восторг привела его книга, как он внимательно слушал историю, а потом каким нежным и податливым был в постели. В ушах Эрвина еще звучали его громкие стоны, на губах остались следы поцелуев, руки помнили тепло и дрожь его тела. Почувствовав, как подобные мысли мгновенно вызвали сильную эрекцию, он поправил ноющий член и усмехнулся — так, как при одной только мысли о Леви, у него не стояло никогда. Даже в пубертате, когда он еще был подростком и ловил на себе взгляд прищуренных светло-зеленых глаз в раздевалке или в душевой, даже когда сильные руки открывали по ночам окно его комнаты, даже когда его касался… Майк. Чертыхнувшись, Эрвин нахмурился и разозлился на себя за то, что в мыслях всплыло имя, которое он старался забыть, время, которое он отказывался вспоминать, чувство, которого по официальной версии истории его жизни не было. Член все еще стоял, и Смит подумал, что этот Аккерман был той еще виагрой, потому как настолько неубиваемый стояк ему раньше казался хвастливой байкой, рекламным трюком, фантастическим элементом из бульварных романов. Со смесью стыда и сожаления он вспоминал, какой унылой и однообразной была его половая жизнь прежде, сколько скандалов закатывала по этому поводу Мари, в какое отчаяние его ввергал многолетний бесконечный путь к родительству. Он провел рукой по помрачневшему лицу и будто снова услышал спиртовой запах медицинских кабинетов, ощутил унизительные врачебные манипуляции, пережил мгновения беспомощности при виде заплаканного лица Мари с очередным отрицательным тестом в руках. Он сел на кровати и встряхнул головой. От воспоминаний о семейной жизни эрекция бесследно исчезла. Сейчас для него было так удивительно, что он даже не понимал в то время, насколько был несчастен. Жизнь как бесконечный неоплатный долг адски выматывала, постоянное следование правилам, попытки заслужить одобрение отца, стать в собственных глазах достойным человеком — все это тисками сдавливало горло, не давая вдохнуть полной грудью. А он так привык к этому ошейнику морали и нравственности, что в конце концов вовсе перестал его замечать. Он неосознанно коснулся рукой шеи, как бы убеждаясь, что этого орудия пыток больше на нем нет — сорвал бледной худой рукой несовершеннолетний мальчик с холодными серыми глазами. Раздался стук в дверь. Быстро надев спортивные штаны и домашнюю футболку, Эрвин пошел открывать. На пороге стояли улыбающиеся Ханджи с Моблитом и сияющая Криста, бросившаяся ему на шею с воплями о том, как она скучала. — Я тоже скучал, малышка, — ответил он, обнимая дочь, и поприветствовал гостей. Прошел в комнату, приглашая всех войти, и заметил, что не убрал вчера со стола. На нем, помимо остатков фруктов, стояло вино и два бокала. — Ого, мистер Смит, а ты времени даром не терял! — тоже заметив следы вчерашнего праздника, протянула Ханджи, — Где же эта прекрасная незнакомка, твоя тайная пассия, с позволения сказать, твое рождественское чудо? — Где было, там уже нет, — шутливо ответил Эрвин, стараясь не выдать своего волнения. — Ну и скрытный же ты тип, Эрвин. И зануда, — разочарованно откликнулась она, — А мы, кстати, замечательно провели время, правда, Криста? — О, да, папочка, это был лучший день в моей жизни! Оказывается, я обожаю Рождество! Было так здорово, так весело, ты даже не представляешь! — тут же затараторила девочка, которой явно не терпелось поделиться впечатлениями, — Мы с Эреном, Армином и Микасой… — Чуть не повалили елку и почти разнесли весь дом, — смеясь, закончил за нее Моблит. — Серьезно? Боже, ребята, простите за неудобства, — обеспокоенно проговорил Смит и обратился к дочери, — Криста, неужели ты безобразничала и не слушала взрослых? — Папа, ну кому ты веришь! — закатила глаза девочка, — Дядя Моблит такой врунишка, Санта зря принес ему подарок. А мне не зря, не зря, не зря, — она закружилась на месте, что-то ища. Ханджи протянула ей большую красивую куклу, — Вот ты где, Мари! — всплеснула руками Криста, — Смотри, что принес мне Санта! Зря мы с тобой раньше не ставили елку и не оставляли ему угощение. Правда, Мари чудесная? И она так похожа на меня! — девочка подняла куклу повыше, давая Эрвину рассмотреть ее золотистые локоны и голубые глаза. — Правда, она такая же красавица, как и ты, — напряженно согласился Смит и настороженно вгляделся в беззаботные лица коллег, пытаясь как можно спокойнее задать разрывающий его встревоженное сознание вопрос, — Ты сама дала ей имя? — Да! Я назвала ее в честь мамы, — очень серьезно ответила девочка, — миссис Зоэ сказала, что это очень хорошая идея. А еще она сказала, что мама на самом деле не умерла, а стала моим ангелом-хранителем, и что мне нужно всегда-всегда о ней помнить и любить ее. И еще, что я совсем ничего о ней не знаю, а знать надо все, причем обязательно. — О, миссис Зоэ уделила много внимания этому вопросу, — ледяным тоном сказал Эрвин, глядя на смутившуюся Ханджи. — Да, мама как-то очень прониклась этой темой, — промямлила она, беспомощно глядя на Моблита. — Эрвин, извини, пожалуйста, мы, наверное, лезем не в свое дело, и это слишком личное, — пришел ей на помощь Бернер. — Криста, дочка, пойди познакомь Мари с другими игрушками, ей наверняка хочется с ними подружиться, — с натянутой улыбкой произнес Эрвин и, как только девочка вышла из комнаты, спросил у неловко переглядывающихся гостей, — Всего один вопрос — как в рождественский праздничный вечер в светлой голове уважаемой миссис Зоэ возникла идея обсудить с моей дочерью факт ее сиротства? — Черт, Эрвин, там все как-то само собой получилось, — с искренним сожалением начала Ханджи, — Понимаешь, Криста просто спросила, почему мы так радуемся Рождеству, и мистер Арлерт ответил, что это потому, что родился Христос, который спас людей от смерти, и теперь все люди, даже умирая, остаются живыми. И привел в пример родителей Армина и Микасы, которых уже нет на этом свете, но их души всегда рядом. И мама вмешалась, сказала, что дети и в себе несут память о родителях, попросила ребят рассказать, что они знают о них, и Микаса с Армином вспоминали всякое, а Криста сказала, что ничего не знает. И мама удивилась, а потом дети стали разбирать подарки, и мы решили подарить Кристе эту куклу, а она не знала, как ее назвать, и мама предложила это имя и сказала, что они похожи, и вообще, она не имела в виду ничего плохого, — слушая все эти торопливые бессвязные объяснения, Смит успел сто раз пожалеть о том, что отпустил дочь на Рождество к этой неуемной старухе, миссис Зоэ. Он был вне себя от возмущения и тревоги. — Все ясно. Ханджи, я правда очень благодарен вам за то внимание, которое вы уделили моей дочери, и спасибо вам за подарок, но, знаешь, больше, пожалуйста, не просите меня отпустить ее к вам, — сурово произнес он. — Эрвин, погоди! Не надо так, — взволнованно вмешался Моблит, — Нам очень, очень жаль, что миссис Зоэ подняла болезненную для тебя тему, но, прошу, не лишай нас возможности проводить время с Кристой, мы очень ее полюбили, и ей с нами действительно хорошо! — Я ее отец, и я решу сам, что для нее хорошо. Так же, как и то, о чем ей следует знать, а о чем — нет, — отрезал Смит. — То есть ты считаешь, что это нормально — лишать девочку любой информации о матери? Кроме имени, она не знает вообще ничего! Это все очень странно выглядит, Эрвин. Криста не может сказать, где вы жили раньше, как выглядела ее мать, кем она вообще была. Как так вышло, что у вас в доме нет ни одной ее фотографии? — не сдержалась Ханджи. — Вы расспрашивали мою дочь о нашем прошлом? Об этом вы весело болтали, катая ее на каруселях и угощая мороженым? — пришел в бешенство Эрвин, — Вы не думали о том, что мне может быть больно вспоминать жену? Может, вы знаете, при каких обстоятельствах ее не стало? Знаете, каково это — остаться один на один со своим горем, с младенцем на руках хоронить любимого человека? У вас же был такой опыт, да? Это дает вам право судить меня! — Боже, Эрвин, прости, пожалуйста, — не на шутку испугавшись, пробормотала Ханджи. — Да, прости нас, слышишь? Мы были не правы. Мы больше не полезем к Кристе с расспросами. Никогда не поднимем эту тему, я обещаю. Не исключай нас из ее жизни, прошу. Мы с ней уже договорились, что в следующее воскресенье снова увидимся, — горячо воскликнул Моблит, с мольбой глядя на Смита. — Ребята, я ничего не имею против вас. И против вашего общения с моей дочерью тоже. Но при одном условии — с миссис Зоэ я ей общаться запрещаю. Мне не нравится, как она влияет на моего ребенка. — Да, без проблем, мы поняли, — быстро согласился Моблит, предупреждающе ухватив за запястье Ханджи, собиравшуюся что-то возразить, — Прости еще раз. Мы, пожалуй, пойдем. Счастливого Рождества! Оставшись один, Эрвин заметался по комнате. Чертова миссис Зоэ успела порядком ему надоесть. Наверняка после беседы с ней Криста начнет задавать новые вопросы о матери. А он понятия не имеет, что ей отвечать. Не надо было подпускать к девочке чужих людей. Но и отгораживаться от них теперь — значит вызывать еще больше подозрений. Сколько они здесь продержалась, четыре месяца? Уезжать сейчас было слишком рано, опять же, это привлекло бы лишнее внимание. В дверь снова постучали. Эрвину ужасно захотелось сделать вид, что его нет дома, не открывать, никого не впускать в их с дочерью зыбкий мирок, который и так уже трещал по швам. Но он пересилил себя и, распахнув дверь, увидел перед собой Леви. Мальчик испуганно отшатнулся, заметив по напряженного лицу Смита, как тот взбешен. — Прости, я не вовремя? — стушевался он. — Нет, заходи, — не зная, что сказать, ответил Эрвин. — Я просто подумал… Мне хотелось к тебе. Но я могу уйти, извини, я не должен был приходить без приглашения, — замялся он, стоя в прихожей и не зная, куда себя девать. — Тебе не нужно приглашение, я всегда жду тебя, — смягчился Эрвин. С появлением Леви ему сразу стало немного легче, как будто тот поддержал его одним своим присутствием. Убедившись, что Криста еще в детской, он быстро привлек мальчика к себе и с нежностью поцеловал. Прижал его голову к своей груди и постоял так пару мгновений, чувствуя, как раздражение и беспокойство отступают. — Что случилось? — осторожно спросил Леви. — Криста вернулась от Ханджи с Моблитом, и выяснилось, что миссис Зоэ расспрашивала ее о матери. А я ничего о ней не говорил. И теперь я одновременно взбешен вторжением в наши личные дела и не знаю, что отвечать дочери на вопросы, которые у нее неизбежно возникнут, — ответил он почти неосознанно, сказав все, как есть. — Вот же старая сука, — выругался Леви, заставив Эрвина улыбнуться, — Хочешь, я поговорю с Кристой? — О чем? — удивленно вскинул брови Смит. — О матери. У меня же тоже ее нет, и я о ней мало знаю, но вопросов у меня не возникает, — растерянно ответил мальчик. — Попробуй, — пожал плечами Эрвин. И, перед тем как отпустить мальчика к Кристе, вновь приник к его губам, не в силах отказать себе в желании урвать еще немного ласки. День прошел на удивление быстро, Леви с девочкой увлеченно играли, смотрели мультики и читали. Эрвин тоже участвовал в их играх, но к вечеру все равно сел за работу, проверяя тесты, сданные учениками перед каникулами. — Мистер Смит, а где же ваши очки для чтения? — лукаво улыбнулся Леви. — Надоело притворяться, что они мне нужны, — признался Эрвин и продолжил чтение. Уложив Кристу спать, он отметил, что девочка больше ни разу не вспоминала о матери. Неужели Леви одним разговором решил эту проблему, грозившую Эрвину многими неприятностями? Подойдя к мальчику, сидевшему на диване с какой-то книгой в руках, он обнял его за плечи и спросил: — Что такого ты сказал Кристе, что у нее не осталось вопросов? — Правду, Эрвин, — откликнулся Леви, — Я сказал, что не важно, кем была ее мама. Кем она работала, чем интересовалась, к чему стремилась. Она просто была, просто родила ее и просто очень, очень ее любила. И эта любовь будет с ней всю жизнь, а все остальное не имеет значения. — Ты чувствуешь так сам? — тихо спросил Эрвин. — Я хочу в это верить. Каникулы пролетели быстро. Вскоре Эрвин вновь вернулся к привычному ритму жизни, состоявшему из школы, проверки тестов и домашних заданий дома, пока Леви проводил время с Кристой, и долгих и чувственных занятий любовью, ради которых вообще стоило просыпаться в новый день. Смит осознавал отчетливо — он был по-настоящему влюблен, и это заставляло его чувствовать себя таким живым, таким счастливым, как никогда прежде. Он закрывал глаза перед сном, и думал о Леви, едва успевал размежить веки с утра — вновь мысли лишь о нем. Увидит его в школе, такого отстраненного и безразличного, и невольно улыбнется, зная, что вечером от его холодности не останется и следа. Встретит его дома, наводящего вместе с Кристой столь важную для него чистоту или добросовестно развлекающего вверенного ему ребенка, и тихонько вздрогнет, понимая, что еще пару часов, и можно будет наконец прикоснуться к нему. А потом, когда Криста уснет, застанет его что-то читающим на диване, подкрадется сзади, подхватит на руки и утащит в спальню, чтобы наслаждаться им столько, сколько тот позволит. Эрвин быстро понял — насытиться им было невозможно, сколько бы он ни целовал Леви, губы продолжали изнывать от жажды, сколько бы ни сжимал в объятиях, казалось, что мальчик вот-вот выскользнет и исчезнет, сколько бы ни находился в нем, сходя с ума от удовольствия, стоило выйти, и он ощущал себя растением, с корнем вырванным из родной почвы. Воскресные же дни, когда Криста отправлялась в гости, и вовсе были для Эрвина настоящими праздниками. Леви приходил сразу же, как только машина Моблита скрывалась за поворотом, Смит открывал дверь, и мальчик набрасывался на него прямо в прихожей, впиваясь в его губы так жадно, словно они провели раздельно не одну ночь, а целую вечность. Дальше могло происходить что угодно, не существовало рамок и правил. Эрвин мог подхватить Леви под бедра, припечатать к стене и немедленно овладеть им, даже не дав разуться. Мог повалить на пол, не обращая внимания на твердость холодного пола. Мог дотащить до дивана или же разложить на обеденном столе. Заканчивалось все обычно в спальне, куда они добирались уже после нескольких оргазмов, порядком изможденные, но все еще не окончательно успокоившиеся. После, когда пелена похотливого безумия все же спадала с их глаз, они принимали душ, обедали и валялись на кровати или диване, что-то смотря или читая. В один такой момент Эрвин обратил внимание, что Леви почти закончил читать книгу, что была у него в руках всю неделю. Он увлеченно дочитывал последние страницы, лежа на животе в одной рубашке Эрвина, которая на нем смотрелась, будто туника или даже платье, и, опираясь щекой на согнутую в локте руку, болтал ногами в воздухе. — Что ты читаешь? — спросил Смит, откровенно им любуясь. — Да вот, нашел у тебя любопытную книжечку. Не иначе, как твоя автобиография, — хитро сощурился Леви, показывая ему обложку. Эрвин вздрогнул, изменившись в лице — это был Набоков, «Лолита», — Ну чего так испугался, Гумберт Гумберт? — Ты правда так считаешь? Видишь меня таким? — непослушными губами задал Эрвин вопрос, который волновал его с первого дня, как он увидел Леви. Случайно или нет, но мальчик сейчас попал в точку. Смит на самом деле боялся, что его чувства, мысли и поступки идентичны переживаниям этого героя. Он тоже любил литературу, увлекался рефлексией, искал оправдания своим преступлениям и своей страстью искалечил жизнь ребенку. Эрвин не раз сравнивал себя с этим персонажем, но все же отказывался верить, что он такое чудовище. — Боже, ну конечно нет, — беззаботно расхохотался Леви, — Посмотри на себя, ну какой из тебя Гумберт. Да и я, знаешь ли, не Ло-ли-та, — он произнес имя так, как было описано в книге, перекатывая его на кончике языка, дразнящими игривыми движениями касаясь то неба, то губ. Мгновенно заглотив приманку, Эрвин ухватил Леви за оголенные плечи, видневшиеся из слишком широкого для него ворота рубашки, притянул к себе и вобрал в рот шустрый нахальный язычок, продолжавший вызывающе брыкаться. С силой прижав его своим языком, Смит вовлек мальчика в длинный влажный поцелуй, а сам в это время начал гладить острые колени, поднимаясь пальцами по бедрам выше, оглаживая аккуратные обнаженные ягодицы, сжимая их своими сильными пальцами. — Ну что же ты хулиганишь, скажи на милость? Чего добиваешься? — ласково спросил он, прервав поцелуй, чтобы отдышаться. — Известно, чего, — усмехнулся Леви, а потом наклонился к нему и шепнул в самое ухо, — Мистер Смит, сэр, будьте так любезны, трахните меня, пожалуйста, еще разочек. — Ну разве я могу отказать такому вежливому мальчику? — сипло пробормотал Эрвин и немедленно выполнил просьбу.